Отрывки из поэмы «На родине»

(У бабушки).

I.

Взгрустнулось мне о прежних светлых днях
В степной глуши, в дали уединенья,
Где я давно в несбыточных мечтах
На жизнь смотрел сквозь призму вдохновенья.
И вспомнил я, что там, в глуши, в лесах
Есть старый дом, есть бабушка родная,
Взгрустнулось мне и полетел туда я
Как из тюрьмы, из жизни городской —
Обнять старушку с любящей душой,
О старине заплакать, как ребенок,
И призанять у бабушки деньжонок.

II.

Столичный блеск оставив за собой
Я полетел в губернию родную,
Степная вьюга пылью снеговой
С меня омыла пошлость городскую,
И въехал я в мой городок родной
В вечерний час в сочельник под Крещенье.
По окнам хат мелькало оживленье,
Дышало все предпраздничной красой:
Лампадный свет за шторою сквозной,
Небесный свод усыпанный звездами
И ругань баб на кухнях с мужиками…

III.

Вот он опять родимый старый дом,
Косой и дряхлый с ветхим мезонином,
Тенистый сад с разломанным плетнем,
Вкруг лес и глушь, вдали гумно с овином,
Церковный крест из рощи над холмом.
Пустой сарай, разбитая телега,
На всем лежит покров глубокий снега.
Подъехал я с трепещущей душой:
Жива ли ты? Увижусь ли с тобой?
Безмолвно все, с неведомым ответом
Чернеет дом недвижным силуэтом.

IV.

Когда с тобой простился я давно,
Уж ты была старушкою седою!
Вверху твое не светится окно.
Покрыто все ночною темнотою.
Лишь небо все в лучах осребрено
Морозными и яркими звездами,
Я на крыльцо нетвердыми шагами
Вхожу, ступень дрожащая скрипит.
В покоях мрак, но вот вдали блестит
Сквозь щель дверей лампада тихим светом,
Свирепый лай раздался вдруг при этом.

V.

Барбос молчать! При этом шуме вдруг
В невольном страхе бабушка проснулась,
Небось, родная! это я, твой внук!
Я ей сказал, старушка встрепенулась,
Вдруг услыхав заветный сердцу звук.
Боролись в ней и радость и сомненье:
«Дружок мой, ты, иль сонное виденье?»
Я бабушку сквозь слезы целовал,
Барбос визжал и лаял и скакал,
Вопрос бежал бессвязно за вопросом,
Мы тут сошлись приятельски с барбосом.

VI.

Давно, давно расстались мы с тобой!
Все та же ты, старушечка седая,
Твой взгляд блестит, как прежде, добротой!
И бабушка, свой чепчик оправляя,
В волнении лепечет предо мной:
«Какой худой и личико как бледно!
«Одет по штатски и притом так бедно!..
«Где ж твой мундир? Не вижу эполет?
«Ни кивера, ни сабли даже нет!
«А я, дружок, наверно ожидала,
«Что ты приедешь в чине генерала…»…

VII.

Ах, бабушка! что в блестках эполет!
Я воевал, я бился со врагами,
В борьбе за мысль, за истину и свет…
Я зло клеймил и словом и делами,
Я восставал на тех, в ком чести нет…
Боролся я и с горькою нуждою,
Терпел, страдал, шел смело пред толпою,
Хоть эполет я век не надевал, —
Я генерал, да, духом генерал
В полку борцов за мысль и просвещенье!
«Вот как, дружок! Какое ж награждение?»

VIII.

Ах, бабушка! почетная сума,
Тяжелый крест, людское невниманье, —
Вот для труда, таланта и ума
Великое от жизни воздаянье…
Там, где кишит страстишек мелких тьма,
Где позабыт святой закон природы,
Где наглые бездарные уроды
Цветут, набив червонцами карман,
Там честь — пигмей, а наглость — великан,
Стремленье же к высоким идеалам
Там может быть лишь мертвым капиталом.

IX.

