О наших днях

I.

Душа исполнена тревоги и сомнений…

Все в ней сплелось в плотный узел кошмарных переживаний, рождающих чувство гневного негодования, вслед за которым наступает полоса невольной спокойной «резиньяции». И тогда, в эти редкие минуты относительного душевного покоя, мысль обращается к творению одного из величайших мировых поэтов и вместе с ним вопрошает:

Кто жизни выяснит неясное стремленье?
Кто стройно выразит нестройный жизни ход,
Хаос разрозненный к единству призовет
И разрешит в аккорд торжественного пенья?…

И сказанное здесь о жизни вообще относится целиком к русской революции: кто, в самом деле, «стройно выразит ее нестройный ход?»

Нам, современникам, — участникам и зрителям развертывающихся с молниеносною быстротой событий — сделать это сугубо трудно. Наша революция, подобно всякой революции, выявила самые противоположные элементы человеческой души, человеческих деяний; геройство и низость, благородство и пошлость, творческое и разрушительное, положительное и отрицательное скрещиваются и переплетаются в ней, заставляя нас то восхищаться, то возмущаться отдельными моментами ее. Сейчас возмущение взяло у многих верх над восхищением. И это законное, здоровое чувство ищет опоры у разума. Что ж говорит нам разум? Готов ли он скрепить наш моральный приговор или, наоборот, он отвергает его, как результат пристрастной, недомысленной оценки всех устремлений и возможностей русской революции?

«Объективный», всеисчерпывающий ответ на это даст История. Мы же, — очевидцы и участники того, что творится сейчас на Руси, — вольны делиться лишь своими думами и сомнениями, неизбежно «субъективными», основанными на предпосылках нашего понимания заданий и тенденций русской революции.

Началась она блестяще. И показалась многим, какою то, волшебною сказкой. Думалось, что сказкой так и останется она до конца. В чаду увлечения и ослепления эффектным началом революции было забыто, где, в какой стране и при каких условиях произошла она. — В стране многовекового рабства и гнета, многовековой нужды, многовековой тьмы; в стране с многомиллионным, разноплеменным, разноязычным и разноверующим населением; в стране, исполненной сословных, классовых и национальных противоречий; в стране, где массы почти сплошь (70%) безграмотны, экономически неразвиты, политически невежественны. Скованные железным кольцом самодержавия, скрепленные воедино чисто механически, они, — когда разбились цепи, рассыпались в прах оковы, — почувствовали себя стихией. И стали действовать, как взбунтовавшаяся стихия: быстро усваивали упрощенные лозунги и грубые, примитивные формы политической борьбы.

К вековому наследию «старины» пришло на помощь и ближайшее прошлое — трехлетняя война, сыгравшая колоссальную роль в психологии широких масс: она и объективно, и субъективно способствовала интенсивному выявлению отрицательных сторон русской революции, усугублению ее противоречий и ошибок.

И все-таки сквозь толстый слой этих ошибок и противоречий нетрудно разглядеть’ подлинный лик русской революции. Он может быть очерчен двумя-тремя словами: воля к всестороннему раскрепощению трудовой России и воля к демократическому миру — вот основная тенденция нашей революции. Всё, что способствовало и способствует внедрению в жизнь этой именно тенденции, положительно; все, что идет вразрез с нею, мешает ее осуществлению или искажает и извращает задачу революции, — отрицательно.

Идет вразрез — старая, помещичья и quasi-буржуазная Россия; мешает и искажает — Россия темная, политически невежественная. Но не только она. А и многое другое. В том числе наши собственные политические грехи — крупные, отчасти неисправимые, «смертные» грехи.

Первый из них — грех многоговоренья.

 

II.

Десять месяцев Россия истекала словами, была затоплена резолюциями, задыхалась в атмосфере, отравленной словопрениями.

Мы долго, слишком долго молчали — с намордниками на устах, с петлею цепких рук, схвативших нас за горло. На душе бурлили страсти. В мозгу роились мысли. И слова — телесный образ одолевавших нас эмоций и идей — незримою толпой теснились в груди, рвались наружу, искали выхода.

