От переводчика. Предисловие к сборнику «Цветы Зла» Шарля Бодлера

Впервые начал знакомить русских читателей с поэзией Бодлэра знаменитый переводчик песен Беранже, В. С. Курочкин (ум. в 1875 г.), но он успел перевести и напечатать всего лишь несколько стихотворений французского поэта, притом не самых ярких и характерных.

В 1879 г. «Le Fleurs du Mal» случайно попали мне в руки и сразу же захватили меня своим странным и могучим настроением. Суровой печалью веяло на юную душу от осужденных за безнравственность стихов; грубый, местами дерзки-откровенный реализм будил в ней, каким-то чудом искусства, лишь чистые, благородный чувства — боль, скорбь, ужас, негодование — и поднимал высоко от «скучной земли», в вечно лазурные страны идеала…

В России в то время неизвестно было даже самое слово «декадент», и естественно, что в поэзии Бодлэра я обратил внимание, главным образом, на то, что в ней было истинно-поэтического, а к тем ее сторонам и чертам, которые впоследствии так незаслуженно прошумели и создали целую школу кривляющихся поэтов, отнесся с равнодушной снисходительностью, как к больным причудам и капризам великого поэта….

С 1879 г. начали печататься (в журнале «Слово») мои первые переводы из Бодлэра, но главная работа была сделана мною значительно позже (1885—1893), в Петропавловской крепости, на Каре и в Акатуе. Бодлэр являлся для меня в те трудные годы другом и утешителем, и я, с своей стороны, отдал ему много лучшей сердечной крови…

Кончив свой труд и мечтая об его издании отдельной книгой, я, между прочим, писал тогда в проектируемом предисловии:

      В те дни, когда душа во тьме ночей бессонных
Славолюбивых грез и дум была полна, —
Из сонма чуждых муз, хвалой превознесенных,
Одна явилась мне, прекрасна и бледна.
      В дразнящей красоте, в ее чертах разлитой,
В один сливались блеск и рай, и темный ад:
Уста иронией змеились ядовитой,
И грусти полон был неизъяснимой взгляд.
      Лучистый, кроткий взгляд!… Свободно обнажала
Она воздушный стан пред взором молодым,
Но не желаний рой, как грешница, рождала,
А мысли, строгие, как чистый серафим.
      И повела меня крылатая подруга
По склепам гробовым, по мрачным чердакам,
По сферам странных грез, — бессильного недуга,
Паренья гордого к высоким небесам.
      И все дала понять: зачем любить до боли
Ей сладко то, что свет насмешкою клеймит,
А то, что видит он в лучистом ореоле,
Такую желчь и скорбь в душе ее родит!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
      И вот сбылись мечты… Пускай их свет осудит,
Пусть мимо их пройдет, на зов иной спеша:
Лишь твой один укор мне слышать больно будет,
Тревоге чувств моих созвучная душа!

К сожалению, «мечты» сбылись не совсем: книжечка моих переводов, изданная в 1895 г. в Москве при посредстве г. Бальмонта, — без имени переводчика и без его стихотворного предисловия, была изящна по виду, но полна досадных цензурных пропусков и типографских искажений, и помещено в ней было не больше половины всех переводов…

Только в текущем десятилетии удалось мне издать свои переводы из Бодлэра под личным наблюдением, но и то лишь в приложении ко II тому оригинальных своих стихотворений: издать отдельно оказывалось невозможным по условиям русской печати дореволюционного периода, требовавшим, чтобы переводная книга, издаваемая без предварительной цензуры, заключала в себе не меньше 20 печатных листов. Столько материала у меня не имелось…

В оригинале, «Le Fleurs du Mal» состоят из 151 стихотворения. Две трети этого числа дает настоящее издание, — все, наиболее ценное и характерное для поэта, как в художественном, так и психологическом отношении. Не особенно, думается, обесценивает его и отсутствия крикливого отдела «Révolte» («Бунт»), по своеобразным условиям русской «свободы слова» не вполне, к тому же, удобного для опубликования 1 Перейти к сноске

В заключение, несколько слов о моем отношении к технике стихотворных переводов.

