Первые шаги

Ред.: Соавтором перевода указан: Б. Блюдзас. Каких либо сведений про переводчика не найдено. Возможно Benjaminas Bludzas, автор двух статей на медицинскую тематику (1957 год). Будем признательны за любую информацию об авторе.

Тихо шелестят тополи, чуть шевелится яркозелёная листва, жарко греют солнечные лучи. Скинув потёртую шинель, Домас Милюшис одиноко сидит на склоне холма. Пот крупными каплями выступил на его молодом, давно небритом лице. Полусогнутой левой рукой Домас опирается о землю.

Там, впереди, куда смотрит Домас, раньше был город. На окраинах его ещё виднеются отдельные уцелевшие домики, а дальше дымятся пепелища, зияют провалы руин.

Только две придорожные черёмухи уцелели и стоят, будто обнявшись, переплетаясь своими пышными ветвями, издали похожие на двух девушек в ярких платках.

Прошло четыре с лишним года войны, и вот Домас снова на родине, на том самом месте, где он прожил свои первые восемнадцать лет. Но где же родной дом? Где Юозас, любимый брат, заменивший ему отца и мать? Нет ни брата, ни родного дома. Остался лишь этот откос, где когда-то сиживали они с Юозасом светлыми июльскими вечерами. Нет ни брата, ни невестки, ни их светловолосого сынишки.

Горячей волной кровь прилила к сердцу, горло сдавило болью…

На далёких фронтах великой войны Домас был пять раз ранен, грудь его украшают боевые награды. Он плохо владеет левой рукой, раненая правая нога часто побаливает. Но он всё еще молод и полон сил.

Брат погиб вместе с семьёй. Это известно Домасу. Но пока ему не удалось узнать подробностей их гибели, разыскать могилы.

Домас встаёт и спускается по склону туда, где четыре года назад наливались ярким цветом яблони, сердито жужжали пчёлы.

Здесь вот, у колодца, любил играть сынишка Юозаса. Он был очень любознателен, этот маленький светловолосый мальчуган, и всё время задавал отцу неожиданные вопросы. Он спрашивал о том, почему на ладони не растут волосы, почему не падает на их домик звезда, мерцающая в высоком небе?

Каким печальным и запущенным выглядит сейчас этот клочок земли, подаренный когда-то тестем Юозасу.

Жена брата, Марите, тяжело болела лёгкими, и Юозасу казалось, что она вот-вот умрёт у него на руках. Денег не было. Питание было плохое. Юозас не знал, что делать.

Против его участка высился железный с лепными украшениями забор. За ним был виден огромный сад, засаженный берёзами и орешником. Это была усадьба прокурора Раудоникиса. Его жена тоже болела. Часто гуляла она по саду, щёлкала специальными щипчиками орехи, ела фрукты, ягоды. А когда уставала, ложилась в гамак между двумя соснами. Только под вечер служанки бережно вносили её в комнату.

Но Юозас не был прокурором. Он был простым рабочим, и даже не рабочим, а безработным.

Он тоже высаживал на своём участке вдоль дорожек большие берёзы. Он хотел, чтобы они в ту же весну зацвели и налились соком — ведь и его жена любила смотреть на белые, клонящиеся, словно плачущие, ветки берёз и пить сладкий берёзовый сок. Юозас посадил ещё две сосны у самого её окна. Сосна, — вычитал он в книжках, — делает воздух целебным, заживляет лёгкие, румянит бледные лица.

Но теперь нет ни сосен, ни берёз, ни орешника. Всё сожжено, вырвано с корнем. И этот милый сердцу маленький участок земли похож на забытую, поросшую травой могилу.

— Бандиты коричневые! — гневно говорит Домас. И шагает дальше, в сторону города.

Вот уже близко уцелевшие домики.

Идущий навстречу старик не сразу узнал приезжего. А Домас узнал старика.

— Жальвернис!

Прищурив глаза, старик посмотрел на него, спросил неуверенно:

— Уж не Домас ли Милюшис?

— Он самый! — Домас протянул старику руку.

Старик сжал ее в своей широкой руке, потом посмотрел на блестевшие на груди Домаса награды, сказал с уважением:

— Много их у тебя! Видно, хорошо воевал!