Пробил давно желанный, благословенный час. Путы сброшены. Намордники сорваны. И полились слова. Вольные, красочные, животворящие. Русь, вековая молчальница, заговорила. Заговорила полным голосом, смело, властно, на весь мир.

«В начале было Слово. И слово было Дело».

Такими же были и наши слова в первые дни, в первый — пусть даже и во второй! — месяц Великой русской революции. В них чувствовалась могучая творческая сила. Ибо они будили мысль, волновали совесть, стимулировали волю, влекли воскресшие сердца друг к другу, роднили их в едином, стремительном порыве к строительству новой прекрасной жизни.

Но…

Умерло лето. Кончена сказка.

И она неминуемо должна была кончиться. Ибо революция есть революция, а не волшебный отрывок из Шехеразады. Свобода, рожденная в стране векового рабства, вековой нужды и векового невежества, — меч обоюдоострый, палка о двух концах, первоначальный хаос, из которого лишь делом — неустанным и напряженным — может и должен возникнуть свет. Безумцы и слепцы, Маниловы и Панглоссы хотели только роз. О розах лишь мечтали. Но вместе с розами пришли шипы и тернии.

Распустился чертополох. Густыми порослями пошел бурьян. Итоги прошлого бешеным потоком ворвались в настоящее и затуманили будущее. С низин жизни и человеческой души — пришибленной, обесчеловеченной — поднялись иррациональные, темные силы. Заговорили «духи земли», исполненные жажды удовлетворения и мщения. Сказку сменила История, неумолимая в своих требованиях, неизменная в своей закономерности, всегда бесстрастная, «к добру и злу постыдно равнодушная», всегда готовая и взметнуть человечество на высоты, озаренные солнцем Правды, и ринуть его в бездну порока и Кривды.

Ясный лик Революции омрачился. Исказился. Звериное стало побеждать человеческое. Разруха оттеснила строительство. Организация уступила место дезорганизации. Единение «живых сил» страны заменилось распадом. Многоначалие неизбежно стало вырождаться в безначалие. Страшное слово «Анархия» пронеслось по лицу всей русской земли. Оно пестрит на страницах периодической прессы — не только буржуазной. Оно пестрит в умах — не только обывательских. Оно из грозного призрака претворилось в живой, конкретный факт…

Поблекли все слова: полиняли, выдохлись. Властные и действенные в начале революции, они беспомощно сейчас повисли в воздухе, не претворяясь в дело. Нет в них ни силы зажигательной, ни красоты одухотворяющей. Те же по звукосочетанию, но физической природе своей, они точно охолощены: стали бестонными, лишились внутреннего содержания. Отлетел их дух живой. Бескровные, зачастую пресные, тягучие, они уж мало кого трогают: влетают в одно ухо и вылетают в другое, не оставляя почти никакого следа. Нет, впрочем, след остается — ощущение нудной истомы и раздражения. Это уж не слова, призывающие к действию и вдохновляющие на подвиг, а пассы гипнотизера, рождающие толпы обезволенных, омеряченных людей.

А мы все говорили, говорили, говорили. И договорились… до нового выступления большевиков.

 

III.

Даже в минуты наиболее резких, острых конфликтов с политическим противником надо уметь подняться на должную высоту и оценить, возможно, спокойнее, всю совокупность тех реальных условий, на фоне которых этот противник развертывает свою деятельность, черпает силы, создает себе успех — пусть временный, пусть преходящий, но все же успех.

Для нас идеология большевизма утопична, сплошь соткана из элементов фанатического доктринерства, недооценки и переоценки объективных данных русской действительности. По-нашему, тактика большевиков чревата грозными, в смысле реставрации, возможностями и перспективами, гибельна и потому преступна.

Все это так. И тем не менее широкие трудовые слои русского населения заворожены, в известной мере, и идеологией и тактикой большевизма. «Рассудку вопреки», но все ж заворожены. Ибо большевизм действует не «наперекор стихиям», а как раз наоборот: в духе «стихий» — ими он живет и дышит, ими питается, им потакает, их волю хочет утвердить. Он — по существу демагогичен, а демагогия — другой из смертных грехов революции, и этот грех органически интимно связан с грехом многоговоренья.

