Освобожденный узник

  Быль облеченная в фантазию.

В одной отдаленной и мрачной темнице,
Прикованный узник, в затворе, сидел:
Вдруг, некто, нежданный, подобный девице,
Прозрачный и легкий, сквозь двери, влетел,
И — быстро, крылом-ли, рукой-ли воздушной,
Решетку оконца он настежь толкнул, —
Эфирному гостю железо послушно!
На узника воздух весенний пахнул,
Живою прохладой страдальца обвеял,
И тонкие пряди сребристых кудрей
Ворвавшийся ветер игриво развеял,
С чела, и нахмуренных думой бровей.
А там, за окном его, старая липа,
Ему закачала поклон, да поклон,
Зеленою веткой, качаясь без скрипа, —
Который обычно подслушивал он,
В осенние, зимние, долгие ночи,
Когда размышлял он — о будущей тьме!
Сухие, глубокие узника очи,
Привыкшие только блуждать по тюрьме,
Невольно прищурились — встретя луч света,
И в чистое небо, сквозь слезы, впились…

«— Как пропасть — унылая горница эта»!»
Нежданного гостя слова раздались:
«Сквозь желто-зеленые, тусклые стекла,
«И клетки железа — чуть входят лучи!
«Здесь жизнь твоя скоро, мой бедный поблекла,
«Как лист подосенний! но — вот и ключи,
«От ржавой, тяжелой решетки оконной».
Чудесный посланник чуть слышно сказал, —
И узы снимая рукой благосклонной,
На дальнее небо ему указал,
Потом, расправляя широкие крылья,
Поднялся на воздух, и — в небе исчез…

— Что ж медлишь ты, узник? Напрягши усилья,
И ты-б, на свободу, в окно перелез?
Не бойся! окошко не очень высоко:
Хватаясь за сучья соседки твоей,
Спустись потихоньку… Но тяжко, глубоко
Вздохнул заключенный, и цепью своей
Он, вместа ответа, значительно брякнул,
Не трогаясь с места, — как будто ему,
Уже невозможно оставить тюрьму!
Источник надежды — навеки иссякнул
Из тьмы перейдет он и в вечную тьму…
Дух ищет свободы, а бедное тело,
В плену многолетнем, всех сил лишено!
Пусть цепи и сняты, — но как же он, смело
Протащится, шаткий, хилой, — за окно?
Удержат-ли сучья дрожащие руки?
Железо прошло их, до самых костей,
И ноги отерпли…
                                       Так снова на муки,
Остался затворник — ждать с неба гостей!
Но можно теперь из окна освежаться,
Хоть воздухом чистым, имея ключи!
И вот, как природа начнет наряжаться,
То в зелень, то в пурпур, в лазурь, и в лучи
Вечерних и утренних красок денницы,
Заржавые петли в затворе визжат,
И в узком отверстии душной темницы,
По стеклам уж тени ветвей не дрожат,
Но блещет свободно луч яркого солнца,
И ночью серебряный месяца свет, —
Где дышат прохладой, стоя у оконца.
Свободный невольник, хоть воли и нет!

Там небо ему свой шатер простирает
В прозрачные ночи и ясные дни:
То ветер с вершиною липы играет,
То в сумрак блудящие ходят огни,
Сквозь зелень трепещущих листьев мигая,
О жизни творений ему говорят;
Да изредка птички, по ветвям порхая,
Своим щебетаньем его веселят…

И — только!.. На этот образчик природы,
Смотря, не насмотрится, в щели своей:
Людей он не видит, и скотской породы
Не видно ему, из-за гущи ветвей;
Из жизни их редкие, редкие звуки
Касаются слуха его иногда,
И то — неприятные слышатся стуки:
В соседстве, все тот же затвор, да беда!
То в ночь, окликаясь, кричат часовые,
Днем, скудную пищу разносит солдат…
Так идут в темнице часы вековые,
И словно могила — кирпичный квадрат!

