Песня

Иокубас поссорился с сыновьями и теперь, топорщась, как чертополох, сидел у своей избы, весь темный от досады. Неслыханное дело! Отцовское его поучение вызвало у сыновей только улыбку! А еще говорят: «Яблоко от яблони недалеко падает». Нет, иное яблоко так далеко укатится, что даже и не отгадаешь, с какого оно дерева упало.

Всю весну Иокубас слушал разговоры относительно общественной обработки земли. Не один раз приезжали в село люди из волости, созывали сходки, зачитывали письма партийного комитета, но пожилые разумные хозяева не соблазнились: слушать-то слушали, а как пришло время подписывать договор, то изба сразу опустела. Нельзя же в самом деле с высунутым языком бросаться на каждый зов власти? Когда же это бывало, чтобы власть желала добра простым людям? Нет, хозяин должен крепко подумать, посоветоваться с умными людьми, а уж потом решать, что и как. Общественная обработка земли — дело все-таки новое.

Раньше все обстояло просто: у пана был свой интерес, у мужика — свой интерес. Мужик задыхался на маленьком наделе, а у панов было столько земли, что они не могли подчас ее обработать и оставляли порядочные участки невспаханными в течение двух, а то и трех лет.

На этих участках, которые превращались в поросшие травой пустыри, паны охотились с борзыми.

Мужички с завистью поглядывали на пустующие земли, но сделать ничего не могли, потому что паны держали власть в своих руках.

Ныне панов укоротили, а сыновья Иокубаса чуть ли не каждый день с удовольствием повторяют, что власть принадлежит теперь рабочим и крестьянам.

Если сказать по совести, это похоже на правду. Ну, вот, например: сын бывшего батрака Иокубаса Юргис руководил разделом поместья Левонполис. Левонпольский пан Мурашка смиренно пришел в избу Иокубаса, снял шапку и со слезами молил, чтобы ему оставили хотя бы клочок земли.

За всю свою жизнь Иокубас не видел такого, чтобы пан без шапки стоял перед батрацким сыном!

Это, конечно, хорошо и справедливо, что паны, наконец, узнали, почем стоит фунт лиха. И то, что панскую землю отдали батракам, — тоже хорошо и справедливо.

Но не закружилась ли от счастья голова у вчерашних батраков, не ударились ли они в крайность — вот в чем вопрос.

Казалось бы, чего еще надо: дали тебе землю — ну и обрабатывай ее на здоровье! Ан, нет: беспокойные люди стали сзывать сходки, стали думать да толковать и вот додумались до того, чтобы обрабатывать землю сообща, «куперативом».

Самыми первыми записались в «куператив» сыновья Иокубаса, за ними последовали четверо новоселов из деревни Гарляускай и еще несколько бывших батраков. Землю «куперативу» нарезали в долине. И вот теперь, забрав каток и бороны, сыновья Иокубаса каждый день ездят на общественное поле, как будто им не хватает дела в своем хозяйстве.

Сыновья Иокубаса — взрослые люди, из отцовской воли они вышли давно, но в этом случае им, конечно, не вредно было бы посоветоваться со стариком. Он, слава богу, видывал разные виды и жизнь знает хорошо. Он бы объяснил, что «куперативы» существовали и в прежние времена, они занимались тем, что продавали крестьянам подковные гвозди, соль да керосин. Но таких «куперативов», которые сообща пахали бы землю, — таких «куперативов» никто еще не заводил…

Именно об этом размышлял старик Иокубас, греясь на солнышке. Он сидел во дворе на стареньких санях и угрюмо поглядывал на далекие поля, на которых ослепительно поблескивала сталь плугов, пластающих подсохшую и заметно посеревшую землю.

Работа у «куперативных» шла во всю, — но будет ли от нее толк, — вот вопрос…

…Длинная тень вдруг пересекла двор.

Старик вскинул голову, — прямо на него шел человек в порыжевшей шляпе. Старик с трудом признал в неожиданном госте бывшего богача-хуторянина Бенедиктаса Бредикиса.

Еще года три назад Бредикис выступал гордым павлином, теперь он плелся, весь какой-то помятый и потрепанный, словно мокрая курица.