Нет демагогии de facto беспочвенной. Успех ее коренится субъективно в психологии масс, а объективно в тех фактах, которые создавали, создают, поддерживают и взвинчивают эту психологию. Такими фактами обиловала дореволюционная, царская Россия. Число их возросло, а качество повысилось в России пореволюционной, республиканской. Была война и связанные с нею многочисленные тяготы. Война осталась, тяготы усугубились. Была хозяйственная разруха. Она с каждым днем дает о себе чувствовать все сильнее и сильнее. Был произвол, веками узаконенный, традицией освященный. Стала нарастать анархия: самоуправство, самосуд — по существу, тот же произвол, только бессистемный, распыленный. Была надежда на просвет; она, с началом революции, загорелась в сердцах ослепительно-ярким пламенем, но вскоре стала меркнуть «в бездействии пустом».

Надо было налаживать общегосударственный механизм, а мы спорили о характере и конструкции центральной власти.

Надо было организовать работу на местах, дисциплинировать население в сознании не только прав его, но и обязанностей, а мы занялись разработкой формул, определяющих взаимоотношение между властью центральной и местной. Надо было спешить с удовлетворением ближайших, каждодневных нужд населения, а мы исходили энергией в борьбе за гегемонию в многочисленных комитетах, запутавшихся окончательно в понимании и квалификации своих прав и полномочий. Надо было торопиться с созывом Учредительного Собрания, а мы все медлили в целях собрать его при наличии каких-то «идеальных» условий, теряя силы и авторитет в заседаниях то Московского, то Демократического Совещания, то Предпарламента.

А время между тем шло. Злободневные вопросы оставались нерешенными, чаянья неудовлетворенными. Объективное положение вещей не улучшалось. Субъективное отношение к ним обострялось. Недовольство росло. Нетерпение и раздражение повышалось. Чувствовалась потребность в героических мерах. Часть населения усмотрела их в корниловщине. Но корниловщина сорвалась, подливши масла в огонь большевизма. Последний поднял голову и вновь стремительно несет нас в объятия корниловщины. Оба они, — и большевизм и корниловщина, — конечно, плод демагогии. Но демагогия эта, повторяю, питается реальными условиями нашей действительности. И в сложном переплете этих условий колоссальную роль играет психология масс — психология примитивная, мало просветленная лучами сознания, исполненная подпочвенных, иррациональных переживаний и вожделений.

Но демагогия демагогии рознь. Правда, все виды ее отмечены одной и тою же печатью — печатью бессознательного или сознательного политического авантюризма, рассчитанного на быструю воспламеняемость и легкую горючесть того «живого материала», который всюду и всегда был подлинным творцом истории. И тем не менее худшим из видов демагогии является тот, который сейчас практикуется во всю. Я имею в виду привычку замалчивать ошибки, недочеты и явственно-неприглядные, отрицательные черты так называемой «революционной демократии».

«Революционная демократия» стала каким-то фетишем. В отношениях к ней установлено священное «табу», особого рода неприкосновенность, в основе которой лежит трусливая готовность все оправдывать, все прощать, все разрешать. Это безумно. И там, где нужно беспощадно бичевать, там нет и не должно быть места ни оправданию, ни прощенью.

Революционная демократия, волею исторических судеб, стала героем переживаемого нами момента. И поскольку революционной демократии дано творить историю, творить новые формы жизни, постольку мы вправе, мы обязаны требовать от нее проявления maximum’a морально-политического такта. Каждый эксцесс ее ложится темным, несмываемым пятном на ясном лике революции. И всякое попустительство в этом отношении объясняется лишь целями демагогии.

Самовлюбленность вообще — отвратительнейший из пороков. Самовлюбленность масс — тягчайший грех перед лицом грядущих поколений: она — родная сестра разнузданности. И потакать ей — преступно, позорно…

 

IV.

Когда взволнованная мысль дает уму и совести отчет — честный, нелицеприятный — о событиях переживаемого нами сейчас глубоко-драматического момента, в памяти невольно встает диалог между Мефистофелем и Светлым Духом из гетевского «Фауста».

Судьбы русского народа тесно сплетены с судьбами культурного человечества, а судьбы последнего блестяще намечены в величайшем из созданий художественного гения — в «Фаусте».