Будто позабыв, куда он шёл, старик повернул назад и пошёл рядом с Домасом. Он непрерывно дымил старой, почерневшей трубкой, словно радуясь тому, что это занятие избавляет его от необходимости разговаривать.

Так же молча свернул он в сторону старого форта. В стене его зияла огромная дыра.

Домас припомнил, что в этом каменном подземельи старый Жальвернис прожил вместе со своей дочкой шесть лет. Он латал обувь, а его дочь вязала мётлы и носила их на продажу или ходила работать на усадьбе прокурора, которая была расположена как раз напротив маленького домика Юозаса. Неужели Жальвернис по-прежнему живет здесь? Ведь в этом мрачном подземелье солнце показывается всего на час в сутки.

Жельвернис подвёл Домаса к старому каменному колодцу. Домас знал этот колодец. Если бросить в него камень, только через пятнадцать секунд услышишь, как ударится он о цементное дно.

— Вот здесь, — тихо сказал старик и снял выцветшую кепку.

Домас недоумевающе посмотрел на него, сам пугаясь мелькнувшей в уме догадки.

— Сюда их бросили, — голос Жальверниса дрожал. — Твоего брата с сынишкой. — Голос его оборвался, старик не мог продолжать. И только через некоторое время добавил ещё тише: — И мою дочь. Всех… сюда… Одна только Марите спаслась.

Они оба долго молчали, вглядываясь в темный проём колодца. Так вот где могила родных…

* * *

Настала поздняя осень. Рука Домаса понемногу поправлялась. Стихала и боль в душе. Конечно, никогда не забыть близких. Но нельзя всё время отдаваться скорби, надо работать, надо строить новую жизнь, которую хотели отнять враги.

Всё больше людей возвращалось в город. Они восстанавливали разрушенные дома. Теперь по утрам лучи солнца весело отражались в застеклённых окнах. В городе строилось несколько предприятий.

Домасу не терпелось поскорей включиться в общий труд. Правда, он не мог теперь быть ни каменщиком, ни столяром. Но работа для него всё же найдётся, он не будет сидеть без дела.

Домасу предложили на выбор несколько должностей.

Конечно, он мог бы остаться в Вильнюсе. Люди были нужны везде.

Но Домасу больше всего приглянулась работа в местечке Вилкайчяй, куда ему предложили ехать на партийную работу. Это было ему по душе, он любил работать с людьми. Это интересней, чем сидеть в кабинете. И Домас выехал в Вилкайчяй.

* * *

Исполком найти было нетрудно. Домас сразу увидел двухэтажный дом, выделявшийся среди одноэтажных домиков местечка. На дверях висело большое объявление, сообщавшее о вечере танцев.

Домас поднялся наверх. Его встретила заспанная старушка, провела в кабинет парторга — скромную небольшую комнатку. На стене висели портреты Ленина и Сталина.

— Парторг сегодня ещё придёт? — спросил Дойле. Ему не терпелось сразу взяться за дела.

— Не знаю.

— А председатель?

— Уехал по деревням.

Домас положил свой сверток с вещами и направился в центр местечка.

— Милюшис! — услышал он неожиданный оклик.

Обернулся, увидел друга детства Лукошюнаса. Тот спешил к нему, широко раскрыв руки. Он обнял Домаса, расцеловал его в обе щеки.

— Вот и привелось встретиться! — приговаривал Лукошюнас. Потом потрогал орден на груди Домаса и сказал: — Я был уверен, что ты вернешься! Эх, жаль, не пришлось нам вместе повоевать.

— Ты тоже был на фронте?

Но Лукошюнас. казалось, не расслышал этого вопроса.

— Надолго к нам? — спрашивал он возбуждённо. — Ведь сколько лет не виделись. А я смотрю — Домас идёт! Сразу тебя узнал!

— Надолго. — Домас улыбнулся. — Может быть, навсегда. На партийную работу меня прислали.

— Ну и прекрасно. У меня есть свободная комната. Сразу ко мне и переезжай. Ты чемодан где оставил?

— Чемодана у меня пока нет. Свёрток оставил в исполкоме.

— Понятно. Какие же вещи, если только демобилизовался. Ничего, у меня тебе будет хорошо.

Они подошли к открытому окну небольшого домика, и Лукошюнас. приложив рупором руки ко рту, весело крикнул:

— Паулите. посмотри, кого я привёл! Старинного друга. Вместе учились.