Иокубас насмешливо подумал: «Не по нутру тебе, видать, новые законы… Ну, еще бы: твои же батраки отхватили у тебя добрый ломоть земли».

— Почему такая тишина на дворе? — спросил Бредикис и присел рядом со стариком. — Где же работники твои?

— «Куперативную» пашут, — неохотно ответил Иокубас. — Половину, говорят, уже вспахали.

Гость рассеянно оглядел двор, помолчал, потом глянул на небо, где, не видимые за облаками, курлыкали журавли, и нерешительно, но с явным сомнением в голосе, переспросил:

— «Куперативную», говоришь? Ну-ну…

Иокубас осторожно, уголком глаза, глянул на гостя. Тот сидел теперь, опустив голову и широко расставив ноги.

«И что ему только надо?» — с раздраженьем думал Иокубас.

Гость вдруг вскинул острый подбородок и с какой-то зловещей угрозой повторил:

— Значит, «куперативную»? А не рано ли они все это затеяли? Вдруг ветер поднимется и все перевернет, — что тогда? Я думаю, правильно говорил один человек: придется кое-кому торбы пошить, да по миру за подаянием пойти…

— А кто же это говорил? — осторожно спросил Иокубас.

Гость опустил голову, помедлил и с притворной беззаботностью сказал:

— Ты смотри, теплынь-то какая! Меня аж до костей распарило!

Он снял шляпу, вытер ее выношенной подкладкой лицо, поднялся, невнятно пробормотав что-то, и пошел со двора.

Только у калитки он обернулся и крикнул:

— Слышишь, гремит где-то. . . А для грозы еще рановато!..

Иокубас промолчал. Загадочные слова Бредикиса встревожили его.

Было ясно, что Бредикис неприязненно и даже враждебно относится к теперешним порядкам и, стало быть, доверять ему не следовало. Но Иокубас не мог все же не признать, что этот хитрый и злой человек владеет кое-какой смекалкой.

Сейчас Бредикис лишен своей силы, но в прежние времена он за одним столом сидел с начальниками и с ксендзами-настоятелями. Что там ни говори, а у этого богача была возможность понабраться в таком обществе ума-разума…

Грохот колес оборвал размышления Иокубаса: сыновья в пустой телеге подъезжали ко двору.

— Хватит шутки шутить! — сказал себе Иокубас. Он вскочил так поспешно, что зацепился ногою за сани, упал и уткнулся головой в мягкий ворох опилок. Пробормотав ругательство, он поднялся и побежал наперерез подводе.

— Ага, опять за навозом! — еще издали закричал он. — Значит, понравилось вам чужую землю удобрять да для разных голоштанников хлеб выращивать?

Сыновья поставили телегу у хлева, старший спрыгнул, засучил штаны, вошел в лужицу и принялся мыть ноги.

Старик не унимался, — он разъяренным петухом топорщился на краю лужицы и гневно кричал:

— Ну, отвечайте! Долго ли вы еще будете с голытьбой путаться?

Юргис вышел из лужицы и опустил штанины.

— А ты, что же, тятенька, хочешь, чтобы мы с панами путались? — спросил он и насмешливо поглядел на отца.

Младший сын Андрюс подмигнул Юргису и язвительно проговорил:

— Поглядите на него! Он тоже паном заделался! Приобрел пять десятин и загордился.

— Мне и пяти десятин довольно! — завопил старик и так яростно затряс головой, что с седых волос его посыпались опилки. — Я и с пяти десятин прокормлюсь! А вот вам доведется, пожалуй, из общего котла кашу есть!

— Сдается мне, тятя, что тебе без панской палки жить стало скучно! — сказал Андрюс и звонко расхохотался.

— Смотри, чтобы я тебя самого палкой не вытянул! — свирепо огрызнулся старик.

— Только этого и не хватало! — вмешался в спор старший сын. — Не иначе, как Бредикис пообещался в полицейские тебя нанять. Верно я говорю, а? Настропалил тебя этот проходимец, не так ли?

— Он, может, и проходимец, а жизнь лучше твоего понимает! — не унимался старик.

— Ну, так скажи своему новому дружку… мы, может быть, сжалимся и позволим ему пустой котел облизать…

Сыновья засмеялись.

