Паромщица Ирина

Рассказ из сибирской жизни.
Б. Скубенко-Яблоновского.

Вешнее половодье властно захватило обширную долину реки Тары 1 Перейти к сноске.

Буйно вздулись мутные волны и стремглав неслись к великому Иртышу, вещая своим шумным всплеском о пробуждении земли от зимнего сна.

Потянулись сплавные плоты с лесом. Издали, с правого возвышенного берега, они казались маленькими плоскими дощечками, быстро плывшими вниз по точению. Посреди длинных скрепленных бревен высилось подобие шалаша — обиталище сплавщиков, — да порой, тут же, на плоту, дымил небольшой костерок, давая возможность сготовить скромный обед.

Плоты проносились, сизый дымок рассеивался, и крошечные фигурки людей, копошившихся на плотах, подобно муравьям, бесследно исчезали вдали.

Небо хмурилось; тяжелые мрачные тучи свинцовой массой ползли над Тарой. Порой срывался легкими хлопьями снег, тотчас же съедаемый водой, да где-то в выси с зычным гоготом проносились вереницы диких гусей. Их гортанный крик говорил о дальнем, трудном пути, но и они также бесследно исчезали в туманной дали, как и только что ушедшие плоты.

И снова становилось пустынно и одиноко на Таре. Только буйно плескались, гонимые ветром, мутные волны, да над белой пеной гребней их вдруг взмывали кверху, словно белые хлопья снега, крикливые чайки.

Ветер крепчал; волны шумели сильней и с гневным рокотом ударялись в отдаленные берега. Они неслись издалека, от широкого водораздела Оби и Иртыша, где на сотни верст раскинулось Вологанское болото, сплошь заросшее непролазными хвойными лесами. В вешнее половодье болота сливались вместе с истоками рек и образовывали сплошное Вологанское море. Тара переполнялась им и, плескаясь в берега, словно рассказывала а его безграничном просторе.

Где-то вдали от берега отделилась лодка и быстро понеслась но волнам. Вокруг было серо и хмуро, а с утлой ладьи, как вызов мятежной водной стихии и свинцовому небу, грянула с бесшабашной удалью сибирская песня… Резкий ветер схватывал ее в свои объятия и глушил, но она, вольная, как и он, вдруг, словно оборвав ему крылья, унеслась в безграничный простор. И казалось, что тем, кто в лодке, по плечу и стихийное движение вод, и полная опасностей жизнь: звучный плеск у борта ладьи — что музыка; грудью вперед вздутый парус — безудержная радость жизни.

Точно малая щепка, относилась ладья все дальше и дальше по течению, а песня все еще не гасла — вольная, как птица в поднебесьи.

Но вот и она смолкла, и только сильный ветер бился о буйные волны, срывая белую пену с их мятежных гребней, да редкие, скользкие льдины мчались, грузно кружась на водоворотах; местами, догоняя одна другую, они сталкивались, разбиваясь на мелкие осколки.

Далеко, на противоположном берегу, виднелись поселки, наполовину утопавшие в серой клубившейся мгле вешнего тумана. Эта мгла расплывалась по всему простору бурно плескавшейся реки, окутывала торные сырые леса и сливалась за ними в одну сплошную массу с мрачными, быстро бежавшими над землей свинцовыми облаками.

Эта серая мгла курилась и справа, и слева, и казалось, что какие-то гигантские студенистые амфибии расползались во все стороны, закрывая все видимое пространство.

Где-то на левом побережьи, сквозь мутную марь тумана, заблестел огонек костра. Черные клубы дыма взвились к верху, обдавая искрами окруживших огонь людей. Здесь было до двадцати человек крестьян о двумя лошадьми, запряженными в сани. Тут же толклись и подростки — мальчики и девочки, закутанные в лохмотья. Все они протягивали свои сине-багровые, иззябшие руки к яркому огню, ища у него защиты от резкого северного ветра. Лица у всех были истощенные, вытянувшиеся, как у людей, перенесших бесконечные передряги дальнего пути. Взглянув попристальнее в эти измученные лица людей, сразу же можно было определить, куда и зачем они едут.

Птицы пролетные неслись в подвебесьи к своим родным, излюбленным местам — они знали и любили свою милую родину, а эти оборванные, сбившиеся в кучу у костра люди, наоборот, искали новых путей и новых мест, где бы возможно было преклонить свои отяжелевшие от горя и муки усталые головы.

Дети эти, «цветы родной земли», были сорваны страшной костлявой рукой голода и унесены вихрем судьбы к далеким берегам великих сибирских рек.

Дети и взрослые грелись у костра в ожидании парома, медленно подвигавшегося с противоположного берега.