Да, там кипит крутой водоворот
Житейских волн с столичным пестрым блеском,
Там каждый день за плутом плут встает,
Блестит, шумит и лопается с треском.
В язычество, как древле, впал народ,
Там завладел великий идол миром,
Все пало ниц пред мощным тем кумиром,
Всем фанатизм воспламенил сердца,
От юных дев до старца мудреца,
То бог рублей, ему повсюду храмы
И он сильней Юпитера и Брамы.

X.

Старушка мне качает головой:
«Спаси Господь! но есть ведь исключенья?
«Есть люди там со светлою душой —
«Поборники добра и просвещенья»?
Да, есть, родная, фразой щегольской
Они в глаза всем пыль пускать готовы,
Как мудрецы, надуты и суровы,
Там бьет ключом блестящих тьма речей,
Гуманности и мировых идей,
Но наизусть те истины мы знаем
И их твердим, подобно попугаям.

XI.

Да, много истин новых и святых
Взошло у нас в ходячую монету,
И повторять уж даже стыдно их,
Как дважды два, они известны свету;
Заржавел блеск тех истин мировых,
В журналах лишь писака пролетарий
Получить с них грошовый гонорарий,
Да журналист их модной мишурой
Грош выманит с подписчика порой,
А публика, читая обличенья
В них ищет лишь от скуки развлечения…

XII.

Старушка очи взводит в небеса:
«Ах верно скоро света преставленье!
«Но расскажи: столичная краса,
«Я думаю, пышна на удивленье,
«И создало искусство чудеса?
О, да! полна столица чудесами:
Встают дома с громадными стенами,
Сверкает мрамор , бронза и гранит,
Там момумент везде в красе царит,
А желтый дом, красуясь за заставой,
Как пантеон, особой блещет славой…

XIII.

Везде блестят по окнам и стенам
Резьба, цветы, каймы, узоры, звезды,
Ряды колон пленяют здесь, а там
Чаруют взор парадные подъезды…
Не счесть числа обедам и балам,
Торжественным, блестящим юбилеям,
Зазнавшимся властительным лакеям,
Большим домам на волосках долгов,
И целый день по пяткам должников,
По сторонам меча тревожно взоры,
Летят, как вихрь и мчатся кредиторы…

XIV.

Вдоль пышных стен витают должники,
Приветливы, но как-то торопливы,
Как призраки воздушны и легки,
И, будто серны, робки и пугливы…
То нашей флоры новой мотыльки…
На толщину и старость не взирая,
Они резвы, как бабочки, порхая.
Богач, бедняк, слуга и господин
Известный всем поют мотив один,
Его ревут, свистят, гнусят и воют:
«Нет денег»! все в концерте общем ноют.

XV.

Нет денег, но, как летние грибы,
Встают дома в столице за домами,
Для бедняка ужасен гнет борьбы,
Все общество задавлено долгами,
Все дорого и тяжкий гнет судьбы,
По своему там каждый проклинает.
И в множество зияющих щелей
Текут, как ртуть, тьмы трудовых рублей, —
Из них ползут подобно черным гадам,
Ростовщики, пропитанные ядом…

XVI.

Воскрес опять великий древний Рим
Во всей красе и блеска, и разврата…
Толпы льстецов по стогнам городским,
Клонясь пред всем, что сильно и богато,
А к бедности с презрением тупым,
Преследуют инстинкт свой плотоядный..
И в этой мгле удушливой и смрадной
Старался я возвысить голос свой,
Воззвав к людям сатирой огневой,
Но замер он при пошлом шуме лавок
И цензором придержан был в добавок…

XVII.

Религии разумной и святой
Глашатаем мечтал предстать толпе я
И, в песнь мою просясь сама собой,
Сжигала мозг мне светлая идея.
Но песнь звучала порванной струной!
Свою звезду на омраченном небе
Я потерял, заботясь лишь о хлебе…
Служил писцом, забыл былой угар,
В душе остыл высоких целей жар,
Я позабыл мечты об идеале
И даже раз… заночевал в квартале…

XVIII.

Я полон весь и грез, и дивных чар,
Не даром же на радости свиданья,
Нам с бабушкой горячий пунша пар
Навеял сладко чудные мечтанья.
Я, полный дум, смотрю на самовар,
А ржавчина причудливо цветная,
Как перламутр в лучах свечи сияя,
Картин туманных ряд открыла мне…
И вот встают в вечерней тишине
Передо мной видений вереницы
И пестрый мир покинутой столицы.

