Певец Украйны Т. Г. Шевченко

I. В родной хате.

В Киевской губернии, в маленькой деревушке Кирилловка, принадлежащей богатому помещику Энгельгардту, лет сто тому назад стояла хата крепостного крестьянина, Григория Шевченко 1 Перейти к сноске. Это была старая белая хата, с развесистой яблоней перед окнами и с скрипучей вербой у кривых ворот. На дворе стояли стройные высокие тополи, а сзади по косогору тянулся густой тенистый сад, где клонились к земле старые яблони и груши, где сплетались ветвями калина и верба над быстрым холодным ручейком, который прятался среди высокой травы на зеленой лужайке и убегал далеко по ровной широкой долине.

Часто купался в этом ручейке маленький Тараска. Наплескается, наиграется вволю в чистой холодной воде, перебежит через лужайку, бросится под старую развесистую грушу и сам не заметит, как уснет убаюканный тенью и шелестом травы.

Иногда, проснувшись, Тараска смотрел на гору, которая подымалась вдали над степью, и думал, что там непременно должны находиться железные столбы, подпирающие небо, о которых говорил ему дед.

— А что если бы пойти да посмотреть, как это они его там подпирают; пойду да посмотрю, ведь это недалеко. — И вот вскакивает Тараска на ноги, бежит по мягкой лужайке, через ровную бархатную долину, выходит на поле, где стоит черная высокая могила, взбирается на эту могилу и смотрит: «И по ту сторону село, и по другую сторону село, и там из темных садов выглядывает трехглавая церковь, белым железом крытая, — и там тоже выглядывает церковь из темных садов и тоже белым железом крытая».

— Нет, — думает он, — сегодня поздно, не дойду я до железных столбов, лучше завтра вместе с Катрею. — И пробродив по зеленым лугам и полям до самого вечера, мальчик бежит к своей родной хате, где уже ждет его любимая старшая сестра Катря и маленькая Ирина.

— «Пришел, пришел!» — кричит Катря, завидев братишку, перебирающегося через перелазь. Она схватывает его на руки, сажает за накрытый около хаты стол и говорит ласково, полусердито: «Сидай вечерять, приблудо».

В хате вместе с Тарасом жило не мало народу. Кроме большой Катри и маленькой Ирины, у него было еще два брата: Никита и Осип, потом отец и мать и старый любимый дедушка-сказочник. Чего только не знал этот седой дедушка, сколько чудесных страшных сказок услышал от него Тараска! Сядет дед вечерком под яблоней у хаты, подопреть рукой седую голову и начнет рассказывать про старые далекие времена. Рассядется кругом него на лужке вся семья и слушает, а Тарас непременно проберется поближе к деду и не может оторваться от глубоко запавших под седыми бровями очей его, боится вздохнуть, боится пропустить слово.

Как живые встают перед мальчиком герои старой Украйны, вольные запорожцы, гайдамаки 2 Перейти к сноске. Притесняли казаков богатые польские паны, разоряли их, брали в холопы, отнимали волю. И поднялись могучей дружной ратью запорожцы, и полилась рекой кровь по широким степям, где прежде гуляли и веселились казаки. Давно все это было, в те времена, когда сам дед был молодым и сильным. С тех пор прошло не мало лет, все эти страшные дела давно забыты, и от прежней казацкой молодецкой удали остались только старые синие могилы среди степи.

Кончал дед одну сказку, а уж наготове была другая, и все эти сказки были так же стары, как и сам дед, — от всех них веяло седой, далекой, забытой былью.

Больше всего на свете Тарас любил дедовы сказки; он готов был слушать их и день и ночь, только не переставал бы дед рассказывать. Любил он и свою белую хату, где все его ласкали и баловали, и свою милую сестру Катрю, и отца, доброго, хоть и строгого, и старую вербу с засохшей верхушкой, и грушевый сад, и зеленые ровные долины, убегающие вдаль за деревней.

Родителям Тараса жилось очень тяжело; целые дни они работали на своего помещика, а дома их ждала целая куча ребятишек, которых надо было накормить. Одним словом, работы было столько, что некогда было помолиться.

Маленький Тарас ничего этого не замечал. Запасшись краюхой хлеба, он целые дни пропадал в садах, полях и степях, и жилось ему хорошо и весело.

Но вот случилась беда в семье Шевченко, и вся жизнь в старой хате переменилась. Заболела от непосильных трудов и забот мать Тараса и умерла. Нашло в хату много народу, все причитали и плакали, всем было тяжело и грустно. Потом мать унесли на тенистое зеленое кладбище, — и дома стало так печально, пусто, неуютно.

Теперь все заботы по хозяйству перешли к Катре. Она работала изо всех сил, чтобы заменить семье мать; мало-по-малу горе улеглось, и снова полетели дни за днями полные непосильной работы для отца и Катри.

Но вот однажды в хату явилась какая-то чужая женщина, которая привела с собой двух мальчиков и двух девочек, и Тарас узнал, что эта женщина — его новая мать, и что эти дети — его новые братья и сестры.

С этих пор пришел конец веселому житью Тараса. Прежде всего он никак не мог ужиться со своими новыми братьями, которые стали хозяйничать и в хате, и на дворе, и в саду. Особенно не по душе ему пришелся Степанько, худенький хилый мальчишка, большой хитрец и большой ябедник, — и Тарас пользовался всяким случаем, чтобы его оттузить хорошенько. Степанько тотчас же бежал к матери жаловаться. Мачеха была злая и сварливая баба; она с первых же дней не взлюбила своего пасынка и после каждой Степанькиной жалобы набрасывалась на Тараса, угощая его колотушками и розгами.

Тесно, грязно, неприветливо стало в уютной веселой хате. Смолкли прежние шумные речи и звонкие Катрины песни, старый дед все реже и реже рассказывал свои сказки, отец стал угрюмым и молчаливым, — и Тарас, чтобы не слышать мачехиной ругани и не получать пинков, убегал из дому на целые дни и ночи.

Однажды, когда отца не было дома, у солдата, который снимал угол в хате Шевченка, пропали деньги: три злотых, то есть 45 копеек. Поднялась целая буря; все в хате переворотили вверх дном, но денег не нашли. Очевидно, что в семье находился вор, и мачеха заявила, что этот вор не кто иной, как Тарас. Тараса привели на допрос, но толку никакого не добились. Он стоял перед мачехой и солдатом, хмуря брови и гневно сверкая глазенками, и твердили одно, что денег он и в глаза не видал.

Мачеха накинулась на него с бранью. Тут же был и брат отца, дядя Павел; он тоже ворчал и пугал поркой. Тарас понял, что ему грозит беда. Он как-то ухитрился выскользнуть из хаты и со всех ног пустился бежать через сады и огороды.

А в хате в это время поднялась страшная возня. Солдат буянил, стараясь стащить что-нибудь из мачехиных вещей в уплату за потерянные деньги; мачеха в ужасе металась по хате, запирая в сундуки свое добро, и про Тараса все забыли.

Только маленькая Ирина то и дело выбегала за хату и глядела по сторонам, не увидит ли братишку. Она и рада была, что удалось убежать Тарасу, и боялась, что он уже не вернется, что с ними случится какая-нибудь беда.

Она обошла все уголки сада, сбегала в долину, но Тараса нигде не было. Тогда она побежала к старому заброшенному огороду, перелезла через плетень, притаилась среди высоких лопухов и стала ждать. Вдруг недалеко под кустом калины, в том месте, где бурьян подымался выше ее головы, Ирина услышала шорох и возню. Она подкралась поближе, но шорох смолк, и снова стало тихо.