Один маленький мальчик, лет шести на вид, в старой рваной ватной кофте (очевидно, с плеча матери), нервно вздрагивал, протягивая свои тонкие хрупкие ручки к пламени костра; они посинели от холода, а узкое личико с маленьким заостренным носиком и большими голубыми глазами смотрело кротко и вдумчиво. Какая-то особая печать серьезности у развитого не по летам ребенка говорила о том, что этот нежный цветок преждевременно приморожен лютым дыханием жизни. Его родные и односельчане все ехали и ехали куда-то вперед, обвеваемые стужей, подхлестываемые вихрем, а он, маленький, хрупкий, следовал за ними, сам не зная куда и зачем все они идут.

Все эти жалкие, измученные переселенцы казались венком ив пестрых лохмотьев, окружавших огонь.

К группе переселенцев подошло несколько человек из прибрежного села, которым также надо было переправиться на другой берег.

Послышались вопросы. Глухо и неохотно отвечали переселенцы, утомленные долгим тяжким путем.

Паром был уже близко. Его длинная досчатая площадь, огороженная перилами и прикрепленная к четырем большим просмоленным лодкам, грузно бороздила мутные, буйно бежавшие воды реки. Лодки заметно осели от переполнявшего их живого груза; на широкой платформе, вместе с людьми, виднелись лошади и коровы. Несколько десятков рук тянули толстый длинный канат, с визгом скользивший по блокам. Руки эти были в помощь паромщице Ирине.

Стоя у каната вместе с другими людьми, она выделялась из них своим высоким ростом, статным телосложением и цветущим здоровьем. Красота лица ее и густые, гладко причесанные волосы, черные, как смоль, сразу же привлекали к себе внимание всех, кто переправлялся на пароме.

Дугообразные темные брови с длинными стрельчатыми ресницами оттеняли большие голубые глаза, зорко и, вместе, весело глядевшие на мир. Крупные алые губы складывались к приветливую улыбку; чуть приподнятый правильный нос придавал ее румяному лицу задорно-насмешливое выражение.

Одета была Ирина в теплый беличий полушубок и козловые сапоги. Голову ее облегал темно-синий, плотно повязанный платок.

Едва паром причалил к берегу, как тотчас же посыпались возгласы от ожидавших у переправы людей:

— Ирине Петровне, нижайшее почтение!

— Как бог носит пашу сударушку?!

— Тетушке Ирине, нашей силушке сибирской, сто лет здравствовать!

— Здравствуй, наше солнышко приветное!

— Когда с женихом-то поздравить сударушку?

Паромщица, истово поклонившись землякам, весело улыбнулась и задорно крикнула:

— Коли леший не сосватает, — ни за кем мне не быть!

— Полно, тетка Ирина! Довольно поста с тебя! Одного мужа не стало, другого найдешь!

— Ладно, толкуй! Я — сама себе мужик. За троих справлюсь.

— Да что и говорить! Силушкой да красой не обижена. Да только жаль — так себе пропадает…

— Силушка-то моя вся тут, при канате. На вас работает. Чего ж тебе еще?!

— А меня не полюбишь? — опросил какой-то рослый, сильный парень.

— А ты, знай, да дело делай, — ответила ему Ирина. — Первая-то любовь от бога, вторая — от людей, а третья — от черта! Вот тебе и сказ мой!

Ирине было двадцать шесть лет. На воине убили ее мужа, которого она любила «больше себя», как говорили на деревне, и с той поры жила при отце, не обращая внимания на многочисленные предложения обручиться. А кто из смельчаков приставал к ней, тот быстро получал решительный отпор. Рука у нее была тяжелая. В поселке говорили, что она и на двух дюжих мужиков горазда пойти с кулажами.

— Да что ты тетку-то Ирину цепляешь? — раздалось с другой стороны, пока она помогала разгружать паром. — Забыл разве, каких буханов Сеньке Гладкому да Кузьке Бражнику она надавала? Будут они помнить бабью расправу до новых веников! Мало их, так она и тебя еще на придачу свернет! Баба отменная! Поди такую найди где еще!

— Не найдешь! Это у нас только такие! Потому — и сыт, и обут, и в избе все прибрано.

И вправду, у многих сибирских крестьян было всего вдосталь: и земли, и хлеба, а в больших избах, крытых тесом, просторно и чисто.

— А это все те же голодающие страннички? — обратилась Ирина к переселенцам, гревшимся у костра.

Суровые и испитые лица, обросшие бородами, обернулись в ее сторону.