XIX.

Вот пустота под яркой мишурой,
Вот грустных сцен ряд пестрый под туманом:
Встает пигмей с пустейшей головой
И борется уверенно с титаном..
Пигмей силен — над личностью пустой
Протекция спасительно сияет…
Но меркнет даль, все тускнет, исчезает,
Кривляются и карлик, и титан,
И некий глас вещает сквозь туман:
«Простясь с умом, с признаньем и с душою,
Не пастырем будь в жизни, а овцою»…

XX.

Вот посмотри: редеет снова мгла;
Вот из болот, из вязкой грязной тины
Встают шпили, дворцы и купола —
Блестящие рельефные картины!
Как пышный цвет, здесь роскошь расцвела,
А средь реклам, вдоль блещущей дороги,
Везде ползут бесчисленные дроги…
Вот, как символ протеста бедняка,
В чужой карман змеей ползет рука,
И муза скорби мечется и стонет,
Но грозно жизнь немую бедность гонит…

XXI.

Как в зеркале, в болоте вязком том
Сверкает вся великая Европа
Напудренным, морщинистым челом;
Вот в громкого фразера филантропа
Язвительно иступленным концом
Поэзия гражданская вонзила
Плохих острот заржавленное шило…
Порой поймав намек сатиры злой,
Беспечно свет хохочет над собой.
И публика, читая обличенье,
С зевотою в нем ищет развлеченья…

XXII.

Вот, вот еще в мерцании лучей
Меняются туманные виденья:
Ничтожество там правит юбилей,
Где скрыто в тьме великого паденье…
Число убийств, скандалов, грабежей
Статистики, как строгие педанты,
По нумерам заносят, в фолианты,
А сколько драм ужасных и немых
Свершается неведомо для них!
И надо всем вожди передовые —
Полиция и судьи мировые…

XXIII.

Вот снова мгла: кипит рабочий труд,
Работают станки, машины, пилы,
Монополист отъявленный и плут
За медный грош купил живые силы…
Работники страдают, терпят, мрут,
А он ценой товара дорогою
Живет себе с богатою казною…
О светлый дух открытий и наук!
О мощный пар, сменивший силу рук!
И вы пошли в покорное служенье
К грабителям для их обогащения!..

XXIV.

Вот формализм на разгородки свет
Распределил, поссорившись с наукой;
На все готов истасканный ответ,
И жизнь полна все той же старой скукой…
Хоть путь избит, к другим стремленья нет…
Кружимся мы в той бездне мирозданья
Без ясного понятья и сознанья:
Откуда мы, куда, зачем идем?
И весь свой век минутою живем.
Поглощены вседневными делами.
Не ведая, не зная: что мы сами?

XXV.

Школярный ум наш гордо возмечтал,
Что он уже достиг до апогея
И навсегда на этой точке стал,
Что уж давно состарелась идея
И строю жизни прочный дан закал…
Но, таинства природы попирая,
Что под стопой таит кора земная,
Облекшись в формы, пуговки, значки,
В дурацкие сословий колпаки,
Надев очки и яркие медали,
Шутамн мы напыщенными стали…

XXVI.

От тьмы зараз, как мухи, люди мрут,
Не счесть гробов, слез горьких и страданий,
И скуден хлеб, и горек тяжкий труд…
Средь сдавленных проклятий и рыданий
По прежнему дни мрачные плывут,
Но обо всем сказав свой ультиматум,
Старинных дыр общественных заплатам
Мы яркий блеск прогресса придаем
И хвастаем заштопанным старьем,
Кокетству я блестящими словами,
Перчатками и пышными гробами…

XXVII.

Вон, вон везде великое встает,
Великие и славные работы,
Великих дум и дел водоворот,
Великие гуманные заботы,
Величием все блещет и цветет,
Все с каждым днем громаднее и краше,
Чаруя взор… но ах! потомки наши
Тех славных дел великий пестрый ряд
Лишь в микроскоп сильнейший разглядят,
И только вид обманщиков нахальных
Их поразит в размерах колоссальных…

XXVIII.