— Тарас, это я! — быстро зашептала Ирина. — Ты меня не бойся, я никому не скажу. Я тебе хлебца принесла, — лепетала она, пробираясь наудачу через кусты и вдруг увидала Тараса, который сидел среди высоких густых зарослей, угрюмый и печальный.

— На, поешь! — протянула к нему Ирина свою маленькую загорелую ручку с ломтем хлеба.

Тарасу вдруг сделалось невыразимо грустно. Он притянул к себе сестренку, посадил ее рядом на жесткие помятые стебли бурьяна, крепко обнял ее и стал жевать хлеб. Упрямые серьезные глазенки его наполнились слезами, слезы потекли по грязным щекам, закапали на мягкий хлеб, на тоненькие Иринины ручонки, которыми она обвила его шею. Кругом пахло влажной землей и полынью, стрекотали кузнечики, возились птички в густых ветвях калины; в просветах между высокими стеблями трав потемнело, высоко на небе над самыми головами замигала синеватая звездочка.

Ирина вскочила на ноги. — «Прощай, Тарасик, побегу домой, а то меня хватятся, а ты не приходи в хату; завтра я опять тебе хлеба принесу и все расскажу».

И выпорхнув из-под калины, она бросилась бегом через высокий цепкий бурьян. Помелькали белые пятна рубахи в потемневшей густоте кустов и травы, и все стихло.

Тарас остался один в своем убежище. Что ему? Пускай ругается мачеха, пускай ворчит дядя Павел, он их ненавидит всей душой. Пускай живут без него, он никогда теперь не вернется в хату; завтра он построит себе хороший шалаш из вербы и останется тут жить навсегда.

Тарас лег на спину на влажной от росы траве и стал мечтать о новом шалаше. На темном синем небе зажглись крупные звезды, свежая ночная прохлада окутывала мальчика, забиралась под его тонкую рубаху, окропляла его холодной росой, но Тарас не замечал холода он крепко спал, забыв и о мачехе и о дяде Павле и о всех своих горестях и печалях.

На следующее утро Ирина проснулась от страшного шума и гвалта. Это опять бушевал солдат, и ругалась мачеха. Остальные ребята еще спали, и момент был самый удобный, чтобы отправиться к Тарасу. Запасшись куском хлеба, она стрелой помчалась к огороду, пробралась через цепкий бурьян к широкой калине — да так и замерла от восторга. На том месте, где она сидела вчера с Тарасом, была расчищена ровная площадка, на которой стоял маленький зеленый шалаш. Внутри его было прохладно, чисто, весело, куда лучше, чем у них в хате, и Ирина с жаром принялась помогать брату посыпать песком дорожку, которая вела к шалашу. Тарас показал ей маленькую хорошенькую пушку, которую он сделал из бузины; дети играли и болтали, и сами не заметили, как пролетело несколько часов.

А в это время в огороде несколько раз показывалась тщедушная фигура Степанька, который все что-то высматривал, прячась среди высокой травы. Ирина опять убежала домой, и Тарас снова остался один в своей новой хате.

Ему теперь нечего было бояться, никто не знает, где он живет, и здесь ему одному так хорошо и весело. Улегшись в шалаше, он занялся на свободе своей пушкой, которая необыкновенно метко простреливала листья лопуха и бузины.

Но вдруг в стороне раздался какой-то подозрительный шум. Послышались чьи-то тяжелые шаги и треск кустов, и не успел Тарас вскочить на ноги, как перед шалашом выросла громадная фигура дяди Павла, и из кустов выглянула юркая рожица Степанька.

— Вон он, вон! — закричал визгливыми голосом Степанько, и могучая рука дяди Павла вцепилась в ворот Тарасовой рубахи. Тарас схватился было за шалаш, но шалаш и пушка полетели в разные стороны, и маленький отшельник беспомощно повис в воздухе.

Через несколько минут преступника привели в хату и представили мачехе. Солдата в доме уже не было — он успокоился, так как ему заплатили потерянные деньги, — пришлось для этого продать юбку покойной матери. От этого мачеха стала еще злее, а тут как раз подвернулся Тарас, и ей было над кем вылить свое зло. Увидев мальчика, она разразилась неистовыми криком и бранью. Дядя Павел свалили его на землю, и началась жестокая порка. Устав бить Тараса, дядя оставляли его ненадолго и отдыхали, потом опять принимался за розги, и так весь день до самого вечера. Поутру снова принялись за Тараса. Его секли целых три дня подряд, стараясь выбить из него признание, но он крепился, собирая все свои маленькие силенки, и не хотел признаваться в том, в чем он был не виноват. К вечеру третьего дня он едва держался на ногах от боли и слабости и весь в слезах уснул тревожным беспокойным сном. Но, когда утром опять вцепились в него страшные руки ненавистного дяди Павла, и снова посыпались удары розог на его худенькое больное тельце, Тарас не выдержал.

— Ну, я взял злотые, — закричал он в отчаянии, — я, только отстаньте, отпустите!

Его перестали бить, но не отпустили; теперь он должен был сказать, куда он их дел. Но что мог сказать Тарас? Никогда он не видал этих денег, терпеть больше у него уж не было сил, у него не было ни одного живого местечка, а дядя готовил новые розги. Мальчик весь задрожал от ужаса, бросился на пол и зарыдал громко, отчаянно. Тогда его схватили, надавали пинков, бросили в темный чулан и заперли дверь. Так пролежал Тарас весь день, не подавая голоса, а маленькая Ирина проплакала всю ночь, горячо молясь Богу, чтобы приехал поскорее отец и спас бы братишку от злой мачехи. На другой день действительно приехал отец.

Узнав обо всем, он изругал жену и брата и выпустил сына.

Но на кого он был похож, бедный Тарас! Весь в синяках, бледный, худой, как тростинка, с помутневшими воспаленными глазами, он едва стоял на ногах и тотчас же поплелся вон из хаты.

Степанько во все горло хохотал над избитым Тарасом, но скоро его козни выплыли на свежую воду; оказалось, что деньги украл он, и ему тоже задали изрядную трепку.

Житье Тараса в семье стало невыносимым. Мачеха не пускала его на глаза, и ругань раздавалась в хате с утра до вечера. Все это крепко надоело отцу, да и Тараса было ему жаль. Он видел, что зря к нему придирается мачеха, но помирить их было невозможно. И вот, чтобы убрать сына от мачехи, он придумал отдать его учиться к грамотею Губкину. Тарас с радостью начал учиться. Грамота давалась ему легко, и хоть учитель тоже не скупился на щелчки и подзатыльники, у него жилось все-таки лучше, чем дома. Учили тогда детей по-старинному: «аз, буки, веди», и Тарас быстро научился читать псалтирь и часослов.

А в это время дома было неблагополучно. Отец Тараса, возвратившись однажды с барской работы, слег и сильно заболел. Болезнь была тяжелая, опасная, больной все слабел и слабел, и, наконец, всякая надежда на поправку пропала. Все в хате ходили с испуганными лицами и ждали смерти.

Узнав о болезни отца, Тарас бросил свое ученье и прибежал домой. Но вот и сам Шевченко почувствовал, что пришел ему конец. Он собрал вокруг себя детей, приласкал всех, простился и поделил между ними свое маленькое имущество. Всем подарил что-нибудь отец, только для Тараса ничего не оставил. Он поглядел на него глубоко запавшими серьезными глазами и сказал: — «Сыну Тарасу из моего хозяйства ничего не нужно; он не будет какими-нибудь человеком, из него выйдет или что-нибудь хорошее или большой негодяй».