— Эх, вы, страннички бедные! — снова обратилась она к ним. — Гонит вас голод невесть куда. И детишки-то с вами, горемычные? Вишь ты, мал-от-мала. Ходи-ка сюда, птенцы! Нако-ся пирога! — и с этими словами Ирина достала из-за пазухи длинный пшеничный пирог с рыбой и, разломав его на части, раздала голодной детворе. Те набросились на пирог, словно воробьи на овес. Только маленький мальчик в ватной кофте как то робко протянул свою хрупкую ручку и робко взглянул на высокую, статную Ирину.

— Эх, глаза твои васильковые, синие! На, бери, малец! Кушай, не бойся! Тетка Ирина не обидит. Переедем на наш берег — приходи в мою избу, пригрею, сердечный ты мой! Одежонка-то поистрепалась на тебе, ветер да стужа доняли до косточек, — и вдруг, решив что-то, она спросила у отца мальчика:

— А может, отдашь его мне на вовсе, заместо сына? Возьму. Выхожу.

— Бери… Нам трудно! — безучастно ответил измученный, истощенный отец.

— Пойдешь ко мне? — спросила Ирина у мальчика.

Он с немым вопросом взглянул на отца и мать, и по исхудавшему личику его потекли молчаливые слеш…

— Вишь, плачет… — промолвила Ирина. — А люб ты мне. Небось, стерпится — слюбится! — Ась? А отец да мать приедут к нам! Чего же плавать-то?

Но мальчик беззвучно плакал и даже кусок пирога оставался в худенькой ручке его нетронутым.

— Родная кровь — не шутка! — заметил кто-то из толпы. Свое-то гнездо каждый птенец знает да любит…

А в это время переселенцы уже погрузились на паром со всем своим скудным достоянием и ждали отвала парома от берега.

— Пора, что ли, тетка Ирина?

— Берись! — и она тотчас же налегла на толстый канат, с силой откидываясь назад и выпрямляя свою дородную грудь.

Буйно ударяли в борты лодок мутные волны, и от сильного всплеска их грузный паром судорожно вздрагивал, а когда на него наталкивались льдины, то раздавался сухой треск, и платформа парома накренялась в сторону. Лошади от страха прижимали уши и фыркали; люди с тревогой смотрели на расходившуюся стихию.

В буйных водоворотах с зловещим урчанием бежали глубокие воронки с стальным отсветом внутри, мгновенно поглощавшие все, что ни попадало на их пути: и белую пену волн, и щепки, и бурелом.

Перила, окружавшие паром, были с широкими пролетами; вся платформа переполнена людьми и животными; все жались друг к другу, думая лишь о том, как бы скорее пристать к надежному берегу.

— Живо, живо! — вдруг крикнула Ирина своим помощникам, когда паром был уже на середине бешено мчавшейся реки.

Она заметила справа, две большие плоские льдины, стремительно плывшие прямо на паром. Необходимо было выиграть время, чтобы не дать им стукнуться о лодки.

Дюжие руки приналегли на канат. Сама Ирина навалилась на канат со всей своей богатырской силой; вода у носовой части лодок бурлила так, словно кто беспрерывно бросал туда крупные камни.

— Наддай! — зычно крикнула Ирина и взглянула искоса на льдины, которые были совсем уже близко, всего в нескольких аршинах от второй пары лодок.

Еще бы несколько секунд — и льдины прошли бы сзади парома, да не поспели с канатом, как ни старались. Не дотянули…

Мгновение, и льдины грузно бухнулись в кузов задней лодки. Раздался треск… Несколько человек, разогнав паром, не смогли удержать подле каната рук, с силой отброшенные им, опрокинулись в гущу людей, жавшихся посредине парома, и произвели среди них сумятицу. Лошади шарахнулись в сторону. Поднялась паника. Дети громко заплакали от страха.

Только Ирина не растерялась. Схватив лошадей под уздцы, она сдержала их на месте, а не то бы они передавили детей и сами бы свалились в воду.

— Держи лошадей-то! — крикнула она парням, сама бросаясь к перепуганным детям.

Парни подошли, схватили коней, да не так, как следует, Снова заплясали перепуганные животные, топая ногами по помосту, да так, что доски парома затрещали.

Маленький хрупкий мальчик с синими глазами, только что сшибленный с ног и вновь поднявшийся на ноги, отшатнулся от коней, потерял равновесие и швырком полетел в бурлящую холодную воду реки. Только слабый крик прозвучал в воздухе, да всплеск воды…

Раздался чей-то душу раздирающий вопль, должно быть, матери. Но никто не решатся подать помощь утопавшему мальчику. Да и трудно было предпринять что-нибудь, не рискую собственной жизнью.

Но паромщица Ирина, увидев несчастье, не раздумывая, бросилась в воду, успев сорвать с себя лишь головной платок.

Один миг — и обезумевший от страха ребенок был уже в ее руках.