Смолк разговор; с любовию в очах,
Любуется старушка милым внуком.
Свеча дрожит в трепещущих лучах,
И самовар звучит приветным звуком,
Как бы вдали, в промчавшихся годах…
Встают в душе забытые картины,
Мечты, любовь, взор ангельский кузины,
Видения минувших светлых лет…
И шепчете мне старушка свой привет
В углу сверчок в тиши безмолвной свищет
И сердце вновь вокруг былого ищет!

XXIX.

Вот старый шкап в углу, в пыли седой.
Старинных книг, изъеденных мышами,
Романов тех с любовью и луной.
С царевнами, с турнирами, с венцами
И с замками, где в сфере огневой
Я угорел, предавшись тайным чарам
И в жизнь вступил с тем пламенным угаром..
Но в тине жизни мутной городской
Давно остыл мой юношеский зной..
Увы, пока блуждал я средь столицы.
Изъела мышь все лучшие страницы!..

XXX.

Свеча горит; в тиши передо мной
Дрожать листы старинного романа,
Истлевшего под пылью вековой,
И из страниц, как будто из тумана,
Встает вдали видений светлых рой:
Вот при луне в густом саду свиданье,
Вот сельский храм и тайное венчанье,
Кинжал и месть, разбойники и кровь,
Безумная, кипучая любовь,
Тоска об нем красавицы стыдливой,
И надо всем царит конец счастливый…

XXXI.

О сколько слез над вырванным листком
Здесь пролили мечтательно девицы!
Я верил сам младенческим умом
В заветные, любимые страницы…
Теперь опять задумчивым челом
Склонился я над пыльными листами,
Но ах, уже не с прошлыми мечтами!
Давно, давно знаком я с жизнью стал,
И много в ней романов я встречал,
Но в них всегда мне сердце возмущало
С плохим концом счастливое начало…

XXXII.

Вот яркий блеск сверкающих пиров,
В венце из роз герой и героиня,
Им, с торжеством над кознями врагов,
Счастливый век дарить любви богиня,
Взамен былых томительных часов…
Злодей погиб и торжествует правый,
Он окружен заслуженною славой
И с эти пор так счастливо живет…
Но я встречал, увы, на оборот:
За лепесток душистый счастья розы
Дает судьба года житейской прозы.

XXXIII.

И как легка была борьба с судьбой
Герою в том несбыточном романе!..
Я сам летел в шумящий жизни бой,
Венец побед примеривши заране…
Но ах, в борьбе с рутиною тупой
Почувствовал ничтожество бессилья
И, опустив подорванные крылья,
Я увидал, что можно перед злом
Пощеголять терновым лишь венцом…
В романах жизни, медленно пошлея,
Не раз герой стяжал венец лакея…

XXXIV.

Где ж барышни, что плакали на взрыд
Над этими страницами порою
В тиши ночей? с пылающих ланит
Слеза любви катилась за слезою,
И мнилось им, что также рок сулит
Попасть и им, быть может, в героини…
Ах, эти девы пламенные, ныне,
Давно забыв жар жизни молодой,
Кто за шестком, кто в суете пустой,
Свою любовь, мечты об идеале
На мелочи и тряпки разменяли…

XXXV.

Еще детей в предания веков
Я здесь вникал в аллее темной сада,
Как князь Олег с дружиной храбрецов,
На кораблях под стены Царяграда
По суше ехал силой парусов,
Поставив флот искусно на колеса;
Я не решал ненужного вопроса:
То истина иль миф один пустой…
И сам летал мечтательной душой
Во глубь времен на сказочный битвы,
Кипел, страдал и к небу слал молитвы!

XXXVI.

В осенней тьме шумел дремучий сад,
Но с нянею мы за полночь не спали.
Не раз в окно вперяя робкий взгляд;
Акации по стеклам к нам стучали,
Как призраков туманный белый ряд,
Из черной тьмы в лучах свечи белея;
Старушка же, как сказочная фея,
В ночном чепце, с проворною иглой,
Головкою приветливой, седой
Задумчиво склонялась над вязаньем,
Заняв мой ум причудливым сказаньем.