Таковы были последние слова отца Тараса, но по тому, как он говорили эти слова, по тому, как он глядел на сына, было видно, что он верит в него, верит в то, что из него выйдет не негодяй, a человек, и какой-то особенный, хороший.

II. Тарас школяр.

Со смертью отца, Тарас потеряли своего последнего защитника. Мачехе теперь уже некого было бояться, и она совсем перестала церемониться со своими пасынком. Прежде всего она решила, что в школе ему нечего делать, и что ему гораздо больше идет пасти свиней, чем возиться с букварем. И Тараса заставили пасти свиней. Мальчик покорился, и это дело ему даже понравилось. Проводить целые дни в степи на свежем воздухе, бегать по зеленому лугу, подстерегая птичек, и выделывать ножом свирельки из ивовых сучков, валяться в душистом мягком ковыле, глядя, как бегут высоко в небе легкие, нежные тучки, и петь унылые гайдамацкие песни, не видеть мачехи, не получать шлепков, не слышать ругани — ведь этого он только и хотел всю жизнь.

Привыкший к вечной брани и побоям, живший всегда под вечным страхом розги, он так упивался свободой, что совершенно забывал о своих обязанностях пастуха. До свиней, которые ему были поручены, ему не было никакого дела: они были сами по себе, он сам по себе. Они разбегались по степи в разные стороны, забирались на поля и в чужие огороды, а по вечерам собирать их всех положительно не было возможности, и каждый день в стаде не досчитывались скольких-нибудь свиней.

Тарасу, конечно, это не проходило даром. Вечером ему сильно доставалось от мачехи, а утром он снова, счастливый и довольный, уходил со свиньями в степь.

Наконец, дома решили, что он и в свинопасы не годится, а тут уж подходила и осень, надо было куда-нибудь спровадить мальчишку. Не оставлять же его в хате на всю зиму, хоть куда-нибудь отдать, только сбыть бы с рук, — думала мачеха. Но деть Тараса было все-таки некуда, и она решила снова отдать его учиться. Найден был подходящий учитель, дьячок Бугорский, беспросветный пьяница, которому и отдали мальчика в науку, а Тарас был рад и этому, хоть куда-нибудь, только бы подальше от мачехи.

Но жизнь в школе была не легче, чем дома. Самым главным средством обучения детей дьяк считал розгу и бил своих школяров самым безжалостным образом.

Один из учеников обыкновенно выбирался дьяком в консулы, т. е. в старшие. Он должен был следить за другими, но главным его делом было справлять субботнюю порку. По субботам, перед отпуском домой, в избу, где учились ребята, приносили пук свеженарезанных вишневых ветвей, и консул начинал пороть всех учеников по очереди, читая с расстановкой четвертую заповедь: «помни день субботний» и т. д. Иногда за расправу принимался сам дьяк, тогда заповедь должен был читать тот, кого секли, и читать громко, четко, без слез и крика. Часто доставалось и самому консулу. Придет дьяк пьяный и сердитый, рявкнет на учеников, повалит консула на пол и выпорет да еще и наиздевается вволю.

Для Тараса, конечно, не делалось исключения. Ему доставалось еще больше других за его шалости и упрямство.

Все его тело было в синяках и рубцах, которые не успевали заживать. Он терпел побои с каким-то злобным упорством, и сейчас же после порки грубил дьяку.

Ученье далось ему легко. Он скоро постиг всю мудрость науки дьяка и не только прекрасно читал псалтирь и часослов, но выучился и писать, чего не умел даже сам дьяк. За все эти достоинства Тарас был произведен в консулы, и остался жить при школе, несмотря на то, что уже окончил всю науку. Тарас терпел постоянные порки и сидел голодным по целым дням, но все-таки жил у дьяка, так как ему некуда было деться. Он даже не ходил домой по субботам, когда отпускали всех школяров. Худой, вихрастый, черный от загара, в грязной, никогда не менявшейся рубахе, в рваной свитке, без сапог и без шапки, он ходил с дьяком по деревне и, останавливаясь перед хатами, пел вместе с ним «Богом избранную». Это случалось в те дни, когда и учителю и ученику совсем нечего было есть. Крестьяне всегда охотно слушали певцов и делились с ними, кто чем мог: кто хлебом, кто картофелем, кто грушевым квасом. Иногда Бугорский посылал Тараса читать вместо себя псалтирь по покойникам. Деньги, которые ему платили за это, дьяк у него отбирал и пропивал, но Тарас всегда ухитрялся утаить у него несколько грошей.

В поле за селом, далеко от жилья, была глубокая узкая пещера, в которую никто из кирилловцев никогда не заглядывал. В этой пещере и прятался Тарас, когда ему нужно было что-нибудь сделать потихоньку от дьяка. В те дни, когда его особенно сильно мучил голод, он убегал на деревню, схватывал на улице какую-нибудь зазевавшуюся курицу или утку, и тащил ее в свою пещеру. Забравшись в самый дальний угол, он разводил там костер и, приготовив курицу, принимался жарить ее на огне. Нужно было много ловкости и уменья, чтобы состряпать кушанье такими простыми способом, но Тарас был мастер на всякие проделки. Курица быстро зажаривалась в его ловких проворных руках, и он с удовольствием уплетал полусырое, прокопченное, пахнущее дымом, мясо.

Однажды вечером кто-то из крестьян, проходя мимо пещеры, увидел в ней свет. Эта весть мигом облетела всю Кирилловну, — на селе поднялся переполох. Из хаты в хату переходили толки, что в пещере завелась нечистая сила.

На другой день утром все село собралось около пещеры. Мужики привели деревенского священника. Он читал молитву и кропил святой водой страшное место, крестьяне усердно клали поклоны, думая крестом отогнать нечистую силу. После молитвы стали вызывать из толпы смельчака, который бы слазил в пещеру и посмотрел, все ли там благополучно. В награду ему обещали сейчас же собрать с крестьян деньги. Вдруг вперед выскочил Тарас и бойко заявил, что он согласен слазить в пещеру и померяться с «чертякой». Тотчас же раздобыли где-то длинную веревку, обвязали один ее конец вокруг пояса мальчика, и он исчез в темной узкой щели. Пробравшись в свой угол, он начал быстро уничтожать следы своей стряпни. Припрятал ощипанные перья и недоеденную курицу, подмел к сторонке угли от костра, подобрал спички и полез обратно. Через несколько минут его вихрастая голова снова появилась в щели пещеры.

Мужики и бабы обступили его целой стеной, расспрашивая о том, что он видел, а он смотрел на всех своими веселыми лукавыми глазенками и божился, что в пещере никого нет.

В этот день Тарасу повезло. Он страшно боялся, что кто-нибудь из крестьян полезет в его укромный уголок и узнает о его проделках. Но все обошлось хорошо. Он не только спас свое убежище, но и получил еще целую кучу медных денег.

Иногда он убегал из школы и по нескольку дней скрывался в садах. Здесь на свободе он занимался одним делом, о котором никогда никому не рассказывал. Запрячется где-нибудь в густом уголке под кали ной или яблоней, вынет из кармана мятый лист серой бумаги и обломок карандаша и рисует всякие узоры и цветочки. Иногда он приносил с собой какую-нибудь грубую лубочную картину и начинал срисовывать ее на бумагу, а по краям непременно украшал узорами. Бумагу и картинки он покупал у заезжих коробейников на те гроши, которые он утаивал у дьяка, а однажды он стащил у него целую книжечку плохих лубочных картин. Это было уже целое богатство, и Тарас берег его пуще всего на свете.