Домас тоже был рад встрече со старым другом. Лукошюнаса он знал давно. Его отец был рабочим на фабрике «Тилька». А Дзидас Лукошюнас в 1941 году был на этой фабрике директором.

Они вошли в комнату. Дзидас усадил его на диван, сказал:

— Ты извини меня, я сейчас вернусь, — и вышел в другую комнату.

Домасу припомнилось, как подростком он брал у друга костюм, если нужно было куда-нибудь выйти. У Домаса хорошего костюма не было, потому что брат его Юозас частенько бывал безработным, а семью надо было кормить. Отцу Лукошюнаса везло больше, с фабрики его никогда не увольняли, быть может, потому, что он держался в стороне от политики. Хоть и немного зарабатывал старый рабочий, но всё же мог одеть своего сына поприличней и даже давал ему карманные деньги. Это благодаря Дзидасу побывал Домас несколько раз в театре. Правда, костюм Дзидаса сидел на Домасе мешком, но всё же он мог в нем попасть в театр, жадно смотреть на сцену, воображая себя попеременно то одним, то другим героем пьесы. И надо же, чтобы так случилось — только приехал в Вилкайчяй, где никого не знал, и сразу встретил старого дружка.

Дзидас вернулся п комнату, ловко неся в руках сразу несколько тарелок. Он расставил на столе нарезанную крупными ломтями ветчину, колбасу, масло, свежий ароматный хлеб.

— Садись, брат, — весело предложил он. — Чем богаты, тем и рады. А моя Паулите еще одевается, у неё сегодня рабочий день.

— Зря ты хлопочешь, — сказал Домас. — Я привез с собой консервы. Перекусил бы в исполкоме.

— Ну, что за еда консервы. Довольно ты на фронте на сухомятине сидел. А ведь это всё наше, деревенское. Нет, брат, таких продуктов ты в Вильнюсе не достанешь. Пока привезут, пока полежит на складе, уже не тот вкус. — Он пододвинул к Домасу ветчину. — Бери, начнём, пока хозяйка оденется. Сейчас она и графинчик нам принесёт. Ради такой встречи не грех и выпить по рюмочке.

Дзидас был оживлён. Он успевал и говорить, и уписывал ветчину ломоть за ломтем. Пододвигал к Домасу то одну тарелку, то другую, говорил радушно:

— Попробуй. Всё наше, деревенское.

Повернулся в сторону соседней комнаты, весело крикнул:

— Паулина, детка, что же ты задерживаешься? Ты посмотри, какой гость к нам приехал!

Занавеска откинулась, и в комнату вошла невысокая блондинка. Она приветливо улыбнулась Домасу, на её щеке возле родники появилась ямочка.

— Очень приятно! — проговорила она, протягивая руку в кольцах. — Прошу, закусывайте. Мама сейчас приготовит горячее.

Она села за стол, перевела взгляд на мужа.

— Да ты только посмотри на его грудь! — воскликнул Дзидас. Пять орденов!

— Орден-то, положим, один, — добродушно заметил Домас.

— Всё равно, и медали даром не даются. Ты знаешь, Паулите. его прислали на место Рачюнаса. Ну, он сумеет поставить работу! Я ведь его давно знаю. Молчаливый, тихий, а своего всегда добьётся.

— Ты совсем заговорил нашего гостя, — улыбнулась Паулите, пододвигая к Домасу тарелку с ветчиной. — Вы кушайте, пожалуйста. А то мой Дзидас совсем не умеет ухаживать за гостями. Да и ты, Дзидас, поел бы чего-нибуль, а то только всё время разговариваешь.

— Да ведь сколько лет не видались. Вместе ведь учились. Он, правда, на несколько классов был моложе, но всё равно мы были большими друзьями. А старая дружба не забывается. Знаешь что, Паулите? Ты бы нам организовала выпить чего-нибудь. Так, по-дружески.

— Сейчас мама принесет. Да вы кушайте оба.

Домас чувствовал себя непринуждённо. Уж кто-кто, а Дзидас был его старым другом. Многое могли они вспомнить.

Вошла мать Паулиты. неся на подносе жареное мясо и большой графин с водкой.