Что ж победит в нем, в конце концов: стремление к свету иль рабская зависимость от «тьмы»?

Мефистофель уверен в последнем. Он дерзко, нагло заявляет:

Бьюсь об заклад: он будет мой!…

Но «Светлый Дух» прекрасно знает, что «к свету путь идет сквозь лес заблуждений», и потому с спокойною уверенностью возражает:

Ну, хорошо; теперь ты власть имеешь!
Сбей этот дух с живых его основ
И низведи, коль с ним ты совладеешь,
Его до низменных кругов.
Но устыдись, узнав когда-нибудь,
Что добрый человек в своем стремленьи темном
Найти сумеет настоящий путь.

Нет слов, более ярко характеризующих то настроение которое сейчас — в дни тяжких испытаний — поддерживает и бодрость в сердцах и ясность мысли в умах, безгранично преданных делу русской революции, русской свободы. Пусть рвет и мечет злоба, лишенная привычного ей покоя; пусть недомыслие, взращенное в атмосфере «бичей и скорпионов» старого порядка, сулит нам одни лишь бедствия и неминуемую гибель — не страшно. Ибо знаем мы, что, правда на нашей стороне — правда, проверенная опытом истории, прошедшая сквозь горнило беспристрастной мысли, освещенная и согретая лучами пророческой интуиции. Знаем, что трудовой народ наш хочет приобщиться к великой семье культурных народов, что

Хотя теперь и ходит он, блуждая,
Но скоро по пути он светлому пойдет…

Знаем это — и верим: не надаем духом, не опускаем рук, не отдаемся во власть всеразлагающего, парализующего волю пессимизма.

И вера эта требует лишь одного: борьбы, беспощадной, неустанной, с «духом разрушенья». Надо зорко следить за хитросплетениями и кознями его. Надо не упускать из виду ни на мгновенье его хвастливого вызова:

Бьюсь об заклад: он будет мой!
Мне только дай ты позволенье —
Пойдет, не медля, он за мной…

К сожаленью… темным, подпочвенным силам русского народа «дано позволенье», и в этом — третий из «смертных грехов» революционной демократии. Зачем обманывать себя? Зачем трусливо отмахиваться от режущей глаза, печальной, обидной правды? Можно осмыслить, понять её — понять, откуда, как и почему создалась она. И это для нас будет лишь правда — истина, которой надлежит еще подвергнуться суду правды — справедливости. Удовлетворяя запросам нашего интеллектуального сознания, она может расцениваться, как позор и преступление, в свете велений сознания морального: разум приемлет, а совесть отвергает — таков удел целого ряда личных и коллективных, соборных, действий человека. И с таким мерилом, мерилом двуединой правды, мы обязаны подходить к событиям и фактам переживаемой нами грозной действительности. Иначе мы окажемся жалкими слепцами, и суд истории произнесет над нами суровый, жестокий приговор.

Мы требуем — с полным сознанием своей правоты — уступок, серьезных, безоговорочных, от буржуазии.

Но неужели, будучи беспощадны по отношению к буржуазии , мы должны спокойно и — что отвратительнее всего — покровительственно относиться к проявлениям самого примитивного классового эгоизма тех, кто руководствуется в действиях своих не коллективным интересом, а вульгарным лозунгом: «лови момент», «хватай, пока не растаскали», «орудуй вовсю», ибо «праздник на твоей улице»?

Мы беспощадно поносим представителей старой власти за невежество и абсолютную бесталанность ее. Но разве это обязывает нас проходить молчаливо мимо тех же доблестных качеств у представителей «новой», «революционной» власти, среди которых немало подлинных parvenu и карьеристов?

Нет. Пора положить конец этой бушмено-готтентотской морали. Пора раз навсегда отмежеваться и от разнузданной толпы, вдохновляемой в действиях своих примитивными инстинктами, и от новоявленных «социалистов», цинично присоседившихся к революции во имя удовлетворения своих не в меру развитых аппетитов. Этого требует правильно-понимаемый революционный долг. Это диктуется велениями социалистической совести.