Так жил Тарас день за днем, от одной порки до другой, терпя побои, голод и нищету, и казалось, конца не будет этой жизни. Дьяк делался все взбалмошнее и злее; он пил дни и ночи и то и дело лез к Тарасу с кулаками. Наконец, у мальчика лопнуло всякое терпение. Однажды, когда дьяк вернулся пьяный и злой, Тарас бросился на него, повалил на пол и выпорол что есть силы приготовленными для школяров розгами. Бугорский был настолько пьян, что не мог сопротивляться. Высеченный, он валялся на полу и рычал, но встать у него не было силы. На другой день Тарасу грозила жестокая расправа, и он решил убежать, пока не поздно. Но куда бежать? Идти домой к мачехе ему не хотелось, других родных у него не было, и он отправился в деревню Лысянку, к дьякону маляру — учиться малярному ремеслу 3 Перейти к сноске.

Но в Лысянке он прожил недолго и убежал в Тарасовку, к дьячку-маляру, который славился во всем околотке своим уменьем отгадывать судьбу по линиям руки.

Тарас часто думал о том, как он будет жить. Все люди, с которыми ему приходилось иметь дело, казались ему нехорошими, грубыми, злыми. В его беспокойной голове всегда жила мечта о какой-то новой, неизвестной ему жизни, к которой он бессознательно стремился. В чем состояла эта жизнь, он не мог себе представить; он только чувствовал, что должен к ней приготовиться, что ему придется сделать что-то важное, великое.

Дьячок принял неприветливо маленького оборвыша, пришедшего к нему учиться. Он посмотрел на его левую руку и сказал, к его великому огорчению, что из него ничего не выйдет, что он не только в маляры, но и в сапожники не годится.

Тарасу нечего тут было больше делать; огорченный, он поплелся назад в Кирилловну. К дьяку идти теперь было нельзя, и он пошел домой к мачехе. Встретили его дома недружелюбно. Не только мачеха, но и братья смотрели на него, как на отбившегося от рук мальчишку, который неспособен ни к какому деду. Брат Никита пробовал было его приучить к полевым работам, но из этого ничего не вышло. Живой и подвижный, привыкший вечно бродить и делать, что ему вздумается, Тарас не мог свыкнуться с скучной однообразной работой. Проработав часа два, он бросал серп или косу и убегал в степь. Тогда его снова сделали пастухом, только на этот раз он должен был пасти не свиней, а ягнят. Но от этого дело не изменилось; он по-прежнему забывал про стадо, бродя по степям и распевая песни, по-прежнему на него сыпались брань и побои.

Все это ему смертельно надоело; кроме того, его неотвязно преследовала мысль, как бы сделаться настоящим маляром, чтобы уметь расписывать красками дома и церкви. Услыхав, что в селе Хлебновке живут настоящие маляры, он бросил своих ягнят и, никому не сказавшись, убежал в Хлебновку.

Там один мастер-маляр взял Тараса на испытание и через несколько времени нашел, что у мальчика есть большие способности к ремеслу. Тарас был счастлив и просил хозяина оставить его у себя, но мастер не мог этого сделать. В то время ни один крепостной не мог учиться ремеслу, не получив на это разрешения от управляющего барскими именьями. Маляр не имел права взять Тараса в ученики и послал его в местечко Ольшаны, где жил управляющий, просить у него разрешения. Сбегать туда Тарасу ничего не стоило; ему не в редкость было пробегать по нескольку десятков верст в день, а теперь ему улыбалась удача, и он во весь дух полетел в Ольшаны.

Но лучше было бы и не ходить туда Тарасу. Как раз в это время управляющий получил приказ от помещика, жившего тогда в Вильне, выбрать для него несколько слуг, повиднее и побойчее, обучить их и прислать к нему. Тарас явился как-раз кстати. Управляющий обратил внимание на его бойкость и смышленость и решил определить его в число дворовых слуг барина.

Таким образом рушились все мечты и надежды Тараса. Вместо разрешения учиться любимому делу, он потерял свою прежнюю свободу, и теперь для него началась новая, подневольная жизнь крепостного.

III. Казачок.

В то время когда Тарас явился в Ольшаны, ему было пятнадцать лет. Он был худой, стройный и крепкий, с смелым, энергичным лицом и с светлыми умными глазами, которые светились тихой ласковой грустью. Для того, чтобы посмотреть, к какому делу годен этот бойкий парень, управляющий послал его сначала на кухню исполнять обязанности поваренка. Бездомный бродяга, дитя широких степей и зеленых садов, своевольный и упрямый не признававший никогда никакой власти, никакой обязательной работы, Тарас очутился в душной кухне около таза с кипятком перед грудой грязной посуды. Он должен был с утра до вечера мыть миски и тарелки, чистить кастрюли и ножи, выливать помои и исполнять все, что прикажет повар. От кухонного чада у него разбаливалась голова, тарелки выскальзывали из рук, повар ругался. Тарас возненавидел всей душой это новое дело и пользовался всякими удобными случаем, чтобы убежать в сад. Там он по обыкновению выбирал самый глухой уголок, развешивал на зеленых ветках купленные у бродячих торговцев картинки и, мурлыча под нос песню, беззаботно срисовывали их на серую бумагу. Забыв про повара и про кухню, он часто подолгу пропадал в саду, и когда снова являлся на свой пост, ему крепко доставалось от повара.

Скоро до управляющего дошли слухи, что новый поваренок никуда не годится, что он работать не умеет, а только и знает, что малюет какие-то каракули и все стены исписал углем. Управляющий понял, что из Тараса не выйдет хорошего повара; он взял его из кухни и отправил к барину в качестве комнатного живописца. И вот Тарас явился в большой город к барину Энгельгардту.

Призвав к себе нового слугу, барин осмотрел его внимательно со всех сторон и, решив, что ему больше идет быть казачком, чем живописцем, посадил его в переднюю.

Здесь Тарас ясно понял, чего он лишился и какая мука ожидает его впереди. Прощай, воля и яркое солнышко, прощай, любимые поля и степи и милые родные песни! Взамен всего этого ему дали угол в полутемной передней, где он должен был сидеть молча навытяжку целые дни и бросаться со всех ног на зов барина.

Это было уже свыше его сил. Ноги его были созданы для того, чтобы бродить с утра до вечера, глаза его привыкли к зелени степей и садов, к синему небу, к белым облакам, к золотым зорям. Он не мог, не умел сразу превратиться в безгласного неподвижного истукана, сделаться немым украшением барской передней, и часто, сам того не замечая, он затягивал печальную гайдамацкую песню, закрывал глаза и, забывая обо всем, улетал душой в Кирилловку с ее густыми садами. Какой дорогой и милой казалась ему теперь прежняя жизнь в родной деревне. Все муки и страдания, которые он вынес там, как-то забылись, и осталось только одно светлое и хорошее. Даже дьяк Бугорский был ему теперь бесконечно мил. Сколько бы розог согласился он вытерпеть, только бы его выпустили из этой темной тюрьмы. Но и помечтать, как хотелось, Тарасу не всегда удавалось. Его грустные песни долетали до ушей барина и портили ему настроение: он выскакивал из своей комнаты, вцеплялся казачку в волосы и заставлял его вспоминать, что он не в Кирилловке, а в Вильно.