— Не знали мы, что ты приедешь! — сказал Дзидас. — Ты уж извини на таком угощении. Ну, да ведь нам с тобой не привыкать к спартанской жизни. — Он понизил голос и спросил, наклоняясь к Домасу: — Говорят, карточки должны скоро отменить? Ты не слыхал?

— Об этом давно известно. А вот когда отменят, не скажу тебе. Правительству видней.

Дзидас хитро рассмеялся.

— Понимаю, секрет. Ну, от старого дружка ты можешь не скрывать. Впрочем, и сейчас жить можно. Конечно, ставка у меня небольшая, но Паулите — прекрасная хозяйка.

— Трудно сейчас хозяйничать. — проговорила Паулите с любезной улыбкой. — Представьте себе, целый месяц выдают растительное масло, вместо сливочного. Ну что можно приготовить на растительном масле? — И добавила: — Теперь, когда вы будете у нас в волости парторгом, дела, конечно, пойдут по-иному.

Эти слова покоробили Домаса. Нет, он свою работу начнёт вовсе не с того, чтобы добиться выдачи сливочного масла, вместо растительного. Надо браться за восстановление сельского хозяйства, ведь война принесла столько разрушений. Главное, убедить литовских крестьян о пользе коллективного ведения хозяйства. В одиночку все равно они ничего не добьются, только колхозы могут добиться изобилия продуктов.

* * *

На третий день, когда Домас читал только что полученную свежую газету, к нему в комнату вошёл Дзидас.

— Не спишь? Я тоже привык рано вставать. Помнишь ведь, до войны я был директором на фабрике? Раньше рабочих приходил. За всё был в ответе. А мои ещё спят.

Он придвинул стул, сел, наклонился к Домасу. словно хотел сообщить секрет.

— Достал я тебе хороший материал на костюм. Отдадим шить Варволису, он у нас лучший мастер. А то неудобно — назначили тебя парторгом волости, а ходишь в потёртой гимнастёрке. Знаешь ведь пословицу: по платью встречают, по уму провожают. А парторга и встречать везде должны с уважением.

— Очень тебе признателен. — ответил Домас с улыбкой. — Только зря ты старался, нет у меня денег на костюм. И своей гимнастёрки я не стыжусь, я в ней воевал.

— Так-то так. да тебя с любым демобилизованным могут спутать. А насчёт денег ты не беспокойся.

— Нет, в долги я залезать не стану.

— Какие там долги! — махнул рукой Дзидас. — Все это устроим. А что это у тебя с рукой? Ты был ранен?

— Да, пять раз.

— Пять раз? — воскликнул Дзидас удивленно. И добавил: — Да, мне тоже досталось. — Он протянул вперед левую руку, показал несгибающийся мизинец. Вот, на память о войне. Всем нам пришлось много пережить. Поэтому я и говорю тебе — надо пользоваться тем, что достаётся.

Домас поморщился от этих слов. Дзидас это заметил, положил ему руку на колено, сказал примирительно:

— Брось хмуриться, я ведь пошутил. А ты, как ёрш, тебе и слова сказать нельзя. — Он снова посмотрел на свой мизинец, потрогал его.

— Где это тебя? — спросил Домас. Хоть и прожили они вместе три дня, но Дзидас всё еще не рассказал, где он был во время войны.

Дзидае на минутку задумался, как бы припоминая всё пережитое, потом сказал:

— Я такое перевидал, что и тебе, быть может, не пришлось.

— Ты на каком фронте был?

Дзидас вздохнул и проговорил, глядя в сторону:

— В том-то и беда, что на фронте мне побывать не пришлось. Не успел я эвакуироваться. Я ведь директором был, фабрику не бросишь. Остался в тылу у немцев. А это хуже смерти.

Домас быстро повернулся к нему и спросил:

— Так ты был в партизанском отряде? Что ж ты об этом не расскажешь?

— Отморозил я мизинец, — уклончиво ответил Дзидас. — Хорошо, что всей руки не лишился. Только никто мне этого не засчитывает. Если бы на фронте, тогда другое дело.

— Где же это с тобой случилось?

— Захватили меня немцы. Хотел бежать, да куда там! Пришлось ехать на работы в Караляучюс 1 Перейти к сноске. Только недолго я на них поработал, сбежал. Разве стану я на гитлеровцев работать, ты ведь меня знаешь. Да, чего только не пришлось пережить! И не рассказать тебе, как я домой добирался. Потом уже по подложным документам устроился.