Захлопнула осень решетку оконца:
От ветра ствол липы со скрипом трещал.
Сквозь тусклые стекла, луч палевый солнца
Глухую темницу едва освещал;
А в сумерки, тени опять заходили,
Под сводами, по полу, и — по углам,
И с ужасом узника уши следили,
Как шаркали гады по влажным стенам…

«О! где же ты медлишь, посланник мой чудный?»
Однажды он воплем тюрьму огласил:
«Доколе не призришь, на подвиг мой трудный,
«И сам не помилуешь, Господи сил?
«О Мати Господня, Пречистая Дева!
«Погибших взыскание! погибший — и я!
«И весь истлеваю от Божия гнева!
«Споручница грешных! Помилуй меня!..
«Не Ты-ль беззаконнику Божию милость
«Египетской, некогда, падшей жене, —
«Чудесно явила, и в здравие — гнилость
«Их душ обратила! Отверзи и мне
«Божественной милости чистые входы!
«Помилуй! помилуй, помилуй меня!
Возвал, со слезами, — и вестник свободы
Явился, крылатый, ключами звеня,
Он вздрогнул: знакомые, звонкие звуки!

«— Мой бедный! ты сведал ли тайну ключей?
«Твои они были! ты не взял их в руки!
«Не понял ты смысла небесных речей!
«Молитва — ключ верный в небесные двери,
«Молитва от сердца, ума и души.
«Вот жертва, вот купля без всякой потери!
«Твой вопль, испущенный в темничной глуши,
Прошел небеса, и — услышан Царицей,
«И послан я Ею сюда — за тобой…

Он на руки поднял страдальца, — и птицей
Взвился с ним высоко, под свод голубой, —
Потом опустился, и тихо поставил
На землю… Когда обозрелся вокруг
Нечаянный странник, — он Бога прославил!
Пред ним растилался раскинутый луч,
И речки струилась стеклянная лента:
Там башни, ограда; и много крестов,
И вдруг, музыкальный, как звук инструмента,
Раздался бой мерный огромных часов…
Был полдень. Все главы соборного храма
Сияли на солнце, — хоть осень была:
Живая раскрылась пред ним панорама,
Под гул колокольный душа замирала,
Гудел он, подобно старинному вечу,
Сзывая отвсюду, толпами, народ:
Смиренному страннику, прямо, на встречу
Шел крестный, торжественно-праздничный ход,
С знаменами церкви: собор освященный,
Поющий согласно, как ангельский лик,
Святыне сопутствовал. Тесно сгущенный,
Народ волновался, как пестрый цветник.

«— Здесь нашей Царицы святая обитель,
«Сюда ты, на праздник, как странник, войди»,
Сказал ему чудный его преселитель:
«Что дальше последует, — то впереди!»
В лицо ему дунул, и миром глубоким,
Как с неба росою его оросил, —
И странник остался опять одиноким,
Но с большим избытком дарованных сил.

В дому Богоматери он приютился,
Всем чуждый, всем странный, аскетом он жил
Молебствовал часто, обычно постился,
И тайными жертвами Богу служил,
Тих, мирен, — но братия с ним не свыкалась,
Он был, между ними, как лишний, терпим,
И цели их, с целью его, не смыкалась, —
Он был уважаем, но — не был любим…
Любитель природы, душой умиленной,
Исполненной милости, мягок он был,
И сам, безразлично, всю тварь во вселенной,
От птиц до животных, по-детски любил:
Залетные птички; голодные кошки,
Слетались, сбегались, к нему на порог,
Из рук благодетельных сыпались крошки,
И пища дробилась, на сколько он мог.
Всем родам созданий простер он объятья,
Взамен человечества горьких утрат,
За тем, что жестокие сердцем собратья
Понять не умели, что любит их брат!
Любовный со всеми, души ни единой
С своею не мог он сроднить и связать
Одной, им вскормленной, семье голубиной
Заветные думы он мог рассказать…