Старик гневно запыхтел, но ничего не сказал и пошел прочь.

Только у дверей избы он обернулся и крикнул:

— Смотрите, как бы вам не пришлось по миру с торбами пойти! Ваши «куперативы» одну лишь нищету разведут!

— Это паны нищету плодили да хуторяне твои, вроде Бредикиса! — крикнул в ответ Юргис.

И старик понял, что спорить с сыновьями бесполезно.

Мелкой рысцой он вбежал в избу. Жена сидела на полу, у корыта, наполненного колбасной начинкой. Старик швырнул палку в угол и уселся за стол. Сердце его бешено колотилось, и он только искал повода, чтобы обрушиться на старуху. Но она за долгую жизнь прекрасно изучила его характер и приняла сейчас такой вид, будто ничего и не замечает.

Иокубас не выдержал и ворчливо заговорил:

— С утра возишься, а толку нет… Только мясо переводишь.

Старуха промолчала. Иокубас сердито посмотрел на нее и вдруг подскочил, как ужаленный. Этого только недоставало! Жена развинтила его кларнет, натянула на него кишку, а раструб наполнила мясом! Нечего сказать: ловко придумано!

У старика даже в горле пересохло, и он с трудом произнес:

— Да ты что это, обалдела? Кто тебе позволял мой кларнет портить?

Жена вскинула на него бесцветные глазки и спокойно, как ни в чем не бывало, проговорила:

— А что я такое сделала?

— Ну, хватит шутки шутить! — заревел Иокубас. — Подавай его сюда!

— Ишь музыкант какой нашелся! — все так же спокойно отозвалась жена. — Да ведь ты к кларнету столько лет не притрагивался. Скажи спасибо, что я его с чердака сняла.

— Кларнет — не колбасная машинка… Подавай его сюда!

— Ну и возьми, пожалуйста! — Женщина вытрясла из раструба мясной фарш, обтерла раструб фартуком и подала мужу.

Трубка от кларнета лежала на подоконнике. Старик схватил ее, взял раструб и торопливо, как будто бы у него могли отнять его добро, принялся свинчивать инструмент…

… Как и предвидела старуха, Иокубас быстро позабыл о кларнете. Он только привел инструмент в порядок, а потом, завернув его в платок, поставил на полку и больше не притрагивался к нему.

Дни потекли своей чередой.

Иокубас бродил вокруг хаты, сердито хмурясь и что-то бормоча под нос. Несколько раз старуха заставала его в тот момент, когда он, приставив козырьком ладонь, украдкой поглядывал на кооперативное поле.

Там день и ночь копошились люди. Земля, пустовавшая несколько лет подряд, трудно поддавалась обработке: борозды торчмя вставали за плугом. А на бороны, чтобы они не скакали по неровностям пашни, приходилось наваливать булыжники. Старик видел, как надрывались на целине тощие лошади новоселов, и только покачивал головой.

Но однажды лошадей выпрягли из плугов и на пашне появился трактор. Его привели из МТС, и трактор, волоча на прицепе четыре плуга, с необыкновенной легкостью принялся пластать целину.

Все население деревни отправилось тогда на поле.

Только старик Иокубас один остался дома. Но со своего двора он с жадным любопытством наблюдал за работой машины.

Трактор поразил его воображение. Никакие препятствия не могли остановить чудовищно-сильной машины, — ни кустарники, ни окаменевшая глина, ни затвердевший дерн.

Она урчала, пыхтела и все шла и шла вперед, выворачивая толстенные пласты.

Черное пространство пашни расширялось прямо на глазах, и люди беззаботно двигались по ней, собирая в кучи срезанную лемехами траву.

Как ни крепился Иокубас, а любопытство все-таки победило. И однажды под вечер, прихватив палку, он бойко зашагал в поле.

Из гордости он напустил на себя такой вид, будто ему захотелось только прогуляться.

Вспомнив, как вел себя на прогулках пан Мурашка, он неторопливо переставлял ноги и даже помахивал палкой, сбивая по дороге головки цветов.

Два раза он спугнул жаворонков и долго смотрел, как взмывали они в поднебесье.

Люди, работавшие на кооперативном поле, не обращали на старика никакого внимания. Но из осторожности он остановился на пригорке и, немного помедлив, уселся здесь, как человек, который устал от трудного подъема и теперь хочет отдохнуть.