Домас был разочарован. Он думал, что его друг был на фронте или в партизанском отряде. А у него, оказывается, всей непримиримости хватило лишь на то, чтобы устроиться по подложным документам в столовую. Домас молчал, он ждал, что Дзидас расскажет, что же было дальше. Быть может, он работал в подполье, помогал партизанам?

Но Дзидас молчал, ему больше нечего было рассказать.

Долго они так сидели рядом, думая каждый о своем.

— Да, так мы говорили с тобой насчёт костюма, — перевёл разговор Дзидас. Он увидел, что его отмороженный мизинец не произвёл на Домаса должного впечатления. — Ты ведь с Калвайтисом познакомился?

— Познакомился, только не понимаю, при чем здесь Калвайтис. Разве это он костюм продаёт?

Дзидас досадливо поморщился.

— Нет, материал мне предложил один знакомый. А я вот что надумал: ты напиши Калвайтису записку, пусть он тебе отпустит десять килограммов дрожжей. Он тебе не откажет, ты парторг…

— Да зачем мне дрожжи?

— Сразу видно, что ты только недавно демобилизовался! Знаешь, почём дрожжи на рынке? Продадим их, вот тебе и костюм!

— Нет, я спекуляцией заниматься не намерен!

— Какая же это спекуляция? — Дзидас рассмеялся. — Ты ведь не собираешься дрожжами торговать! Продадим через одного человечка, и дело в шляпе. А на зарплату ты такого костюма сейчас не купишь. Да что с тобой толковать! Все так устраиваются. Довольно мы за войну помучались.

— Нет, товарищ Лукошюнас, — сердито ответил Домас. — Не нужен мне ни костюм, ни дрожжи. И не ожидал я от тебя, что ты можешь мне такое предложить. Уж не семья ли на тебя такое влияние оказывает? Сколько лет я тебя знал, да и отца твоего…

Дзидас замахал руками.

— Что ты, моя Паулите настоящий советский человек. Ну, не будем больше об этом говорить, я сам вижу, что глупость сболтнул. Просто мне хотелось тебя приодеть. Впрочем, военный костюм тебе очень идёт. — Он помолчал, потом добавил вкрадчиво: — Может быть, ты боишься, что кто-нибудь узнает? Нет, мы это дельце так устроим… Поручим моей теще.

— Я уже тебе сказал…

— Ладно, ладно, больше не буду. — Дзидас замахал руками. — Есть у меня к тебе одна просьба. Я понимаю, ты парторг, тебе неудобно что-нибудь брать. Черт с ними, с дрожжами. Я ведь сам никогда ничем не пользуюсь. Знаком со всеми, а ничего не беру. Что положено, того мне и достаточно. Вот сейчас в магазин ведра и посуду привезли. Мы-то за войну всё растеряли, не в чем воду принести или обед сварить. Но я ни за что не пойду к заведующему просить. Нет, лучше в черепках варить будем!

Лицо Домаса прояснилось. Всё-таки Дзидас не такой плохой человек, как он подумал. В конце концов, ошибки могут быть у каждого.

Лукошюнас заметил эту перемену в лице друга и проговорил вкрадчиво:

— Ни за что не пойду просить! Да ты сам потом увидишь, что это за человек Калвайтис. Ему вовсе не место в кооперация. У нас об этом уже давно разговор шёл. Да, о чём это я? Понимаешь, ни ведер, ни кастрюль в хозяйстве нет. Я-то в женские дела не вмешиваюсь. Мне вообще ничего не надо. Но Паулите тебе была бы очень благодарна, если бы ты помог ей достать кое-что из посуды. Ты только напиши записочку, а она уже сама получит.

Домас внимательно посмотрел ему в глаза. Дзидас смутился, взял газету, стал её просматривать, следя одним глазом за приятелем.

— Восстанавливается наша Литва! — проговорил он. — Читаешь газету и радуешься. Скоро придет конец и карточкам, и всем этим распределениям, когда надо кого-то просить. Пошёл в магазин, всё купил за свои деньги.

— Слушай, Дзидас, неужели ты всегда был таким? — неожиданно спросил его Домас.

Дзидас вздрогнул от этого вопроса.

— Каким? — спросил он, стараясь придать голосу равнодушный тон.