XXXVII.

Из уст ее легенды о былом
В ночной тиши таинственно звучали,
Кровавых драм давно умолкший гром
И, полные чарующей печали,
Предания о дедах с их житьем
Передо мной вставали, как в тумане,
И мнилось мне: от слов старушки няни
Старинные портреты по стенам,
Кивая мне из почерневших рам,
В немой тиши волшебной жизнью жили,
Все вспомнив вновь, что спит давно в могиле.

XXXVIII.

Вставала тень лихого старика,
Помещика времен Екатерины,
Которого могучая рука
Для всех несла и горе и кручины,
Душила всех убийственно, пока
Свою жену — прелестное созданье.
Увядшее под бременем страданья,
Как лилия в расцвете юных сил,
В несчастный миг с размаха он убил
От ревности пустой, в порыве яром,
И умер сам с отчаянья — ударом…

XXXIX.

Ряд дел его своей кровавой тьмой
Порой пугал мое воображенье,
Но возле них с небесной красотой
Сияло той отрадное виденье,
Которая незлобивой душой
В предсмертный миг убийце все простила…
И ангельской улыбкою светило
Ее лицо на старом полотне,
А рядом с ним гляделся в очи мне
Нахмуренный, со злобой ядовитой,
Лик прадеда, игрой страстей изрытый.

XL.

В народе слух таинственный ходил,
Что над ее заросшею могилой
Святой огонь как искорка светил
В густой траве во тьме ночей унылой.
По кладбищу нередко я бродил
Меж мирными и ветхими крестами.
В тени берез, лепечущих листами.
Порой свистал из чащи соловей;
Как белый снег, с калиновых ветвей
Душистый цвет ссыпался предо мною,
Облитый весь вечернею зарею.

XLI.

Церковный крест в лучах зари сиял
Из чащи лип на ясном неба своде,
Прощальный луч в нем ярко трепетал,
Молчало все молитвенно в природе,
A благовест торжественно звучал,
Как зов любви, как вестник упованья,
Дрожа в волнах вечернего сиянья,
Где облачко пурпурное взошло,
Как ангела прозрачное крыло,
И мнилось мне: то ангел, житель рая,
Парил, наш мир незримо осеняя.

XLII.

Но луч зари с улыбкой золотой
Уж чуть мерцал, в эфире потухая,
Вверху звезда всплывала за звездой,
И, весь ландшафт задернув, тьма ночная
Ложилась вкруг; под дымкою сквозной,
Как призраки, окутанные мглою,
Ряды крестов белелись предо мною,
И чей-то шепот чудился в кустах,
Сливавшихся в причудливых чертах…
В лесной глуши кукушка куковала,
И в огоньках даль весело мелькала.

XLIII.

В час сумерек с влюбленною тоской
В приливе грез я там бродил на воле
И звонкий дай собаки за рекой
И дальний звук чумацкой песни в поле, —
Имело все волшебный смысл порой.
В тиши звучал калитки скрип несмелый,
В кисейном платье стройный образ белый,
Чуть шелестя, во тьме кустов скользил,
Наш поцелуй ночную тьму будил….
Опять душа в минувшем утопает,
И снова все былое воскресает!

XLIV.

Вот здесь давно рождественской порой
Мы у окна с кузиною сидели,
А по стеклу под яркою луной
Мирьяды искр алмазами горели,
И в блеске их нам грезился иной
Волшебный мир с роскошными садами,
С гирляндами и дивными цветами,
Где суждено царить над миром фей
Владычице хорошенькой моей.
Так объяснив морозную картину.
Я в этот миг поцеловал кузину…

XLV.

О, помню я, как вспыхнули огнем
Черты моей властительницы милой!
Стыдливый смех, звучащий серебром,
Очаровал меня с волшебной силой.
Кусочек льду с сверкающим лучом,
Как бриллиант, на грудь для украшенья
Я бросил ей, шутя, но ах! в мгновенье
На той груди, кипучей, молодой,
Растаял мой подарок дорогой!
И предпочла, увы, давно кузина
Нетающий наряд из магазина…

XLVI.