Развертывающаяся всё шире и шире трагедия гражданской войны ест до известной степени результат тех «смертных грехов», о которых здесь шла речь. Она, в известной мере, плод нашей непростительной дряблости и чисто головотяпской маниловщины.

Повторяю, события наших дней коренятся в объективных условиях русской действительности я винить в них только большевиков — неумно. Ибо и нашего тут «ложна дегтю» есть. И большущая, преосновательная ложка. Мы разговаривали, когда нужно было действовать. Мы занимались попустительством, когда нужно было бичевать. Мы отмалчивались, когда нужно было кричать, протестовать, бороться беспощадно.

Здоровый, творческий «дух» демократии «сбит с живых его основ», он «низведен до низменных кругов». Мефистофельское стало одолевать. Надо будить фаустовское.

 

V.

Повторяю, немало ошибок и крупных, непоправимых промахов было допущено в течение восьми месяцев и нами, эс-эрами, и тем правительством, которое мы поддерживали. Но если бы работа этого правительства шла безошибочно и гладко, при самой благоприятной обстановке, то и тогда ему не удалось бы сделать и сотой доли того, что чаяла измученная вековым гнетом и истерзанная войной Россия. Разрушать страну, отдавать ее на поток и разорение, сеять нужду и бедствия в тысячу раз легче, чем исцелять общественные язвы и строить новую жизнь. Кто думает и говорит иначе, кто собирается взрощенный веками российский ад превратить за несколько месяцев в рай, — тот либо ничего не смыслит в истории и политике, либо сознательно лжет.

Нагляднейшей иллюстрацией тут может служить вся политика и тактика так называемых «народных» комиссаров, деятельность которых должна, по-моему, расцениваться, как нечто сверх-отрицательное в судьбах нашей революции.

Мы спрашиваем — искренно, с мучительной тоской в сердце: что дала России власть «народных» комиссаров, эта дважды «однородная» власть? Принесла она стране «успокоение»? Дала «порядок»? Устранила разруху? Установила справедливый демократический мир?

Ничего подобного. Все обстоит при ней гораздо хуже, чем было раньше. И не только потому, что разрушать легко, а строить непомерно трудно, но и потому, что как характер этой власти, так и способы ее действия большинству россиян нечего, кроме недоверия, протеста и возмущения не внушают.

Говорят, что совет народных комиссаров — власть революционная, рожденная и утвержденная волею революционной России. Неправда. Родилась она путем военного заговора. Держится силою штыков и пулеметов. Опирается на взбунтовавшуюся стихию.

Говорят, что эта власть рабоче-крестьянская. Неправда. Выборы в Учредительное Собрание показали, что подавляющее большинство рабоче-крестьянского населения России отдало свои голоса не большевикам, а другим партиям и прежде всего — соц.-революционерам.

Говорят, что это — власть советская. Неправда: в лучшем случае это — власть большевистская, партийная. Она возникла во время второго съезда советов, на котором из 900 советов были представлены лишь 300, т. е. одна треть. Съезд этот был неправомочным, и неправомочность его усугублялась тем, что часть съехавшихся делегатов, с.-р. и меньшевики, покинули съезд с самого его начала. Но даже этот неправомочный и оскопленный съезд должен был признать власть комиссаров задним числом, как совершившийся факт, который ему оставалось лишь одобрить, — как одобряет или, вернее, штемпелюет он все декреты и распоряжения этого «рабоче-крестьянского» правительства, не удосуживаясь даже обсудить их толком.

Говорят, что это — власть лойяльная, правомерная. Неправда. Она предупредила в спешном порядке работу Учредительного Собрания, посягнула на права «хозяина земли русской» и разрешила своим ставленникам и прислужникам совершить насилие над ним.

Говорят, наконец, что это — власть творческая, действенная. Да, — действенная: поскольку насилие и связанные с насилием произвол и разрушение есть также действие. Не больше.

Итак, она — не всенародная и даже не советская, а партийная власть. Она породила у нас гражданскую войну, которая с каждым днем все больше и больше разрастается. Она расколола революционную демократию и тем самым подкосила мощь революции. Она вызвала к жизни самые низменные инстинкты толпы, разнуздала страсти настолько, что сама не может справиться сейчас с анархией, самосудами, погромами и пьянством. Она связала имя свое с целым рядом нечистых имен — предателей, провокаторов и просто-хулиганов, прикрывающихся знаменем большевизма.