— Да всё у тебя на уме то дрожжи, то ведра.

Дзидас улыбнулся, лицо его казалось добродушным, только глаза смотрели настороженно.

— Ты уж слишком прямолинеен. Подумаешь, преступление, получить ведро в кооперативе. Ну, да бог с ними, с вёдрами. Это ведь я из-за Паулиты хлопотал. Нет, ты во мне ошибаешься. Я ведь почему радуюсь? Всем лучше жить станет, а за войну народ измучился, устал. Материального фактора тоже нельзя недооценивать.

Он прислушался к шагам за дверью, сказал:

— Вот и Паулите встала. Сейчас будем завтракать.

— Нет, мне пора идти.

Дзидас огорчённо вздохнул.

— Всегда ты спешишь. А разве в столовой тебя так покормят?

Он вышел, шлепая по полу ночными туфлями. Домас посмотрел ему вслед. Весь этот разговор оставил у него неприятный осадок. Ему казалось, что в сердце его старого друга проникло обывательское гнильцо. Нет, не таким он знал Дзидаса.

* * *

Рачюнас был еще молод. Но выглядел он старше своих лет, глаза его смотрели пытливо, он, казалось, сразу хотел изучить своего собеседника. Лоб его прорезали морщины, уголки губ были опущены книзу.

Домас уже слышал, что Рачюнас провёл войну в партизанском отряде, был ранен при взрыве вражеского эшелона, едва выжил.

В волости Рачюнас знал каждого человека, часто разъезжал по деревням. Но был у него большой недостаток. Всё стремился он сделать сам, не умел привлекать актив. Вместо того, чтобы оказывать помощь молодым сельским партийным организациям, он больше уделял внимания хозяйственным вопросам. И работа его шла от одной хозяйственной кампании к другой.

Недавно Рачюнаса избрали председателем волостного исполкома.

Домасу Рачюнас понравился. Он был полон энергии, ему искренне хотелось, чтобы волость вышла на первое место во всей Литве. Но опыта партийной работы у него не было.

Дож откровенно высказал Рачюнасу своё мнение. Тот кивнул головой.

— Правильно, товарищ Милюшис. Сам чувствую, что многое упустил. Так ведь получается — только закончил одну кампанию, начинается другая. Некогда серьёзно заняться вопросами партийной работы. Разве мало у нас в сёлах хороших людей? А ряды партии и комсомола растут слабо. Моя вина, что и говорить.

Они шли по улице местечка, неторопливо беседуя. Домас хотел расспросить прежнего секретаря о положении в волости. Тот отвечал охотно, но говорил не столько о партийных организациях, о коммунистах, сколько о хозяйственных делах. Да, уж слишком крепко они захватили его.

— Далеко ещё? — спросил Домас.

— Нет, сейчас придём.

Они подошли к поросшим травой, едва приметным могилам.

— Вот здесь они похоронены, — дрогнувшим голосом проговорил Рачюнас. — Шестьдесят семь человек. — Он отвернулся в сторону, чтобы скрыть волнение. Губы его дрожали, он с трудом произнёс: — Здесь лежат мой отец, мать, сестра, учитель, показавший мне первые буквы.

Он замолчал, наклонил голову, глядя на редкую пожелтевшую траву. Домас тоже склонил голову.

— До последнего патрона сражались, — проговорил Рачюнас, справившись, наконец, с волнением. — Гитлеровцы их окружили…

И снова воцарилась тишина. Слышно только было, как где-то вдалеке кричит какая-то пичужка. Ветер шевелит траву, обнажая расплывшиеся под дождём, слежавшиеся комья земли.

— Памятник хотим поставить, да всё руки не доходят. — Рачюнас вздохнул. — Проект уже давно готов.

Здесь, у могилы, Домасу не хотелось говорить Рачюнасу о его ошибках. Но ни до чего не дойдут руки, если стремиться всё делать самому.

Они присели на откосе. Вокруг них широко раскинулись поля. Уже ни одного снопа не осталось в поле, всё убрано и свезено. Неплохой урожай получили литовские крестьяне, и с государством рассчитаются, и до следующего урожая хлеба хватит.