Как много здесь веселых домовых
На Рождестве шалило и бесилось!
Мы на стенах чертили углем их,
А бабушка сердилась и крестилась,
Косматых ведьм, уродливых, смешных,
То там, то здесь испуганно встречая.
И тряпкою с молитвою стирая…
Не раз она в час ночи под шестком
Слыхала их неистовый содом.
Но ты была в их хороводе звонком
Из всех чертей прелестнейшим бесенком!.

XLVII.

Наш сельский дьяк сам очевидцем был,
Как черт луну завешивал тряпицей.
Чтоб луч ее блестящий не смутил
Любовных дел у парня с молодицей.
Когда амур их в рощу торопил
Для нег любви, от старших по секрету…
Наш дьяк видал ночную сцену эту,
Когда домой с соседских имянин
Он шел, вкусив порядком разных вин…
Он утверждал, что под конец сын вражий
Лицо луне совсем замазал сажей…

XLVIII.

Вот старых карт, истасканных, рябых,
Замасленных, разбитая колода;
Давно, давно гадали мы на них!
Любезных франтов дьявольского рода —
Рождественских бесов и домовых
Кузина встарь когда-то призывала
И короля под изголовье клала;
Он но ночам визит ей отдавал,
И к даме пик любовный мадригал
Кузина, встав, в постели находила
И короля лукавой ручкой била…

XLIX.

Вот дама пик; заветная, она
В разрозненной колоде уцелела.
Хотя теперь как трубочист черна,
В пыли, в грязи, давно полуистлела,
И голова оторвана одна…
Увы, углем запачкана другая!…
О, дама пик! о прошлом вспоминая.
Я вновь стою в раздумьи над тобой…
В моей душе ты будешь мир былой
И все мечты, и образ идеала,
Блестя былым из-под свечнова сала…

L.

Мне жалко вас, преданья старины,
Весельчаки — родные домовые
И лешие — ночные шалуны!
Я вас любил когда-то в дни былые!
Подстерегал в сиянии луны
Без страха вас в ночной глуши порою;
Увы, давно пугливою толпою
Сокрылись вы куда-то от людей,
Оставив им лишь хитрых тех чертей,
Что в их сердцах искусно гнезда свили
И в них спаслись из-под архивной пыли…

LI.

Наслушавшись рассказов стариков
С их юмором и прелестью родною,
Я видел сам один из дивных снов:
Волшебница кузина предо мною
Вела оркестр всех сказочных духов,
Гремели там и трубы и тимпаны,
Со звуком струн играли барабаны,
Волшебный марш победою звучал,
А взор ее приказом мне сиял,
Чтоб сдался в плен, не медля, без борьбы я,
К ней пав на грудь в объятья огневые…

LII.

Волшебный сон!.. не став в неравный бой,
Исполнил я приказ колдуньи милой,
Прильнув к груди ей с страстью огневой,
Весь покорен ее могучей силой,
А вкруг вился волшебных звуков рой…
В том чудном сне любви моей начало!
Кузина мне в смущении внимала,
Мне пальчиком лукаво погрозив,
Лишь рассказал я сон мой, полный див,
И в первый раз стыдливо опустила
Свой томный взгляд, как роза вспыхнув мило.

LIII.

О где ты, мир забытых светлых лет!
Мир призраков, сверкающей надежды!
Все то, чего давно и праха нет.
Разбила жизнь с бессмыслием невежды!..
Увял любви весенний пышный цвет,
Его листы бесплодно облетели,
И разнесли их снежные метели!..
Все то, чем жизнь давно была светла,
В глуши степей все вьюга замела,
Лишь песнь звучит о счастии разбитом,
Так вьется плющ вдоль по могильным плитам!

LIV.

Не спится мне, в окошко предо мной
На небесах усеянных звездами,
Ночных светил блестит дрожащий рой
Алмазными и кроткими лучами
Над белою равниной снеговой,
Но ярче всех, как будто бы с любовью,
Мне нежный луч бросает к изголовью
Одна звезда… давно на ту звезду
По вечерам с кузиною в саду
Мы о правах вели живые споры,
И даже раз чуть не дошло до ссоры…

LV.