Но среди этой тоскливой, однообразной жизни иногда проглядывали дни, когда Тарас переставал скучать и тосковать. Помещик не любил долго жить на одном месте; он часто ездил из Вильно то в Киев, то в Варшаву, то в Петербург, и всегда брал с собою казачка. Тараса развлекали эти поездки и заставляли его забывать на время о скучной передней. Но переезды продолжались недолго. Пролетят день, два, полные живых, интересных впечатлений, и перед Тарасом открывается новая передняя, такая же душная и пыльная, все с тем же неизменным углом для казачка.

Неизвестно, сколько времени просидел бы еще в передней скучающий казачок, если бы не случилось одного происшествия, которое изменило всю его судьбу. Чтобы скоротать серые, скучные дни, Тарас начал потихоньку рисовать. Он устраивался как-нибудь поудобнее на своем месте, вынимали свои рисовальные принадлежности и принимался за работу. Рисовать в полутемном углу было неудобно, приходилось все время прислушиваться и при каждом шорохе в комнате барина прятать за пазуху бумагу. Но Тарас мирился со всеми этими неудобствами. Однажды барин ушел куда-то, и мальчики целый день проскучали в своей передней. Наступили вечер, в доме стало темно, часы тянулись за часами, а барина все не было. Вдруг Тарасу пришла в голову смелая мысль. Он быстро вскочили на ноги, забрали все свои картинки и пошел в комнату барина. Там он зажег свечу на письменном столе, разложил все свои бумаги и принялся рисовать. В комнате было так просторно и уютно, в мягком красивом кресле было так удобно сидеть! Никогда еще мальчику так хорошо не рисовалось. Генералы и цари, ярко расписанные на картинках, быстро переходили на бумагу и глядели оттуда, как живые. Время летело. Тарас был счастлив, он забыли обо всеми на свете и рисовали с восторгом, с упоением. Вдруг двери с шумом распахнулись, и на пороге появился барин. Не успел Тарас опомниться, как все его рисунки полетели на пол, и сам он, награждаемый пинками и затрещинами, вылетел в переднюю. Барин долго ругался, кричал, что Тарас мог сжечь весь дом своими бумагами, наконец, он велел призвать кучера Сидорку и приказал ему выпороть мальчишку на конюшне.

Так печально кончился маленький праздник, который устроил себе Тарас. Но это событие, эта порка в барской конюшне все-таки сослужили ему службу и положили конец его сиденью в передней.

Увидев на полу смятые рисунки Тараса, помещик решил поглядеть, что это малевал казачок с таким усердием. Он поднял один скомканный листок, развернул и начал внимательно рассматривать какого-то генерала, который, как живой, смотрел на него с серой бумаги. Один за другим он пересмотрел все рисунки; мазня Тараса, очевидно, произвела на него хорошее впечатление, и он уснул с мыслью, что из казачка может выйти хороший комнатный живописец.

Спустя несколько дней барин отдал Тараса в науку к комнатному живописцу.

Теперь Тарасу уже не надо было скрываться со своими рисунками; листки серой бумаги пока отошли на задний план; он вооружился кистью и красками и с упоением расписывал стены и потолок в барских комнатах.

Учитель-живописец скоро заинтересовался своим новым учеником. Тарас работал с таким усердием и увлечением, что готов был не есть и не спать; он вкладывал всю свою душу в эти незатейливые украшения, которые приходилось ему рисовать, и они у него выходили как-то необыкновенно хорошо. Учителю стало ясно, что для мальчика не место здесь, в его малярной мастерской, что он рожден не для расписывания потолков; он понял, что у Тараса есть большие способности к рисованию, и заявил барину, что его надо учить серьезно.

Барин не отказывался. Иметь среди своих слуг талантливого обученного художника льстило его самолюбию; это могло принести ему большие выгоды и известность, и он решил отправить Тараса в Варшаву в ученье к знаменитому художнику Лампи.

Тарасу в это время было шестнадцать лет. Угловатый, неуклюжий, неловкий, не умеющий ни стать, ни сесть, как следует, он очутился в светлой, богатой мастерской варшавского художника. И художник с первых же дней обратил на него внимание. У юноши был несомненно большой талант.

Новая обстановка, свет, вольный воздух, любимая свободная работа, — все это закружило ему голову. Он с жаром принялся учиться и каждый день с лихорадочным нетерпением ожидал того часа, когда надо было идти на урок. Бегая в мастерскую по шумным, людным улицам, он чувствовал себя счастливым и свободным; никогда ему не жилось так хорошо, как теперь.

Здесь ему пришлось столкнуться с людьми и найти себе знакомых. В числе этих знакомых была одна молодая девушка, полька. Одинокий и нелюдимый, не знавший никогда ни дружбы, ни хорошего доброго отношения, Тарас привязался к девушке, которая отнеслась к нему с участием и лаской.

Это были самые светлые дни в его жизни, но они принесли ему много новых, еще неизведанных мучительных дум. Девушка, которую он любил, была свободна; он был холоп, крепостной, не имеющий права сделать ни одного шага без воли своего барина. Тут он в первый раз понял весь ужас своего подневольного положения и в первый раз серьезно задумался над жизнью. Он вспомнил о том, что на Руси целые миллионы таких же рабов, как он, что все они лишены права жить, как им хочется, все они бедствуют, терпят унижения, нужду и горе.

Он переносился мыслью в свое безрадостное детство и не видел там ничего, кроме побоев, помыканий и голода; заглядывал в будущее, и перед ним вставала ненавистная фигура барина, которому он должен был служить всю свою жизнь. Тарасу делалось мучительно тяжело от этих дум, и его уж не радовали ни любимая работа, ни успехи, которые он в ней делал.

А время бежало и готовило ему повое горе. Его барин переселялся жить в Петербург; туда приказано было отправиться и Тарасу вместе с другими слугами. Все слуги должны были идти по этапу, т.-е. пешком и под конвоем, так как барин почему-то боялся, чтобы они не разбежались по дороге.

И вот он снова должен был бросить то, что полюбил, к чему привык, с чем сжился всей душой; покинуть и работу, и любимую девушку, для того, чтобы идти неизвестно куда и зачем, пешком, вместе с целой толпой таких же рабов, как и он.

Много было всяких превращений в жизни Тараса. Упрямый, непокорный школяр, деревенский пастухи и чтец по покойниками, потом поваренок и казачек, наконец, талантливый ученик знаменитого художника, — он теперь опять был простыми барскими холопом и шагал по почтовой дороге, в мороз, в плохой одежонке, в дырявых сапогах, угрюмый и печальный, не зная, какими новыми мытарствами встретит его незнакомый Петербург и не ожидая впереди ничего светлого.

IV. Художник-крепостной.

Два года, проведенные в Варшаве, где так хорошо жилось и дышалось юному Шевченко, пролетели незаметно, и на смену им явился Петербург, где снова потянулись бесконечные серые дни неволи.

Из мастерской знаменитого художника Тарас попал в грязное, душное малярное заведение цехового мастера Ширяева, которому помещик отдал его в ученье на четыре года. Грязный угол на чердаке, замасленный тиковый халат, ведро с краской и длинная кисть, грубое, зверское лицо хозяина, непрестанная ругань и побои, — вот что получили Тарас взамен тех светлых дней, которые он провел в Варшаве.

Кроме Шевченко, в малярном заведении было еще три ученика, грязных, оборванных и вечно избитых, которые ходили на работу в частные дома красить крыши, заборы, полы и стены; а когда у хозяина было много заказов, он нанимал еще несколько костромских мужиков, маляров и стекольщиков. С первого же появления Тараса в мастерской ему была назначена работа, и он начал бегать из одного конца города в другой с ведром и кистью. Тяжело, скучно, тоскливо жилось Тарасу. Ведь он мечтал совсем о другом, ему страстно хотелось учиться рисовать. Уроки варшавского художника еще сильнее разогрели в нем это желание, которое преследовало его еще в детстве, и оно теперь не давало ему покоя.