«Но разве можно этим довольствоваться?» — подумал Домас. Он смотрел на разбросанные вокруг белые домики хуторов. Нет, с этим единоличным хуторским хозяйством не сделать Литву богатой. Нужны колхозы, нужны большие земельные массивы, на которых можно применить все те машины, что идут в Литву со всех концов Советского Союза. Не может трактор петлять между меж, не может комбайн убирать такие узкие полоски. Только когда все наделы сольются в колхозные массивы, придет настоящая зажиточность в литовские деревни. Исчезнет тогда и вековая разобщенность крестьян, которые привыкли думать только о своём наделе, о своём хозяйстве.

Впрочем, все чаще и чаще крестьяне сами заводят разговор о колхозах. Надоела им старая жизнь, они тянутся к новому, несмотря на нашёптыванья кулаков и буржуазных националистов.

Словно угадав его мысли, Рачюнас сказал задумчиво:

— Скоро не будет этих меж. Только трудно нам с тобой придется, товарищ Милюшис! И тянутся люди в колхозы, и боятся. Знаешь крестьянскую психологию? А кулаки запугивают. Бывает так, что совсем решат люди объединиться в колхоз, а потом раздумают.

— Поэтому и надо опираться во всей работе на сельских коммунистов, на комсомольцев, на деревенский беспартийным актив. Люди большую школу войны прошли, многое поняли. Литовский беспартийный крестьянин уже не тот, что был в сороковом году.

— Это ты прав, — согласился Рачюнас. — Сам знаю, в чём была моя беда. Да ведь как дело складывается? Приедешь, проверишь ход сева и спешишь в другую деревню. Ни с кем толком и не поговоришь. Где не успеешь побывать, там обязательно что-нибудь случится…

— Нет, если будет крепкий актив, то и работа пойдёт по-другому, — не согласился с ним Домас.

Да, возрождается жизнь. И не только возрождается, но идёт в гору. Вот только пни на месте вырубленной гитлеровцами рощи да отдельные пепелища напоминают о войне. Скоро не будет и этих пепелищ, и снова поднимется роща.

Они долго ещё разговаривали, делясь планами. И Домас всё время убеждался, что Рачюнас со временем будет замечательным работником. Главное, есть у него настоящий огонёк, любит он пытливо смотреть в будущее. Это не то, что Дзидас, который только и думает о том, как бы отдохнуть после ужасной войны. Кажется, он готов теперь всю жизнь отдыхать…

Начал накрапывать дождь. Друзья поднялись, направились к исполкому. Здесь сегодня был назначен доклад Домаса о борьбе с пережитками капитализма.

Когда они вошли в зал, там уже было полно народу. Рачюнас открыл собрание, предоставил слово Домасу Милюшису. Все с интересом смотрели на него, всем хотелось познакомиться с новым парторгом.

Милюшис говорил о том, как воины-литовцы вместе с воинами всех других национальностей Советского Союза защищали Родину. Он говорил о комсомолке Бируте Нарошене, заменившей в бою убитого командира роты и погибшей смертью храбрых, о Герое Советского Союза Яценевичюсе, о лейтенанте Коволюнасе, уничтожившем в одном бою семь фашистов.

Его слушали внимательно, эти имена были всем близки и дороги.

— Они сражались за свободу Литвы, за счастье литовского народа, — продолжал Домас.

И он стал говорить о том, что мешает строить эту новую жизнь, о тех, кто пытается сеять ядовитые семена буржуазного национализма, о кулацких провокациях. Его слушали внимательно, часто в зале раздавались аплодисменты. И это радовало Домаса. Значит, люди, пришедшие послушать доклад, думают так же, как и он. В своём большинстве это активисты, на которых можно опереться в работе.

— Мы должны залечить раны, нанесенные войной, — говорил Домас, оглядывая зал. — Мы должны превзойти довоенный уровень. Мы должны превратить нашу Литву в одну из передовых республик Советского Союза.

И снова дружные аплодисменты.

Домас говорил о бережном отношении к общественному добру, о спекулянтах, проникших в отдельные торговые организации и пытающихся использовать нехватку товаров для своего обогащения. И вдруг он увидел, как нахмурился сидевший в одном из первых рядов Дзидас. Кажется, эти слова попали ему не в бровь, а в глаз.

Вернувшись домой, Домас долго стучал в дверь, пока ему не открыла тёща Лукошюнаса.

— А наши ещё не возвращались, — сказала она, запирая дверь на замок.

