Ожерелье

І.

Ребра хрупки, как деревянные ложки; в золотой паутине солнечное сердце, — птица попадет внутрь — не хочет уходить оттуда. И беспомощные руки, как ветви плакучих ив.

Вошла в купэ вагона.

Бриллиантовое колье. Только камни отливают черными плоскостями, как ночные пруды.

Слышите ветер пампасов? Волны морей бьются вокзалы. Сжимая металл, север бежит через мост. К солнцу экватора.

На край света.

О, какой гул городов. К которым планеты причаливают.

Локомотивы ястребами проклевывают грудь — шелестят аварий.

Разве готовые проснуться не шевелятся небоскребы здесь?

Как течет слюна от страшного голода при виде ковриг кирпичей, железа, цемента, камней!

Это вокзалы! это приливы и отливы бревен, рельс, кожи, бетона, хлеба, сена и миллионов голосов, увязанных под крышами.

Это вокзалы! Грохот мозгов разносящие по всей вселенной.

Стучать колеса.

— Куда вы едете?

— В пространство, — отвечает пассажир.

 

II.

У леса мальчишки клали на дряхлый мостик сучья и ждали, как телега провалится в ручей. Смешно было.

А если смотрит на игрушку — паяц с оторванной ногой… Долго, долго… Все забывает и не слышит, как мать кличет. Ничего сообразить не может. И вдруг засмеется.

А еще было: в церкви икона упала и посыпались камни… будто звезды на небе. И горят, горят. Положить бы на них голову и заснуть.

Или: поджечь стог и спрятаться в овраг; люди кричат, заливают… сидеть тихо, тихо, как сова…

Зеленая луна плавится над миром, видит, но не выдает тайн.

Как свободна, как легка душа, привязанная поверх черепа.

 

ІІI.

Дремота легким дурманом обезглавливала ее. С закрытыми глазами слушала она мерные монотонные колеса, то напоминавшие глухие вальсы, то взволнованные, как сердца бегущих.

Мысли, подобно флагу на ветре, бились в разные стороны, не вязались одна с другой, то замирали, то вновь раздувались, пока, наконец, не повисли мертвым полотнищем, спокойно отделившимся от флагштока и поплывшим по воздуху в сладостных, плавных, но утомленных движениях.

 

IV.

Это почти священно. Он садится и думами стрижет ночь. И мысль его шулерски выдергивает из сомнений лишь одни оправдания. Легка и ясна угрюмость. И непостижима.

А отчего томительно, а отчего страшно? О, это мир пуст. Это человека бросили люди…

Он вспомнил.

Алмазы!.. Бурными волнами они понеслись по ущельям его мозга. Задрожал.

Впрочем, он страстно любит ту, ту.. Он не сделает ей зла.. уйдет в лес… И он встает — два-три шага…

Свисток.

Пламя хватает, рвет мозг.

Он слышит тревогу людей, но огненные звезды резким потоком смывают их, и его, и весь мир…

Ничего не видит; бежит навстречу… к полотну… и отскакивает…

Сейчас… сейчас…

Где глаза его?

Дрожит.

Это она, она… он сжимает ее, насилует здесь же на поляне… Задыхается. Падает… Острая поллюция обваривает его.

Но вот, чуть мысль прояснилась, встала, как всемогущий, внезапный удар вскинул поезд и людей. Перемешал. И подавил голодными зубами животы, руки, головы, крыши, оси… Как виноград.

Паровозы вздыбились, прыгнув в воздух, как кошки и с железным гулом рухнули на земь. Опрокинулись. Задергали колесами, как лапами зарезанные куры. Захрипели. Сорвав с цепи медное пламя.

Пар и дым укрыли куски людей, вопившие звериным голосом..

Чудовищным харканьем содрогнулось безмолвие.

Ночь раздвинула в стороны свои портьеры и благоговейно молчит на горизонтах.

Это не она .. будто…

Из тьмы один — два семафора изредка приподнимают зеленые веки. Не видя.

Люди, люди. .

За ланцетами, ватой, бинтами, гробами.

Кричат.

Карабкаются гномы по страшной глыбе, в маленьких фонариках тая утешение. И прижигая гул.

 

V.

— Иду. Под оглохшими тучами. В сладостной жути. Это я! я! — кричит мое сердце. Я люблю вас, жалею… Мать, родившая меня, ты видишь сердце сына… обессиленное.

.   .   .   .

Он влез, сорвал… сжал в руке. А возлюбленная?.. черт с ней…

В сторону ночи. Туда..

Что это за дурман усладил его? Он чувствует, как издыхают мускулы, как рука, тяжелеет и тянет к земле. Что? что? — присел на корточки, нет силы встать… Пальцы выпустили на землю… Их… Ничего не слыхал и не чувствовал.

Снова схватил, и снова пригнуло к земле. Он — без костей. Встает.

Руки повисли на одних нервах, и оттянутые страшным магнитом вперед, не смеют опуститься, раздвинуться. Только ветер колеблет их.

Вдруг темное тело человека упало на землю в белую звездную туманность, острые лучи которой спицами пронзили его и осияли мрак фосфорическим светом.

.   .   .   .

— Что это за вопли, такие отвратительные! У идолов с выдранными внутренностями.

Но я прощаю. Вот мое сердце тихое и любящее.

Только не кричите. Не кричите…

Так, так… теперь я не слышу крик. Убил молитвенно — душа чиста. Вот она, вот, смотри черная птица.

Я прощаю…

Тяжко. А эти алмазы положу на грудь. Не поднять их. Пусть вперятся в сизые тучи. Не вздохнуть мне.

Вас без злобы… Помяни вас, Господи!..

Проклятые.

Только замолчите!

Замолчите!

А вы не улетайте с груди моей… Любимые…

Ведь я пустой.

Выжженный.

Мертвый.

Буду валяться, пока не раздавите меня… Ночью.

Без Муз. Художественное периодическое издание. Нижний–Новгород: Типография «Красное знамя», стр. 37-38, 1918

Добавлено: 13-08-2018

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*