Выходил Тарас на работу обыкновенно рано утром, до восхода солнца, когда город еще спал, и на улицах было пусто. По дороге ему иногда приходилось проходить через Летний сад, украшенный всевозможными красивыми статуями, и он всегда останавливался, чтобы полюбоваться ими. Рука его инстинктивно шарила в кармане, отыскивая лоскуток бумаги и карандаш; он останавливался на минуту, набрасывал мимоходом на смятом клочке какой-нибудь классический профиль или бюст, подхватывал ведро с краской и снова бежал по пустынным улицам.

Чтобы урвать свободную минутку для рисования, Тарас выходил на работу раньше других и шел в Летний сад. Иногда он убегал туда ночью, когда все ложились спать, и на небе всходила большая яркая луна. Тогда сад принимать какой-то необыкновенный фантастический вид. Там было светло, как днем. Залитые голубовато-белым светом статуи блестели среди длинных аллей, и каждая их черта, каждая выпуклость как-то особенно рельефно, четко выступали на фоне совершенно темной зелени. Кругом было пустынно, тихо, никто не мешал Тарасу рисовать.

В одну из таких ночей он случайно познакомился со своим земляком, молодым художником Сошенко, который вышел погулять и завернул в Летний сад. Рассеянно бродя по пустынной аллее, художник вдруг в удивлении остановился. Недалеко от него, перед статуей Сатурна, весь залитый лунным светом, сидел какой-то оборванец в затертом нанковом халате и рисовал карандашом на четвертушке бумаги. Сошенко тихонько зашел сзади него и взглянул на бумагу, где четко и верно был набросан контур Сатурна 4 Перейти к сноске.

— А откуда ты, земляче? — громко сказал он парню, хлопая его по плечу.

— Из Ольшан, — испуганно пробормотал Тарас, вскочив на ноги и пряча за пазуху бумагу.

— Как из Ольшан? Я и сам оттуда, кто же ты такой?

Смущаясь и конфузясь, Тарас ответил на все вопросы незнакомца и рассказал ему, кто он такой и чем занимается.

Сошенко долго рассматривал его рисунки, то и дело переводя глаза от бумаги на жалкую фигуру самого художника. Потом он еще раз дружески похлопал его по плечу, сказал свой адрес и велел непременно приходить к нему в воскресенье поутру.

Тарас возвратился на свой чердаки полный жгучего, радостного беспокойства. Он чувствовал, что влилась какая-то светлая струйка в его темную, скучную жизнь, что перед ним открылся какой-то маленький яркий просвет, в котором он, может быть, увидит что-нибудь новое.

В следующее воскресенье Шевченко, одетый в неуклюжий коричневый сюртук, несмело постучался в квартиру Сошенко. Художник вышел навстречу гостю, провел его в чистенькую, но бедно обставленную комнату, усадил на стул возле окна и стал ласково расспрашивать о его житье-бытье. Скоро Тарас почувствовал себя легко и свободно у своего доброго, приветливого земляка. Он оживленно болтал, передавая ему свои мечты и планы, рассказывая о своей жизни. Незаметно пролетело несколько часов, и хозяин с гостем были уже самыми хорошими друзьями.

С этого дня Тарас стал часто ходить к Сошенко. Целую неделю он мечтал о том, чтобы поскорее дожить до праздника, а когда приходило воскресенье, он со всех ног спешил к художнику и проводил у него весь день.

Сошенко сильно привязался к своему новому знакомому. Он сам пробил себе дорогу тяжелыми трудом, сам немало вытерпел нужды и бедствий. Горе Тараса было ему так близко и понятно. Он полюбил, как родного, этого забитого судьбой талантливого юношу и решил помочь ему во что бы то ни стало.

Помочь Тарасу Сошенко мог только через своих влиятельных знакомых, так как сами он был незаметным бедным художником и едва сводил концы с концами. В числе его знакомых были профессор Академии Художеств Венецианов, писатели-малороссы Григорович и Гребенка, и его учитель, знаменитый в то время художники Брюлов. К ними и обратился Сошенко за советом, как помочь Тарасу. Через несколько времени он познакомил Шевченко с Брюловым и сводил его к нему в мастерскую. Красивое, приветливое лицо художника, его простое ласковое обращение, роскошь и богатство его изящной красной мастерской, — все это произвело ошеломляющее впечатление на Тараса, успевшего одичать в Ширяевской малярной. Но смущение его продолжалось недолго, и он быстро освоился с новой обстановкой. Брюлов смотрел его рисунки и расхваливал их, заставлял что-то рисовать и остался очень доволен его работой. С этого дня Тарас стал иногда заходить к Брюлову, и скоро сделался его любимцем.

В это же время он познакомился с Григоровичем и Гребенкой, потом с поэтом Жуковским. Все они были в восторге от умного, даровитого художника-самоучки и серьезно задумались над тем, как ему помочь.

Тарас ничего не знал и не умел. Книг читать ему почти никогда не приходилось, он был неучем, невеждой, а между тем ему уже шел двадцать четвертый год. Необходимо было заняться его образованием, и за это взялся Сошенко. Он стал давать ему книги, и Тарас с жаром принялся за чтение.

Новые знакомые Шевченко понимали, что помочь ему невозможно, пока он состоит крепостным. Им было ясно, что прежде всего надо освободить его на волю, а это было нелегко; помещики всегда неохотно отпускали своих крепостных, и друзьям Тараса предстояло много хлопот.

Первый за хлопоты принялся Брюлов. Он пошел к Энгельгардту, надеясь убедить его дать Тарасу вольную, но ничего не добился. Неизвестно, в чем состоял его разговор с помещиком, но, зайдя от него к Сошенко, Брюлов сказал только, что Энгельгардт — это «самая крупная свинья в торжковских туфлях».

Скоро для переговоров к помещику отправился профессор Венецианов. Энгельгардт безусловно знал Тарасу цену. Он не раз приглашал его писать портреты со своих знакомых и за каждую работу милостиво награждал его рублем; он сам понимал, что его бывший казачек не простой маляр-ремесленник, и он не допускал и мысли о том, чтобы отпустить его на волю. Старика профессора он долго продержал в передней и на все его доводы и просьбы отвечал грубым отказом. Наконец, после долгих споров, Венецианову удалось сломить упорство помещика, и он согласился отпустить Тараса за 2500 рублей. Сумма была не маленькая, но приходилось согласиться, так как другого исхода не было.

После переговоров с Энгельгардтом, профессор пошел к Брюлову и Жуковскому, чтобы посоветоваться о том, как довести до конца дело Тараса и где достать деньги, необходимый для его выкупа. Брюлов придумал, как выйти из трудного положения. Оп предложил написать портрет Жуковского и потом разыграть этот портрет в лотерею, а деньги, которые будут собраны за него, уплатить помещику за Тараса. На этом все и порешили, и Брюлов, не теряя времени, принялся за портрет.

А между тем Сошенко не переставал заботиться о своем новом друге. Он часто с ним виделся, давал ему книги и бумагу для рисования и снабжал свечными огарками для того, чтобы он мог рисовать и читать по ночам на своем чердаке. Ему даже удалось упросить Ширяева дать Тарасу месячный отпуск, чтобы он мог ходить для изучения живописи в залу поощрения художеств. Хозяин, конечно, не сразу сдался на такую просьбу, но Сошенко пообещал написать с него портрет, и он согласился.