Домас уже лёг спать, когда вернулись Дзидас с женой. Дзидас осторожно приоткрыл дверь его комнаты, спросил шепотом:

— Спишь уже, Домас?

— Да, уже лёг.

— Ну, ладно, завтра поговорим. А доклад ты сделал замечательным. Правильно, очень правильно. — И ушёл, прикрыв за собой дверь.

Утром он снова заглянул в комнату к Домасу, стал говорить о том впечатлении, которое произвёл доклад.

— Эх, жаль, раньше ты со мной не поговорил, — сокрушался он. — Я бы тебе ещё много фактов сообщил. Про одного только Калвайтиса сколько можно было сказать! Вот уж у кого капиталистических пережитков хоть отбавляй!

— Больше, чем у тебя? — спросил напрямик Домас.

Дзидас опешил. Потом рассмеялся деланным смехом.

— Это ты всё про те несчастные дрожжи? Брось, право слово! Так, случайно с языка сорвалось. А вот познакомишься с моей работой в столовой, увидишь, что я ни-ни…

— Нам нужно с тобой рассчитаться. — прервал его Домас. — Сколько я тебе должен за это время? Сегодня я переезжаю, нашёл другую комнату.

— Жениться решил? — спросил Дзидас, стараясь свести разговор к шутке.

— Нет, не женюсь. Так сколько там с меня?

— Стоит ли об этом говорить? Ведь всё равно будем с тобой встречаться! Успеешь рассчитаться. Спрошу у жены, сколько там вышло.

Он помолчал и добавил:

— Есть у меня к тебе одна просьба, Домас. Ты знаешь, что Калвайтис меня не любит. И вот, представь себе, устроил у моей жены ревизию. Написали того, чего никогда и не было. Получается, что пять тысяч рублей она растратила. А я ведь знаю, что она всегда еще из своих денег добавляла. Так ты поговори с Рачюнасом или вызови этого Калвайтиса. Надо это дело кончить тихо-мирно. Если будет нужно, мы внесем.

— Нет, не буду я в это дело вмешиваться.

Лукошюнас оторопел.

— Как же так. ведь Паулите может под суд попасть!

— Советский суд сумеет разобраться, права она или виновата. Суд не даст оклеветать честного человека.

Дзидас долго молчал, потом посмотрел на Домаса. сказал просительно:

— Мы погасим эти пять тысяч, ты только скажи, чтобы Паулите к суду не привлекали. Может быть, она и просчиталась. Только зачем судить человека? Мы ведь друзья с тобой…

— Нет, мы были друзьями.

Губы Лукошюнаса скривила усмешка.

— Понятно, когда у человека несчастье, с ним никто не хочет дружить. Старый закон. А я-то думал, что ты другой.

— Я тоже думал, что ты другой.

Домас собрал свои вещи, надел пальто. Больше им не о чем было говорить.

* * *

Моросил дождь.

Запряженные в повозку сытые кони фыркали, отряхивались, нетерпеливо били копытами. Затянув ремень шинели, Домас поудобней уселся в повозке, спросил возницу:

— Далеко до Аукшталисов?

— Двадцать восемь километров. — И добавил нерешительно: — Восемь километров лесом.

— Ничего, и не в таких лесах бывали. — весело отозвался Домас.

Он крепко пожал на прощанье руку Рачюнасу.

— Желаю успеха, — проговорил тот. — Первые шаги сделаны правильно. Еще годик, и во всех деревнях будут у нас колхозы. Если что-нибудь будет нужно, сообщи.

Лошади тронулись мелкой рысью, таща увязающую в грязь повозку. Домас задумался. Он едет в Аукшталисы, где создаётся первый в волости крупный колхоз. Нельзя допустить ошибок при его организации. Этот колхоз должен будет стать лучшим агитатором за колхозную жизнь. Прав Рачюнас — ещё годик, и вся волость станет колхозной. Да что волость, скоро вся Литва станет республикой сплошной коллективизации. А это еще один шаг на пути к коммунизму.

Повозка выехала за околицу. Лошади побежали быстрее.

Домас смотрел на расстилающиеся вокруг поля и мысленно видел будущее. То будущее, которому он готов вместе со своими новыми друзьями отдать все силы. Хорошо, что теперь у него так много друзей.

1946

В тексте 1 Литовское название Кенигсберга.

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 10-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*