Она проявила полное банкротство в деле государственного творчества и прежде всего в вопросе о войне и мире. Она посягнула на неприкосновенность Учр. Собрания. Она укрепила силы реакции.

Борясь за свободу своих действий, — она упразднила все свободы; борясь против смертной казни, она объявляет своих политических противников «вне закона»; борясь против штыков Корнилова, — управляет Россией при помощи пушек и пулеметов; борясь против диктатуры «калединцев», утвердила диктатуру триумвирата: Крыленко-Ленин-Троцкий; борясь за мир с внешним врагом, — перенесла войну внутрь страны.

И вот я спрашиваю: можно ли при таком понимании существа этой власти и ее методов действия — можно ли добросовестно, бескорыстно поддерживать ее, идти с нею рука об руку?

Нет. Она больше, чем что-либо другое, способствовала низведению живого, творческого «духа» революции до «низменных кругов». Она — могила «фаустовского» души человеческой. И потому мы относились и относимся к ней резко отрицательно…

 

VI.

Наметившийся перелом в настроении большевистских масс будет, конечно, в значительной мере способствовать решению стоящей перед русской революцией задачи. Но этого больше чем недостаточно. Надо раз навсегда оставить тактику безвольного выжидания, тактику, основанную на традиционно-русском «авось — небось — да как-нибудь». Надо парализовать своевременно и надежно возможность наскока и натиска со стороны «героев», за которыми всегда готова идти «толпа», загипнотизированная истерическими выкриками и надлежащим образом отпрепарированная всей совокупностью условий русской жизни. Чтобы предотвратить дальнейшее кровопролитие, чтобы, в худшем случае, свести его к minimum’y, нужна, конечно, не только «мобилизация собственных сил»: нужен сознательный отказ от пассивной благонамеренности, в целях смелого, свободного выявления своей революционной воли. Довольно благодушной мягкотелости и сантиментов! Ничего хорошего они нам не дали. Упорству надо противопоставить упорство, дерзаниям — дерзание, силе — силу. Будем учиться у большевиков 1 Перейти к сноске — не безответственности, не демагогии, не цинизму, не наглости, а решимости, настойчивости, последовательности. Наша покладистость всегда была им на руку. Наша уступчивость их окрылила. Мы не имеем права медлить. Русская земля в огне. Революционная демократия летит в пропасть. Не провоцировать события, а предупреждать их, противнику давать резкий энергичный отпор — к этому призывает революционный долг наш. Только исполняя его неуклонно, мы сможем вытравить из большевизма его наиболее вредные, дезорганизующие элементы, сможем вырвать большевистские массы из тисков, безжалостно влекущих их в бездну, сможем освободить их от чар гипнотизеров, сможем вернуть их на путь разумного революционного творчества. Всякая другая тактика означала бы сейчас полное банкротство социал-революционного движения на Руси и привела бы к краху нашу исполненную крестных мук Великую Революцию…

Я начал статью свою словами Гете. Его же словами хочется мне и закончить ее.

Мефистофель, указывая Фаусту на «Светлого Духа», говорит:

Себе избрал он вечное сиянье,
Мы — в вечный мрак погружены,
А вы — то день, то ночь испытывать должны.

Кроваво-черный туман взвился над Русскою Землей. Темная ночь царит у многих из нас в сердцах.

Но день придет! Началом его будет час возрождении Учредительного Собрания. Долг каждого гражданина — всемерно приближать наступление его… 2 Перейти к сноске.

В. Лункевич.

В тексте 1 О подголосках и подпасках большевизма, как седовласых, так и желторотых, именующих себя «левыми эс-эрами», — речь будет особая.

В тексте 2 Статья эта является переработкой нескольких небольших статей, и напечатанных в «Знамени Труда» Закавк. Обл. Комитета п. с.-р.

Мысль. № 1. Пг.: Издательство Товарищество Революционная Мысль. Типография Ю. Я. Римана, стр. 170-181, 1918

Добавлено: 30-10-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*