Моя звезда! заветная моя!
Сиявшая так радостно когда-то!
Тебя любил, в тебя так верил я,
Так пламенно, доверчиво и свято,
В душе мечты о будущем тая!..
Но там, увы, в столице надо мною,
Где небо век сокрыто мрачной мглою,
Где, как в чаду, я бился и страдал,
Твой яркий луч мне путь не озарял!..
Туда твой свет чарующий, алмазный
Не проникал в туман копченый, грязный!.

LVI.

О нет! твой луч, твой тихий, кроткий луч,
С своим сияньем чудным светозарным,
Угаснул бы, упав из темных туч,
В нахальном блеске газовом, фонарном,
Что в мутной мгле так светел и могуч,
Что искрится с насмешкою холодной
Над бедностью бродячей и голодной,
Скользит вдоль букв золоченных реклам,
Блестит в гербах, в ливрее знатных дам.
В резных цветах чеканенных изделий
В глазах добычи жаждущих камелий…

LVII.

Звезда любви, разбитых светлых грез!
Забытая, потерянная мною
Во мраке туч и долгих тяжких гроз!
Опять ты блещешь с прежней красотою!
И, как дитя, в порыве светлых слез,
Махнув рукой на прошлые страданья,
К тебе я шлю с отрадой упованья
Приветствие!.. но я теперь не тот,
В горниле бед, страданий и забот.
Очищенный, прошколенный годами,
Превратностью, судьбой и дураками…

LVIII.

Не раз дитей под светлой дымкой сна,
Твой тихий блеск ловил я, засыпая,
И грезилась мне чудная страна,
Где ты волхвам явилася, сверкая,
Предвестием таинственным полна!
Там ангелы воздушным стройным клиром
Вились в лучах над спящим древним миром,
Что в мраке лжи всесильной утопал…
Их стройный гимн торжественно звучал
Предвестием святого обновленья
И царства тьмы грядущего паденья.

LIX.

В часы любви, вдали забытых лет,
В густом саду, в затишьи ночи вешней
Нас озарял трепещущий твой свет.
Когда мы с ней сидели под черешней…
И смех ее, и девственный привет,
И первые кипучие лобзанья —
Исчезло все, но яркое сиянье
По прежнему ты сыплешь надо мной!..
Когда и прах наш стлеет под землей,
И наша жизнь забытой сказкой станет, —
Твой яркий блеск ничто не отуманит!..

LX.

И этот дом, и этот старый сад,
Быть может все сравняется с землею…
Где жили мы, там рельсы загудят,
Засвищет пар, и пестрою толпою
В далекий край вагоны полетят!..
Встают, идут, минутным блеском полны,
Своим чредом шумящей жизни волны…
И радости людские и печаль —
Уходит все в неведомую даль,
Лишь светят звезды вечными лучами,
Да блещет мысль бессмертными цветами…

LXI.

О жаль мне, жаль роскошных тех цветов
Любви и грезь, что рано так увяли!
И снится мне, в безбрежности снегов
Звучит аккорд торжественной печали,
Как будто хор блуждающих духов…
Но вот напев их грустно-похоронный,
Торжественно в лазури осребренной
Звучит, как гимн отрадный и святой:
Не умерло прожитое тобой!
Твои мечты, идеи, думы, грезы
Воскреснут вновь и расцветут, как розы…

LXII.

Вновь расцветет все в будущих веках,
Что без следа исчезло и увяло…
Пусть вянет все и рушится во прах,
Жизнь — лестница ко храму идеала,
Что зиждется на тлеющих гробах,
И каждый век в нем служит лишь ступенью
К великому святому воскресенью…
О, если песнь, рожденная в тиши,
Ты западешь хоть в глубь одной души,
Не даром сердце билось и страдало,
Не даром ты над миром прозвучала!..

Раздел “Поэмы”

Сны на-яву. Собрание стихотворений Л. И. Пальмина. Издание В. М. Лаврова и В. А. Федотова. М.:  Университетская типография (M. Катков), 1878

Добавлено: 23-03-2017

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*