Так неожиданно быстро изменилась вся жизнь Шевченко. Благодаря случайному знакомству в Летнем саду, он попал в новый для него мир, к новым людям, которые лаской и участием вызвали к жизни его богатую, одаренную натуру, придавленную грубой ширяевской муштровкой. С той памятной ночи, когда он встретился с Сошенко, начались для него яркие, светлые дни, полные захватывающих впечатлений, неожиданных встреч, неожиданных радостей. Но все эти новые впечатления и радости заставили Тараса еще сильнее почувствовать, как ужасно, как безвыходно его положение. Из маленькой, уютной квартирки Сошенко, из красивой мастерской Брюлова, из картинной галереи Академии Художеств, он попадал снова в грязную, зловонную малярную, и все его радужное настроение моментально пропадало. Забравшись вечером на свой чердаки, он зажигал огарок свечки, раскрывал Пушкина или Диккенса и, забыв про все на свете, углублялся в чтение. Но стоило ему отвести глаза от книги, — и он вспоминал, что завтра чуть свет ему придется снова одеваться в скверный, грязный халат и идти на целый день красить заборы и крыши. От этого мучительно сжималось сердце, все радости, все мечты, все счастливые и светлые минуты казались пустыми сном, обманом, впереди рисовалась бесконечная, серая, постылая жизнь — неволя. Тарас отбрасывал от себя книгу и рыдал целую ночь на своем грязном чердаке.

Но вот Ширяев дал согласие отпустить своего ученика в отпуск на целый месяц. Шевченко забыл на время свои тяжелые думы. Он посещал музеи и картинные галереи, занимался живописью и читал книги, ходил к Брюлову и к другим своим новым друзьям.

А между тем портрет Жуковского приближался к концу, и недалеко было то время, когда должна была решиться судьба художника-крепостного.

Все это время Тарас жил нервной напряженною жизнью. Он много работал, не спал ночей и не давал себе ни минуты отдыха; кроме того, его волновали вопросы о том, как кончится дело с портретом, удастся ли добыть необходимые для выкупа деньги. Все это надорвало его некрепкий организм, и за три дня до окончания отпуска он сильно заболел и попал в больницу.

Долгая тяжелая болезнь, больничная обстановка, неотвязная мысль о выкупе на свободу и боязнь за свою судьбу совсем испортили настроение Тараса; он впал в какое-то безнадежное отчаяние, и когда в один весенний апрельский день к нему пришел Сошенко с вестью о воле, он словно не понял, словно не поверил этой неожиданной радости и только горько заплакал, склонившись на плечо своего друга.

Через несколько дней Шевченко вышел из больницы. Свежий бодрящий ветерок и яркое солнышко оживили его и снова придали ему сил; он вспомнил, что он теперь уже не крепостной, какая-то чистая, светлая, как весеннее солнышко, радость влилась в его сердце, и он вдохнул всей грудью влажный крепкий апрельский воздух. Но вот и квартира Сошенко, вот и сам он выходит навстречу и поздравляет, вот в руках Тараса официальный акт о его освобождении. Он долго смотрит на заветную бумагу, бережно складывает и кладет в карман, потом опять вынимает и снова смотрит и боится поверить, что все, что там написано, не выдумка, не сон, не обман.

На бумаге было поставлено число: 22 апреля 1838 года. В этот день разбились цепи рабства, которые так долго душили и мучили Тараса. Только 24-х лет он в первый раз вздохнул свободно. Сиденье в барской передней, грязная мастерская Ширяева, ненавистная работа красильщика, ужасы и муки неволи, все это было в прошлом. Впереди ждала молодого Шевченко новая, неизведанная, широкая, свободная жизнь.

V. В Академии Художеств.

Выйдя из больницы, Тарас поселился вместе с Сошенко и, как только окреп после болезни, поступил в Академию Художеств. Теперь он был свободен, каждый день, каждая минута принадлежали теперь ему, и он мог жить, как хотел, не отдавая никому отчета.

Через Брюлова он познакомился со многими богатыми петербургскими домами и из чумазого оборванного маляра превратился в хорошо одетого молодого человека, которого любили и принимали в обществе. На балах и в салонах он был интересными остроумными гостем, среди молодежи простым задушевным, бесшабашно-веселым товарищем. Еще недавно одинокий и забитый, пугливо убегающий от всех в свой грязный угол, он теперь, как цветок к солнцу, тянулся к людям. Занятия живописью в Академии и дома, осмотр картинных галерей, чтение книг, визиты к знакомым, товарищеские пирушки, беганье по театрам и концертам, вот чем были наполнены все его дни.

Первым делом, за которое серьезно принялся Шевченко, была живопись, и он отдавал ей массу времени: но в душе его пробудились новые силы, которые раньше были незаметны для него самого. Он начали писать стихи.

Еще в те дни, когда он был подневольным, загнанным рабочим-маляром и проклинал свою долю, в его душе начинали иногда звучать какие-то звонкие струнки, и сами собой слагались красивые песни, которые он записывал на клочках бумаги, отрываясь от работы.

Но вот кончилась неволя, далеко убежали тяжелые дни, бессонные ночи и слезы. Маленький тесный мир, в котором раньше жил Тарас, раздвинулся; перед ним открылся широкий светлый путь, по которому он мог идти самостоятельно, без наставлений, без указок, и все, что дремало в его душе, просыпаясь только на миг, вырвалось теперь наружу и загорелось ярким глубоким огнем.

Еще в детстве, слушая сказки старого деда, Тарас грезил славными героями старой Украйны. Маленькими пастушонком. валяясь в степи, в мягком ковыле, и глядя в смеющееся голубое небо, он воскрешал перед собой минувшие страшные дела, которые знал и видел дед.

Могучие фигуры удалых запорожских гетманов на вороных горячих конях, надменные польские паны в богатых расшитых золотом жупанах вставали перед ними, как наяву. В детской голове пробегали думы за думами, а родная зеленая степь, и мягкий ковыль, и свежий вольный степной ветер ласкали и баюкали эти думы маленького пастушонка. Все эти грезы и мечты, и сказки, и простор широких степей, и всю грустную меланхолическую красоту дорогой Украйны унес с собой Тарас в большой шумный город и сохранил в своем сердце во время всей своей тяжелой горькой жизни.

И вот теперь в звучных, красивых стихах его ожила вся седая забытая быль. Поднялись из своих синих могил гайдамаки — герои старых дедовских сказок, засверкали очами, заговорили своим могучим голосом, запели свои вольные песни. Где бы ни был теперь Тарас, — дома, в Академии, в театре, или в мастерской Брюлова, везде он погружался в свои тихие волшебные думы и, незаметно для себя, слагал нежные песни своей зеленой родине, ее синеющим в степях курганами и цветущим садам, ее славному, измученному вековой неволей народу.

Сошенко был недоволен своим товарищем. Он считал, что Тарас все свое время должен отдавать живописи, а не бегать по гостям, да по театрам. Особенно сильно начал он ворчать, когда случайно узнал, что друг его пишет стихи. Целыми днями они пилил Тараса, называя его бездельником и лентяем, и убеждал его бросить «никчемные вирши», — так называли он его стихи. Чтобы обратить в шутку ссору, Тарас начинал в ответ на воркотню товарища читать вслух свои вирши; это еще сильнее злило Сошенко, он зажимали уши и выходил вон из комнаты. Друзья ссорились все чаще и чаще. Тарасу надоели эти ссоры и наставления, и чтобы положить им конец, он решил перебраться на другую квартиру.