Однажды, в затворе, как в прежней неволе,
Он, под вечер поздний, тоскуя, сидел,
И думал: «— Доколе же, Боже, доколе
Ты жизни моей не положишь предел?
Людьми и тобою достойно забытый,
Мой остов сквозит и трещит, костяной!
Сосуд бесполезный, давно уж разбитый,
Пора бы засыпать землею родной…»
Помыслил, и тяжко вздохнул он от сердца…
Вдруг чей-то послышался медленный шаг,
У замкнутой клети чуть скрипнула дверца, —
«Кто это? не шутит ли с грешником враг?»
Нет! Божий посланник, и — с милостью новой!
То муж святолепный пред ним предстоял,
В святительской мантии, светло лиловой.
И образ Пречистой на персях сиял,
От митры блестящей, вверху расходились
Два круга серебряных, светлых лучей,
А черные очи, под нею, светились,
Как яркие звезды безлунных ночей,
И в душу глядели. Серебряный волос,
Не старость, что подвиг и скорбь обличал.
Его проницающий, медленный голос,
Подобно органу, глубоко звучал:
«Вкусите и видите!» рек он два слова;
Рукой его правой держима была
С священными тайнами чаша Христова,
А в левой держал он два равных жезла,
И — силой как будто отеческой власти,
Привлек он затворника к чаше святой,
И — стал он — причастник Божественной страсти,
Очищенный кровью, за нас, пролитой.

Видение скрылось, но два его пальца
Обвились вокруг одного из жезлов,
И так и остался, подпорой страдальца,
Жезл этот, как помощь, при ноше трудов…
В восторге духовном, утешенный странник,
Смиряясь пред Богом, колена согнул,
На месте, где виделся с чашей посланник, —
И к посоху только устами прильнул,
Как звуки чудесные, — звуки свирели,
От самой головки его костяной,
Сквозь малую скважинку вдруг излетели,
Сердечною нотой, знакомой родной…

Душа его, полная дивных созвучий, —
Расстроенный, смолкнувший Духа орган.
Как бы потеряла свой голос певучий,
Ослабнув, в неволе, от внутренних ран,
И — изредка, слабые, робкие стоны,
У ней вырываясь, в бесследной тиши,
Хотя и слагались в печальные тоны,
Но вновь возвращались все в недро души!
Так их поглощала темница-могила:
Певец был бездействен, как глухо-немой!
Но — дар благодатный — духовная сила,
Как луч необъемлемый вечною тьмой!
Сокровище мысли, под сводом тюремным,
Закопано было, как клад иногда…
Но, как из под гнета, потоком подземным,
Ключом выбегает живая вода:
И скачут целебные, свежие токи,
Быстрее течением вольной реки…

Так мудрые опытной жизни уроки
Оценит потомство — до каждой строки!
Суда современного — взгляд тупозрящий,
Все мимо обходит, и «каждый пророк
О долге и правде своим говорящий»,
Без славы кончает свой жизненный срок.
Как семя духовное — правое слово
В зародыше носит свой будущий плод,
И много столетий, все свеже и ново,
Бессмертною пищей питает народ.
Из чудного посоха, чудные ноты
Природным искусством он стал извлекать,
И сам, не имея о славе заботы,
Хотел он пустынного места искать,
Куда бы укрыться, — и петь на свободе,
Как вольные пташки весною поют,
И, с пением, тонут в лазуревом своде,
Взвиваясь над рощей, где гнездышки вьют.

Задумал он думу, и — молится слезно;
«Скажи мне путь, Господи! в`онь же пойду!
«Единый Сам ведая, что мне полезно,
«Где буду я нужен, к какому труду?
«Открой мне, Владычица! Божию волю:
«Ты чудом меня из тюрьмы извела,
«Чтоб жалкого странника горькую долю
«Семья человеков утешить могла…
«Но, как пораженный отросток, бесплодный,
«Готов отломиться от прочих ветвей,
«Так людям ненужный, ни к делу негодный
«Я — лишняя тяжесть в ограде Твоей!
«Одна Ты, в иконе своей чудотворной,
«Смотрела очами любви на меня!
«И в этой святыне любви безукорной,
«Нелюбви собратий не чувствовал я!
«Но их успокой Ты! пусть вольный изгнанник!
Неузнанный ими; отсюда уйдет.
«И, снова скитаясь, блуждающий странник,
«Там, где нибудь, дальше, в пустыне, поет:
«Так дикая горлица век свой воркует.
«И только пустыня дает ей ответ…
«А петь ему надо: душа его чует,
«Что в посохе дан ему свыше завет!
«Едва я возьму его бережно в руки,
«И к скважине скрытой приникнут уста,
«Как будто душа моя выплачет звуки,
«И полнится чудно ее пустота,
«Смягчается сердце, и движется к Богу,
«К себе привлекая рассеянный ум,
«И чувства смолкают во мне, понемногу, —
«Страстей беснованье и помыслов шум…
«Ты ведаешь, Дева! Сыновнюю волю,
«И ты управляешь моею судьбой:
«Тебе я вверяю убогую долю; —
«Да буду я призрен, до смерти, Тобой!»