На пароме в первую минуту вое замерли, у всех, казалось, отнялся язык, но, когда увидели Ирину, кричавшую ребенку, чтобы он ухватился руками за ее шею, мгновенно произошла перемена. Люди замахали руками, закричали и бессильно замотались по площадке парома. А Ирину с уцепившимся за нее мальчиком властно подхватило буйными струями и понесло вдоль по течению широко разлившейся реки.

— К берегу тяни!.. Лодку подавай!.. — крикнула только Ирина и, напрягая силы, делала попытки приблизиться к правому берегу. Когда, паром приставал к берегу, ее отнесло уже довольно далеко от места переправы.

Хрупкий мальчик судорожной хваткой уцепился за шею Ирины, почти потеряв рассудок. А на пароме все кричали и кричали, зычно и странно, как обычно кричат крестьяне на пожаре в деревне. В этом крике есть особая тяжкая тревога, бессильная и надрывающая душу.

Паромщица Ирина долго еще боролась с течением. Сильные руки ее, несмотря на тяжесть ребенка и намокшей одежды, все еще работали, и она то и дело зорко смотрела по сторонам — не плывет ли где льдина. Это была ее последняя надежда. Если из ее поселка не пошлют лодку во время, о спасении нечего и думать.

Еще осмотрелась Ирина. Только белые чайки, словно буйная пена, сорванная вихрем с мятежных волн, метались с криками над ней.

— Держись! — приказывала Ирина мальчику, и этот ребенок, который так сразу полюбился ей и которого она хотела взять вместо сына, как будто вселял в нее новые силы.

А мутные волны с злобным всплеском набрасывались на Ирину, словно пытаясь вырвать у нее мальчика, и холод захватывал у нее дыхание.

На берегу уже спускали лодку, спеша на помощь, и опять кричали там зычно и громко, словно этим криком пытались поддержать силы паромщицы Ирины.

Да только и их брало сомнение — продержится ли Ирина до лодки. Уже слишком много времени прошло с тех пор, как причалил паром, спустили лодку да взялись за весла.

Но Ирина держалась еще на воде, с тревогой ища спасения. И вдруг, почти перед собой увидела она круглую, покрытую снегом льдину. Она хотела было взобраться на нее, да смекнула, что не выдержит она ее тяжести. Тогда, она ухватилась одной рукой за край льдины, а другой вытащила на лед мальчика. Насилу пальцы его разжала, так. они оцепенели и от страха, и от холода.

Мальчик ужо был на льдине. Как грибок, торчал он на ней, а Ирина сбоку, то одной, то другой рукой хваталась за ледяную глыбу.

Помощь была уже близка. Лодка находилась не дальше ста аршин. Видела ее Ирина и напрягала остатки своих сил.

— Эй, держись, Ириша-богатырша! — донеслось до слуха паромщицы, но в этот миг впереди злобно заурчали воронки водоворота, быстро вскружили льдину, и, словно канатами, потянули ноги Ирины вглубь.

Вскинулась она, ударила мощными руками по воде, словно силясь порвать эти невидимые канаты, еще раз рванулась головой вверх, потом опустилась — и не стало видно ее… Только волны с хищным всплеском набежали на то место, где только что перед тем была видна красивая голова, с лучистыми голубыми глазами…

Гребцы в лодке сняли шапки и перекрестились… У некоторых дрогнули и тотчас же сурово сжались губы.

— Была Ирина, и нет ее! — Ай-да сибирячка наша!

Льдину догнали. Сняли полузастывшего от холода мальчика, завернули в шубы, отогрели.

— То-то счастливый ты! — сказал один из крестьян. — Видно, жить тебе надо. Поминай всю жизнь Ирину. За тебя своей жизнью заплатила…

Повернули обратно гребцы, а ветер все крепчал и крепчал, и гнало их лодку наискось от поселка, несмотря на дружную работу весел.

Берег давно ужо окаймился широкой полосой белой пены, а прибой однообразно повторял, казалось, все одно и то же слово: на веки и на веки, на веки я на веки. Волнующийся простор могучей реки рокотал буйным гневом. А над тем местом, где погрузилась в холодные воды паромщица Ирина, с истерически-резкими криками реяли чайки, и в голосе их слышалась тревога и тревога, тревога и тревога…

В тексте 1 Тара вытекает из обширных Вологанских болот и, после 355 верст течения, впадает в Иртыш.

Голодная зима. Рассказ Чарльса Робертса из жизни жены лабрадорского рыбака и другие необычайные рассказы из жизни тружениц разных стран и народов. Серия «Герои и Жертвы Труда». Под редакцией Вл. А. Попова. Сборник 5-й. М.: Кооперативное Издательство «Земля и Фабрика». Типография «9-е Января», стр. 12-20, 1923

Добавлено: 03-02-2021

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*