Лишь тот перевод можно было бы назвать идеальным, который, точно выражая все оттенки мысли подлинника, не пропуская ни одного образа, ни одного слова, воспроизводя даже самую фактуру стиха, верно передавал бы в то же время целое впечатление, дух и поэзию подлинника. Но уже в самом этом требовании («идеальном» и, потому, на практике невыполнимом) заключаются значительные внутренние противоречия. Каждый язык имеет свои законы и привычки. Та расстановка слов, которая на одном языке вызывает одно впечатление, на другом может вызвать совсем иное; какой-нибудь оригинальный эпитет, звучащий красиво и колоритно на языке разработанном и установившемся, на языке более молодом и свежем может прозвучать смешно и неизящно. Уже отсюда видно, что рабское копирование оригинала еще отнюдь не гарантирует верности перевода, и таким образом в первоначальное «идеальное» требование должна быть введена некоторая поправка: в тех случаях, когда — по свойствам ли языка, по размерам ли дарования переводчика — невозможно перевести стихотворение одинаково близко к букве и духу подлинника, переводчик должен уметь жертвовать одним для другого, т. е. чувствовать и знать, что более и что менее важно в известной мысли или образе поэта, что можно и чего нельзя опустить в переводе. А для этого необходимо, разумеется, не только хорошо знать переводимого поэта, но и вообще иметь вкус и развитое эстетическое чутье, чтобы не впасть в грубые и иногда непоправимые ошибки. Переводчику легко может, напр., показаться, что мысль или образ, которым поэт посвящает три-четыре слова, целый стих, важнее оттенка, выраженного всего одним, да и то, по-видимому, вскользь брошенным словом, а между тем, именно в этом-то маленьком, мимолетном слове и заключается нередко главная красота и сила общего впечатления. Точно также погоня за точной передачей оригинального размера (неизвестно еще — то же ли впечатление производящего на языке перевода) вредит иногда более важному — точной передаче идейного содержания. Не раз было, напр., справедливо замечено, что если бы русские переводчики Данта перестали, наконец, гнаться за терцинами и избрали какую-нибудь менее сложную, свойственную русскому языку, форму стиха, — им, быть может, лучше удалось бы передать богатое содержание величайшего памятника средневековой поэзии.

У немцев есть относительно переводов очень меткая поговорка: mit den Uebersetzungen ist’s wie mit den Mädchen — sind sie schön, so sind sie nicht treu; sind sie treu, so sind nicht schön… И мне лично думается, что если переводчику предстоит неизбежный выбор между лексической близостью к подлиннику и красотой и поэтичностью перевода, то лишь в исключительных случаях он может предпочитать первое: иначе для чего же и переводить стихи стихами, а не прозой?..

Иные требовательные критики думают, напр., что лермонтовская «Сосна» не есть, в сущности, перевод известного стихотворения Гейне — на том лишь основании, что по-немецки слово «сосна» мужского рода, и что перевод Лермонтова несколько пышнее и наряднее немецкого оригинала…

На севере диком стоит одиноко
        На голой вершине сосна,
И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим
        Одета, как ризой, она.
И снится ей все, что на дальнем востоке,
        В том крае, где солнца восход,
Одна и грустна, на утесе горючем
        Прекрасная пальма растет.

Подчеркнутых слов нет в подлиннике… На этом основании делалось много попыток перевести «Сосну» лучше Лермонтова: одни переводчики заменяли сосну кедром, другие — дубом (не замечая того, что получалась еще большая ошибка географического характера — ведь дуб не растет на крайнем севере!). В результате, стремление к большей простоте перевода приводило лишь к большей корявости формы и прозаичности впечатления. Но самое стремление это выходило, мне кажется, из ошибочного понимания задачи стихотворного перевода. Погрешив в частностях, в мелочах, Лермонтов передал за то с чутьем и силой настоящего поэта общее поэтическое впечатление гейневской «Сосны», а это, разумеется, во сто раз важнее всякой буквальной близости к подлиннику. Точно так же поступали и Жуковский, и М. Михайлов и другие наши лучшие переводчики.

Я нарочно подчеркнул выше слово «в мелочах», так как, погрешая в существенном, разумеется, и великий поэт вроде Лермонтова даст уже только вольный перевод или оригинальное стихотворение, написанное лишь на мотив иностранного автора. Я не назову, напр., другого стихотворения того же Лермонтова, «Они любили друг друга», переводом из Гейне: это уже самостоятельная вещь, оригинальный узор, вышитый на чужой канве… С другой стороны, для меня непонятно, почему г. Фидлер утверждает, что «Воздушный корабль» Лермонтова — пьеса оригинальная, а не переводная из Цедлица? По моему, это несомненный и очень хороший перевод.

Таков мой взгляд на сущность техники стихотворных переводов, хотя само собой разумеется что практика и в этом деле, как во всех других, далеко не всегда идет рука об руку с теорией… Талант, «вдохновение», конечно, имеют наибольшее значение; но и теория, думается, оказываешь свое влияние, особенно на позднейшую работу — исправлений.

Среди сотни стихотворений столь сложного содержания и своеобразной манеры, как бодлэровские, я знаю — в моей переводной работе отыщется не мало неудачно переданных стихов, строф, а быть может и целых пьес; в примечаниях я нередко сам указываю дефекты своих переводов, трудности, которых не сумел одолеть. Но общая поэтическая физиономия любимого поэта, дух его поэзии (в этом заключается мое честолюбие, как переводчика) переданы, я надеюсь, верно. Частности всегда могут подлежать исправлению, и в настоящем издании любопытный глаз также подметит, быть может, что мною принято к сведению не мало замечаний, показавшихся мне справедливыми.

1 марта 1909 г.

В тексте 1 В издании переводов г. Эллиса (М., 1908) имеется, правда, и этот отдел, но цена книги — 2 р. 50 к.

Бодлэр. Цветы Зла. С 2-мя портретами и характеристикой автора. Перевод П. Якубовича-Мельшина. СПб.: Издание Товарищества «Общественная Польза». Типография Товарищества «Общественная Польза», 1909

Добавлено: 14-01-2020

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*