Так, как-то, он в церкви прилежно молился,
Склоненный на посох возлюбленный свой,
И к Деве Пречистой умом возносился,
Вдруг, сверху, над самой его головой.
Раздался знакомый и явственный голос
(А сердце так больно забилось в груди,
Как будто, на части оно раскололось):
«— Мой бедный!» послышалось сверху «иди!
«Иди, выходи на большую дорогу:
«Я — всюду невидимый твой проводник!
«Там, после узнаешь угодное Богу:
«Кто в мире унижен, тот в небе велик!»
Он вышел. На главах соборного храма,
На сереньком небе светились кресты,
Строений и башен, церквей панорама
Сквозили в тумане, — как грезы, мечты…
Вечерним, прощальным и медленным звоном,
Во след ему, колокол глухо гудел;
И — вспорхнули голуби, с жалобным стоном,
Рой ласточек, птичек — за ним полетел…
Он медлил уходом… но тайная сила
Кормильца пернатых с земли подняла,
И точно на облаке — в даль понесла…
Ему спутешествовал кто-то крылатый…

Вдруг — всадник навстречу — на белом коне,
Прекрасный и грозный: блестящие латы,
Все золотом ярким горят, как в огне,
С плеч вьется пунцовая с мехом порфира,
И с белыми перьями шлем золотой, —
Одежда земная, а сам — не от мира,
Сияет нездешней лица красотой!
Он несся на старца, но едучи лихо,
Рукою могучей сдержал он коня,
И с путником начал беседовать тихо:

«Ты знаешь-ли кто я? Узнал-ли меня?
«Я — верный отчизне твоей покровитель,
«И чтимый тобою молитвенник твой:
«Во имя мое есть святая обитель,
«Над той, завоеванной мною, Невой,
«Что синие волны, в гранитном уборе,
«Живою лазурью нарядно катит:
«Родник ее первый скрывается в море,
«И с озером Невом разлив ее слит.
«Там имя стяжал я от славной победы,
«Где меч мой прославлен от Господа сил.
«Им уняты немцы, и прогнаны шведы,
«И дерзость папистов я им отразил!

«И ныне, во время общественной брани,
«Я русским споборствую славным мечем;
«Врагов отвожу я за дальние грани,
«И новым — победы и славы — лучом
«Моих венценосных венчаю собратий!
«Духовных же воинов — Церкви птенцов, —
«Среди ополчения Демонских ратей,
«Бьющихся крепко, для вечных венцов,
«Дано мне от Господа, силою тайной,
«На подвиг, угодный Ему, укреплять,
«И часто, ослабших в борьбе чрезвычайной,
«Невидимой помощью вдруг оживлять.

«Есть, между живущими в мире душами.
«И междуусобная брань и война,
«И сам нападает, с своими лучами,
«На вас, неготовых, борец-сатана:
«Свои у вас в деле — орудия мести,
«И свой у него огнестрельный запас,
«Свои ухищрения вражеской лести, —
«Свои и потери и раны у вас…
«Когда он ниспустить разженные стрелы,
«И — в язвинках ваших запенится кровь,
«И вы отшатнетесь, от боли несмелы,
«Колеблясь бороться, и — ринуться вновь!
«Тогда я державный свой меч потрясаю,
«И раню противника прямо в чело,
«А вас, окровавленных, сбитых, спасаю,
«Чтоб в сердце оружие вам не прошло.
«Как раненных воинов, в битве народной,
«За язвы увечья и царь не казнит,
«Так вас, пораженных в борьбе благородной,
«Бог, видя ваш подвиг, блюдет и хранит!
«Мужайся, и ты, многолетний воитель,
«С людьми, и с природой, с врагом и с собой!
«Поедем со мною — в другую обитель.
«Откуда я послан Царем за тобой…»

