П. Дюпон

Детство и юность Пьера Дюпон похожи на детство и юность каждого человека, предназначенного стать знаменитым. Они очень обыкновенны и объясняют собою всю последующую жизнь. Горячая привязанность к семье, любовь, стеснения, дух мятежа, смешались в них в достаточной мере для того, чтобы создать поэта. Остальное приобретено. Пьер Дюпон родился 23-го апреля 1821 г. в Лионе, в большом рабочем и промышленном городе. Семья ремесленника, труд, порядок, картина ежедневно созидаемого благополучия, — все это должно было принести в будущем свои плоды; он потерял свою мать, когда ему было четыре года; его берет к себе старик крестный отец, священник, и здесь начинается его образование, продолжавшееся затем в маленькой семинарии в Ларжентьере. По выходе из духовного заведения, Дюпон становится ткацким учеником; но в скором времени его запирают в душный чулан, в банкирский дом. Огромные листы бумаги с красными линейками, противные зеленые папки нотариусов и поверенных, полные тяжб, злобствований, семейных распрей, зачастую неведомых преступлений, жестокая, неумолимая регулярность торгового дома, — все эти вещи созданы для того, чтобы закончить в совершенстве сотворение поэта. Каждому из нас полезно хоть раз в жизни испытать гнет ненавистной тирании. Мы научаемся ее ненавидеть. Сколько философов создала семинария! Сколько мятежных душ породила жестокая и аккуратная военщина Империи! Сколькими песнями свободы обязаны мы тебе, плодотворная дисциплина! В один прекрасный день несчастные благородные качества вырываются наружу, сатанинское очарование падает, и от него остается только то, что должно остаться, — грустное воспоминание, закваска для теста.

У Пьера Дюпон в Провансе был дед, которого он порой навещал; там он завел знакомство с академиком Пьером Лебрен; немного спустя он, вынув жребий, должен был поступить в стрелковый полк. К великому счастью, его книга «Два ангела» уже готова. Пьер Лебрен придумал привлечь к изданию книги значительное количество подписчиков; доходы были обращены на наем заместителя. Таким образом, Пьер Дюпон начал свою, так сказать, общественную жизнь, откупившись от рабства своей поэзией. Большой честью и большим утешением служит ему то, что он с молодых лет заставил свою музу сыграть в своей жизни полезную значительную роль.

Упомянутая книга, неполная, нередко изобилующая погрешностями, неопределенная по манере, носит, однако, как это часто случается, печать возникающего таланта, которую мог с легкостью распознать развитой ум. Томик был премирован Академией, и Пьер Дюпон получает скромное место сотрудника по составлению словаря. Я охотно верю тому, что эти занятия, как бы незначительны они не были, помогли развитию и укреплению его любви к хорошему языку. Принужденный часто внимать грозным пререканиям реторики и античной грамматики с современной, живым и одушевленным спорам Кузена с Виктором Гюго, — его ум окреп в этой гимнастике, и он научился, благодаря ей, понимать огромную ценность меткого слова. Быть может, многим это покажется наивным; но в таком случае они имеют очень мало представления о той непрерывной работе, которая происходит в уме писателя и о длинном ряде обстоятельств, необходимых для создания поэта.

По отношению к Академии Пьер Дюпон повел себя в конце концов так же, как и по отношению к банкирскому дому. Он хотел быть свободным и сделал хорошо. Поэта должен кормить его рабочий инструмент.

В свет вышел сборник «Крестьяне», деревенские песни: чистенькое издание, иллюстрированное сравнительно изящными литографиями, могло смело появиться в салонах и занять достойное место на буржуазных роялях. Все были благодарны поэту, внесшему, наконец, долю правды и естественности в песни, предназначенные оживлять вечеринки. Это была уже не та неудобоваримая стряпня из крема и патоки, которой безрассудно пичкали безграмотные семьи души своих барышень. То была полная жизненной правды смесь наивной меланхолии с неугомонной и девственной радостью и, время от времени, — могучие звуки мужественного трудолюбия.