Для большего правдоподобия он снял шляпу и подставил ветру свою седую голову.

Эти маленькие хитрости оказались бесполезными, потому что ни один человек не заметил старого Иокубаса, — все были слишком поглощены тем, что происходило на кооперативном поле.

Кузнец Марцинкус поставил здесь, возле маленькой рощи, свои закопченные мехи и бойко ремонтировал на вольном воздухе плуги и бороны.

Около него толпился народ, пять-шесть стариков сидели на травке, а ребятишки сновали между деревьями, беззаботно свистя в ивовые дудки, которые на досуге кто-то вырезал для них. Тут же, наскакивая друг на друга, взапуски носились собаки.

Иокубасу очень хотелось потолковать кое о чем со стариками, но он не решился подойти к ним и остался на пригорке. Тут он просидел до самого заката.

В сумерках, когда отдельные борозды стали уже не различимы на пашне, он увидел старшего сына.

Юргис подбежал к Марцинкусу и громко крикнул:

— Ну как, друг, останемся на ночь?

— А что же, можно остаться, ночи светлые стоят, — ответил кузнец и широко улыбнулся, ослепительно сверкнув белыми зубами.

Юргис хлопнул кузнеца по плечу и сунул ему папироску. Они закурили и, пересмеиваясь, принялись о чем-то болтать.

Старый Иокубас поднялся и нехотя побрел домой…

… На другой день он опять появился на пригорке. На этот раз отдых не понадобился ему. Иокубас только на одно мгновение приостановился здесь и тут же, заметив возле полевой кузницы согбенную фигуру старого Марцинкуса, решительно двинулся вперед.

По дороге он торопливо придумывал слова, с которыми ему следовало обратиться к старому приятелю.

Но Марцинкус опередил его и заговорил первый.

— Хорошо работают! — сказал он, когда Иокубас подошел к нему. — Ты только взгляни: они, как пчелы, и каждая пчела свой мед несет.

Марцинкус, взмахнув рукой, указал на четырех бороновальщиков, которые, выстроившись по косой линии, размеренно ступали по пашне.

Иокубас тотчас же узнал своих сыновей. Они шли рядом, покрикивая на лошадей и время от времени вскакивая на бороны, чтобы тяжестью тела поглубже утопить в земле их зубья.

Иокубас пробормотал что-то и отвернулся. Прямо перед его глазами возникла береза, к стволу которой был прилажен желобок. Из подсеченной коры сок стекал в солдатский шлем Юргиса, подвешенный к желобку.

— Испить хочется, — сказал Иокубас. И, подойдя к березе, встал на колени.

Шлем был заполнен меньше, чем наполовину. Старик бережно наклонил его и припал к стальному краю.

Напившись, он встал и подошел к Марцинкусу. Губы его слипались от сладкого сока. Он вынул из кармана кларнет, завернутый в платок, и обтер губы концами платка, торчащими наподобие заячьих ушей.

После этого он раскутал кларнет, сунул в карман платок и нерешительно улыбнулся.

— Давненько не играл, — сказал он. — Лет двадцать, наверное, не играл…

Все с той же виноватой улыбкой, он поднес кларнет к губам, нащупал язычок инструмента и надул щеки.

Первые ноты прозвучали неуверенно. Отвыкшие пальцы старика так ходили по ладам, точно он сучил нитки.

Но вот он вспомнил давно забытые приемы, и торжественная мелодия поплыла над полем.

Старик играл песню «Катюша», которая так нравилась молодежи его деревни.

Бороновальщики приостановили лошадей, женщины, сажавшие картофель, выпрямились, и всё вдруг стихло в поле.

В тишине все уверенней и все торжественней лилась песня.

Старший сын Иокубаса вскочил на борону и козырьком приложил ладонь к бровям. Некоторое мгновение он стоял так. Потом вдруг обернулся к брату и, засмеявшись, крикнул:

— А ведь это отец! Разрази меня гром, — отец!

Андрюс огладил рукою вспотевшую свою грудь и, улыбаясь, сказал:

— Ну, значит, всё теперь в порядке…

1947

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 26-02-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*