Сказал, — и, откинув край княжьей одежды,
Взял путника, поднял, и в нем завернул,
Как словно младенца, и скоро он, вежды
Невольно смежая, как в ложе, заснул…
Так, где они, скоро ли мчались, летели,
По воздуху точно, — дня два, или три, —
Но странник очнулся — у самой уж цели:
При полном разливе шумящей Свири…

Весенняя буря ломала твердыни
На солнце блестящего, хрупкого льда,
Вокруг по пространству прибрежной пустыни,
Везде разливаясь, синела вода;
Бродило, по берегу, пестрое стадо
Рассеянных, диких и тощих овец…

«— Вот — этих заблудших пасти тебе надо, —
«Пришло твое время труда наконец»,
Сказал небожитель, спуская на землю
Безмолвного старца, с княжого седла.
«Помилуй! Я хил и бессилен!» — «Не внемлю,
«Не внемлю! — «Я сам не хожу без жезла!»
«— Держись за него! Он — твой жезл освященный,
«Он — пастырский посох, и — вместе свирель!
«Паси им заблудших, и глас твой смиренный
«Укажет и прочим дорогу и цель,
«На то мне объявлена Царская воля,
«Чтоб к царскому стаду тебя привести:
«Блюди его, пестуй, питая и холя,
«И прочим будь образ — как стадо пасти!»
Промолвил, — и скрылся, куда неизвестно!
А старец, на посох опершись, побрел
К бродящему стаду, повсюду, безместно…
По льдинке прозрачной он трепетно шел,
И с ветром боролся, а влажная стужа
Всего проникала. Он к небу воззрел,
И — в облачном круге — вдруг чудного мужа
До пояса образ в лучах усмотрел:
Лик старца святого, красы несказанной
Он видел, явленный среди облаков,
И надпись читал, над главой осиянной:
Апостол Христов Иоанн Богослов.

Безмолвный пути и судьбы указатель,
Как древний Израиля облачный столп,
Довел его тихо любви наказатель
До самого стада рассеянных толп.
Достигнув до Богоположенной цели,
Он звуки из посоха стал извлекать,
Чтоб скликалось стадо, под звуки свирели,
Но трудно блуждающих было скликать:
Он звал их на пажить, где сочные травы
На влажном прибрежьи, привольно росли,
A дикие овцы, в густые дубравы,
По мхам и болотам, беспутно брели!
В погоне за ними, всю живость ребенка,
Рачительный старец, как пастырь, являл;
Манил их и хлебом, но редко ягненка,
Из них, одичалых, к себе уловлял!
Не слушая музыки звонкой свирели,
Давидски звучащей до самых небес,
Те овцы, как стадо, пастись не хотели,
Но все уходили от пастыря в лес;
По дебрям, в стремнины и рвы западали,
И, скоро в окрестностях, слухи пошли,
Что царское стадо все волки загнали,
И будто овец, до одной, увели…
Известно, и ранее, было соседям,
Что дикое стадо заблудших овец,
Давалось в добычу волкам и медведям;
Что прислан собрать их какой-то певец:
Никто его верности не был свидетель,
А сам осужденный не мог отвечать,
Когда предается суду добродетель,
Тогда ей прилично терпеть и молчать…

Уж бедному пастырю снились оковы,
И в дальней темнице сырой уголок,
И руки на узы в ней были готовы,
Мерещился в сводах тюрьмы потолок.
Могильный квадратик и голые стены.
Он руки на персях крестом положил,
И так, ожидая немедленной смены,
Склонился на посох и — очи смежил.

Но снова был послан слуга от Царицы
На крыльях невинного старца нести,
На озеро, — ближе к пределам столицы,
Апостола овцы покуда пасти:
Возлюбленный Девственник снова явился,
Его, и всю паству, крестом оградил,
Так пастырь на острове, с стадом, вселился,
И с той же заботой, на пажить, водил,
Но были те овцы, как прежние, дики,
Привыкшие также беспутно бродить
И слушать не звуки, а грозные крики,
И трудно их было разумно водить!
Задумался пастырь: жезлом музыкальным
Ему не привычно с угрозой махать;
И гневного крика, ни ближним, ни дальним
Из уст благозвучных певца не слыхать!
«Вот, думал он: странная смертного доля!
«Указано поприще, сказана цель, —
«Свободой почтен я, — а та же неволя!
«Зачем же носить мне и жезл и свирель?
«Я — пастырь, без паствы; родитель — без чада,
«А с шеи ярем бесполезный не снят!
«Меня переводят — от стада, до стада,
«Чтоб крошками хлеба питал я ягнят!
«Уйду я, и скроюсь в Афонскую гору;
«На наш христианский заветный восток:
«Там есть для скитальца так много простору,
«В пустыне скончаю мой жизненный срок…»