Тем временем Дюпон, идя вперед по своей естественной дороге, сочиняет песню еще более совершенную и способную взволновать сердца жителей большого города. Я еще помню, как он впервые признался мне в этом, признался с очаровательной наивностью и как бы еще неуверенный в самом себе. Когда я услыхал этот изумительный крик скорби и печали («Песня рабочих», 1846 г.), я был поражен и растроган. Сколько лет не слышали мы ни одного звука могучей и истинной поэзии. Совершено невозможно, к какой бы мы партии не принадлежали, в каких бы предвзятых мнениях мы не выросли, — невозможно не быть тронутым зрелищем этой больной толпы, вдыхающей пыль мастерских, глотающей хлопчато-бумажный прах, отравленной свинцовыми белилами, ртутью и всеми мыслимыми ядами, необходимыми для создания чудес искусства, толпы,, погрязшей в грязи, на дне кварталов, где кратчайшие и величайшие достоинства уживаются с самыми закоренелыми пороками и отбросами тюрьмы; этой вздыхающей и чахнущей массы, которой «мир обязан чудесами», которая чует «в своих жилах красную и буйную кровь» и, обращая полные скорби взоры к солнцу или к тени широкошумных рощ для вящего утешения и укрепления своего повторяет во весь голос свой спасительный припев: «любите друг друга»!..

С той поры жребий Дюпона был избран: ему оставалось только идти по открывшейся дороге. Рассказывать о радостях, горестях и опасностях каждого ремесла и озарять философией утешения все эти частные виды и различные стороны человеческого страдания и труда, — таков был долг, выпавший на его долю и терпеливо им выполненный. Настанет время, когда звуки этой марсельезы труда разольются повсюду, как магические слова, когда изгнанник, покинутый, затерянный путник, гибельным ли солнцем тропиков, в снеговых ли пустынях, услышит этот могучий напев в его своеобразном благоухании:

При дампе утром мы встаем
На петушиный оклик дальний;
Мы спозаранок спину гнем
За черствый хлеб над наковальней…

Февральская революция усилила этот нетерпеливый расцвет и увеличила дрожание струн народнических; все горести и надежды революции нашли отголосок в поэзии Пьера Дюпон. Но пастушеская муза все же не утратила своих прав, и по мере того, как углубляешься в его творения, всегда видишь, всегда слышишь, — и на груди горной цепи, потрясенной грозой, и у края обыденной в своем оживлении дороги, — видишь тихо шумящий, сверкающий, свежий, первозданный источник, струящийся с оснеженных высот:

Вы слышите со всех сторон
В долине ропот, звон ползучий?
Хрустальной флейты-ль это звон?
Нет, это голос вод певучий!

Творчество поэта естественным делением распадается на три части, — на пасторали, на политические и социалистические песни и на небольшое количество символических песен, являющихся как бы философией его творчества. Эта часть, быть может, наиболее субъективная, представляет собою развитие не сколько туманной философии, род какого то любовного мистицизма. Оптимизм Дюпона, его безграничная вера в прирожденную доброту человека, его фанатическая любовь к природе нашли яркое выражение в его таланте. Существует испанская комедия, где молоденькая девушка, услыша в ветвях пылкую птичью возню, спрашивает: — «Что это за голос и о чем он поет?» И птицы отвечают хором: «Любовь, любовь»! — «Листья деревьев, ветер неба, о чем шумите вы, что повелеваете?» И хор повторяет: — «Любовь, любовь»! Хор ручьев поет то же самое. Ряд вопросов долог, но припев остается всегда одним и тем же… Этот таинственный голос постоянно звучит в творениях Дюпона, как панацея от всех зол. Грустная красота природы наложила на его душу такой яркий отпечаток, что, даже желая создать похоронную песнь по поводу потрясающей гражданской войны, он неизбежно начинает с таких образов и стихов:

Лилеи Франция бледней,
Чело в венке седой вербены…

Без сомнения, некоторые пожалеют о том, что не найдут в этих политических и военных песнях всего грохота и блеска войны, всех порывов энтузиазма и гнева, бешеных воплей труб, свиста флейты, подобного безумной надежде юности, летящей на завоевание мира, неутомимого рева орудий, стона раненых и грома победы, такого милого для всякой нации, столь же воинственной, как наша. Но, по здравом размышлении, то, что было бы недостатком у другого, у Дюпона является достоинством. Действительно, мог ли он сам себе противоречить? Время от времени с его уст срывается громкий крик негодования, но ясно, что он готов простить все сразу при малейшем признаке раскаяния, при первом луче солнца! Один только раз, быть может бессознательно, Дюпон признал пользу духа разрушения; у него вырвалось это признание, но взгляните только, в каких словах:

Кинжал погибнет от кинжала,
Из битвы выростет любовь!