Вдруг — сверху раздался вновь голос заветный,
И свет лучезарный певца облистал:
«Ты — смертный, пред Богом твоим безответный,
«А, как самобытный, опять зароптал?
«Не то видят очи всезрящего Бога,
«Что ваш близорукий, прищуренный взор,
«Вам, бедным, наносная мыслей тревога
«Сливает, стесняет весь ваш кругозор…
«Свивается свиток житейских событий,
«Когда напрягается ум их читать,
«И вдруг озаряется светом открытий,
«Когда прикоснется уму благодать.
«Тогда, постепенно, ему Промыслитель
«Себя уясняет в различных чертах,
«И, весь в удивлении, Промысла зритель
«Отселе зрит Бога в повсюдных местах!

«Нет случая в мире: Бог правит судьбами
«И мира, и Особи каждой земной!
«А там, неочищенной в жизни скорбями,
«Души человеческой — нет ни одной!
«Но тамошних радостей, смертного взоры
«Не видят, ни слух его слышит о них,
«Ни сердце не чует, — он в землю и горы
«Уйти помышляет, в печалях своих!
«Пред ним сокрывается, в сумрак туманный,
«Даль жизни и вечности близкий предел,
«И дух его рвется — в тот край, безобманный,
«Откуда — неведомо как — излетел…
«Утешься! мой бедный! Еще тебе надо,
«Исполнить терпения меру и вес:
«Паси от Апостола взятое стадо,
«И пусть оглашается звуками лес
«Свирели — псалтири Давида подобной, —
«Ты вслед терпеливо, бегущих играй,
«Пока не загонишь овечки беззлобной,
«Хотя-бы единой, — в пристанище — рай!
«Верховному Пастырю тем уподобясь,
«Что поднял из пропасти ваше овча,
«Любовию к свойствам ее приспособясь,
«Возьмешь и ты бедную тварь на плеча!
«Играй! пусть твой голос, в предел отдаленный
«Проникнет, единственный в славу Творца.
«Заслыша, прохожий всплакнет, умиленный.
«И звук его тронет соседей сердца:
«Сравняют с ним — музыки суетной гаммы.
«Чем мир переполнив обманутый слух,
«Внес прелесть бесовскую в Божии храмы,
«Чтоб их отвратился Божественный Дух…
«Сравняют, — и сердце их тонко почует,
«Как звуками Бога богов величать…
«Псалтирь вдохновенная восторжествует,
«Когда все орудия будут молчать,
«Вот эта — высокосмиренная доля
«Имеет свою сокровенную цель:
«В ней — Богу покорнее — разум и воля
«Святая, согласная Духа свирель…
Умолк небожитель, а старец все внемлет,
С сияющим взором, в слезах, умилен,
«Все тело Божественный ужас объемлет,
И весь просветленный, весь изменен,
Он руки молитвенно на крест слагает,
Потом, обнаженной, седой головой,
Сгибая колена, земли досягает,
И молится Богу молитвой живой.

Такая молитва — плод жизни подвижной,
От соединения сердца с умом.
Не многословесная, в мудрости книжной,
Не в букве, но в духе — свободный псалом!
Тогда благодатная сила молитвы
Мир помыслов в душу приводит с собой,
Как праздник победы, на поприще битвы,
Умиротворяя страдальца с судьбой!
В себе же самом, без борьбы умиренный,
На всех и на все изливает он мир,
И Богом, и в Боге Самом покоренный.
Ему повинуется весь видимый мир…
Не место его, а он святит место:
И змеи у ног его тщетно шипят,
Отселе смиренному небо отверсто,
И воды живые из сердца кипят…

Собрание сочинений в стихах Елисаветы Шаховой. Издал внук автора Н. Н. Шахов. СПб.: «Екатерининская» типография. Часть II, стр. 69-83, 1911

Добавлено: 08-10-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*