В конце концов, читая внимательно его политические песни, находишь в них своеобразный стиль. Они хорошо запоминаются и они связаны друг с другом одной целью — любовью к человечеству.

Это последнее качество возбуждает во мне соображение, прекрасно объясняющее секрет законного, но все же изумительного успеха нашего поэта. Есть эпохи, когда средства изобразительности во всех искусствах достаточно многочисленны, достаточно усовершенствованы и достаточно дешевы для того, чтобы каждый мог использовать их почти в новой мере. Есть времена, когда все художники умеют более или менее скоро и ловко покрыть красками холст; точно также и поэты. Но почему имя одного звучит из уст всех, а имя другого пресмыкается в потемках по полкам книготорговцев или спит на рукописях в редакционных папках? Одним словом, в чем великий секрет Дюпона, и откуда проистекает эта симпатия, окутывающая его имя? Я вам открою этот великий секрет, он очень прост: он не кроется ни в опытности, ни в изобретательности, ни в ловкости работы, ни в более или менее значительном количестве приемов, заимствованных художником из общей сокровищницы человеческого знания: он лежит в любви к доблести и человечности, и еще в чем то таком, что беспрерывно излучается из его поэзии, и что я охотно назвал бесконечным стилем Республики.

Но есть еще нечто другое; да, есть еще нечто. Это — радость.

Удивительное явление — эта радость, которая дышит и живет в творениях многих прославленных писателей, и которую справедливо отметил Шамфлери по поводу Оноре де Бальзака. Пусть велика скорбь, воспринимаемая ими, пусть удручающе порой зрелище человечества, — верх берет их бодрый темперамент, а, может быть, и нечто еще более ценное, — великий дух мудрости. Можно сказать, они сами несут в себе свое утешение. В конце концов природа так прекрасна, человек так велик, что является трудным, став на высшую точку зрения, познать смысл слова: непоправимое. И когда поэт утверждает столь красные и утешительные вещи, хватит ли у вас мужества спорить с ним?

Так исчезните же, обманчивые призраки Рэнэ, Обермана и Вертера; скройтесь в туманах небытия, чудовищные порождения лени и одиночества; как свиньи в Генисаретском озере, утоните в очарованных лесах, откуда вас извлекли злые феи, — вы, овцы, одержимые романтическим головокружением! Гений деятельности не оставляет вам больше места среди нас.

Когда я просматриваю произведения Дюпона, мне всегда вспоминается, вероятно по причине какого-то тайного сродства, прекрасный порыв Прудона, полной любви и энтузиазма: услышав звуки лионской песенки, —

Рабочий — к работе
С пыланьем в груди!
Нет места дремоте!
Всегда — впереди! —

он воскликнул: — «Иди же с песней работать, ты, избранное племя; твой припев прекраснее припева Руже-де-Лилля!»

Вечной славой Пьера Дюпон будет то, что он первый прорубил дверь. С топором в руке он сорвал цепи подъемного моста, ведущего в крепость; теперь народной поэзии открыта широкая дорога. Мощные проклятия, жадные вздохи надежды, крики безграничного одушевления уже вздымают груди человеческие. Все это обратится в книгу, в поэзию и в песню, несмотря ни на какие препятствия.

Велик удел поэзии! Ликующая или скорбная, — всегда она таит в себе черты божественной утопии. Она бесконечно противоречит фактам под страхом прекратить свое существование. В темнице она подымает мятеж; у окна больницы она пылает, как надежда на исцеление; на чердаке, разваленном и грязном, она сверкает, как фея роскоши и изящества; и не только утверждает она, но и несет искупление. И повсюду она — отрицает неправду.

Так иди же с песней в грядущее, ты, поэт, ниспосланный проведением; твои песни — сияющие оттиски надежд и верований народных!

П. Дюпон. Избранные песни. Перевод С. Заяицкого и Л. Остроумова под ред. В. М. Фриче. С приложением портрета П. Дюпона и гравюр художников: Гаварни, Андрие, Кантёля, Жоанно и др. М.: Новая Москва, 1923

Добавлено: 08-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*