Поселившись один, Шевченко сильно заболел, а так как ухаживать за ним дома было некому, то его взял к себе товарищ по академии, Пономарев, который жил на казенной квартире в академическом здании. В соседстве с ним жил другой товарищ, Петровский, тоже ученик Брюлова. Оба они заботливо ухаживали за Шевченко и скоро поставили его на ноги; эта болезнь сблизила их всех, и они стали хорошими друзьями.

Молодые люди сильно бедствовали; деньги они зарабатывали писаньем портретов на заказ, но часто случалось, что заработка не было, да и времени на постороннюю работу не всегда хватало. Бывали дни, когда у всех троих не было ни копейки денег.

Но товарищи не унывали; они жили весело, дружно и все маленькие неудобства, которые происходили от безденежья, переживали вместе, только подсмеиваясь над своим печальным положением.

Петровский в это время рисовал картину — «Агарь в пустыне» и горевал, что он не может купить живой птицы для того, чтобы срисовать с натуры крылья ангелу. Товарищи от души ему сочувствовали, но помочь ничем не могли. Они сами были не совсем в хорошем настроении, с самого утра они ничего не ели, и на обед у них не было ни гроша денег. Где уже тут было думать о птице! Погрустив над своим бескрылым ангелом, Петровский бросил работу и предложил всем троим идти к его матери обедать. Предложение было очень заманчиво, но ради обеда пришлось бы пропустить вечернюю лекцию, a лекции Шевченко и Пономарев всегда посещали аккуратно. Несмотря на уговоры Петровского, они все-таки устояли против искушения, остались дома и с горя принялись петь малороссийские песни. Вечером вернулся Петровский, радостный и довольный; он вкусно пообедал и даже раздобыл где-то рубль на покупку птицы. Но товарищам не очень-то весело было смотреть на его довольное лицо; у них кололо в желудках от голода, и, вместо того, чтобы радоваться его удаче, они сыграли с ним злую штуку. Переглянувшись с Шевченко, Пономарев взял крепко за руки Петровского, а Тарас тем временем стал шарить у него в карманах. В одну минуту рубль очутился в руках у Шевченко, и оба друга, схватив свои шапки, бросились в ближайший ресторан обедать. Через час они с шумом и смехом ворвались в комнату Петровского, который грустно сидел у окна и не хотел далее на них смотреть.

«Да ты не грусти, дурень!» — сказал Тарас, хлопнув его по плечу. Потом он сделал знак Пономареву, и оба они пошли вон из комнаты. Спустившись с лестницы, они вышли на академический двор, где прогуливалось стадо гусей, которое принадлежало помощнику полицеймейстера академии. Шевченко быстро сорвал с себя плащ и накрыл им одного гуся. Не успел Пономарев понять в чем дело, как Тарас уже держал гуся под мышкой и, зажимая ему клюв, торопил товарища идти назад. С величайшими предосторожностями друзья протащили свою добычу по лестнице, но комната Петровского была заперта; он. очевидно, ушел, расстроенный злой выходкой товарищей. Пришлось перенести гуся в комнату Пономарева и оставить его там до возвращения Петровского. Когда он возвратился, Шевченко тихонько открыл его дверь и впустил через нее гуся. Гусь побежал по комнате и закричали во все горло, перепугав на смерть Петровского. Притаившиеся за дверью Шевченко и Пономарев разразились хохотом. Грусть Петровского моментально прошла, и он сам стали хохотать над неожиданным натурщиком.

На другой день крылья ангелу были написаны, а вечером товарищи с аппетитом поужинали гусем, которого сготовил им солдат-истопник.

От Пономарева Шевченко перешел в дом какого-то булочника, в маленькую каморку на четвертом этаже, где он поселился вместе с молодым художником Штеренбергом. Штеренберг был такой же бедняк, как и Тарас, и они кое-как перебивались. Обстановка у них была самая убогая: две кровати, едва живой стол да полу-разломанный стул составляли всю мебель их тесной каморки. Деньги у них водились редко, не хватало иногда самых необходимых вещей для работы, не говоря уже о том, что частенько приходилось жить впроголодь.

Одно время у них не было лампы, и нельзя было работать по вечерами. Это очень печалило друзей, и они, как о великом празднике, мечтали о том дне, когда вместо тусклой свечи в их келье появится настоящий свет. Присмотрев на рынке старую убогую лампу, они купили ее, истратив свои последние гроши, и торжественно принесли к себе в комнату. Дело происходило утром, но у обитателей каморки не было терпенья ждать до вечера, чтобы испробовать свое новое сокровище. Лампа тотчас же была зажжена, оба друга уселись около нее с книгами и просидели до пяти часов вечера. Потом пошли в академию и рассказали там всем об этом важном событии.

После занятий пригласили к себе несколько товарищей и весело отпраздновали покупку лампы чаем с сухарями.

Так беззаботно переживали молодые художники свои горя и печали и, как дети, радовались маленьким радостям.

В это время в заказах на портреты недостатка не было, но Шевченко не всегда находил время их писать, так как своей работы было пропасть. Хуже всего было то, что его очень часто надували заказчики. Шевченко очень доверчиво относился к людям и всегда добросовестно исполнял взятую на себя работу. Находились люди, которые пользовались его доверием и добротою и обманывали его. Закажут портрет, заставят ездить на работу на другой конец города, а денег не заплатят.

Однажды заказал Тарасу портрет какой-то богач аристократ Апрелев. Приезжая каждый раз на сеанс к художнику, он брал с собой на завтрак 200 устриц, четверть жареной телятины и бутылок семь вина. Такого обилия вкусных вещей никогда еще не видала маленькая каморка Тараса: он писал портрет, запивая портером и джином и заедая устрицами. Работать так было куда приятнее, чем на пустой желудок; дело подвигалось быстро, заказчик оказался простым веселым малым, Шевченко подружился с ним и после третьего визита перешел на ты. Вся эта история с новыми другом, устрицами и шампанским очень веселила Тараса, но она кончилась для него не совсем приятно. Окончив портрет, он поехал к другу получить деньги. Друг не принимает. Он съездил еще раз, потом еще, но друг как будто бы сквозь землю провалился. Тарас плюнул и перестал ездить. Такие истории случались с Шевченко часто, но они его не очень огорчали. Он никогда не дрожал над деньгами и никогда их не жалел; есть у него деньги — и он тратит их, не задумываясь, помогая товарищам, давая всякому, кто у него попросит. Опустеют карманы — и он сидит без обеда и не жалуется на свою судьбу. Добрый и отзывчивый, он с необыкновенной чуткостью и любовью относился к людям, делясь с ними самым последним. Особенно болело его сердце по землякам-украинцам, которые остались на его родине, по родным братьям и сестрам, которые были, как и прежде, крепостными и сильно бедствовали. Он писал им письма, интересовался всеми мелочами их жизни и посылал им денег. Раз брат его Никита Григорьевич попросил у него взаймы денег. Получив письмо, он моментально раздобыли где-то 50 рублей и послал их брату. «Да знай», — писали он ему, — «что грех мне давать взаймы братьям деньги: если есть у меня, то дам и так, а если нет, так простите».

Как-то зимой зашел в келью Шевченко помещик Мартос, с которым он познакомился когда-то у писателя Гребенки. Болтая с Тарасом, он заметил на полу какой-то клочок бумаги и, подняв его, стал машинально читать. На клочке было написано мелким неразборчивым почерком:

Червоною гадюкою
Несе Альта висты,
Щоб летилы крюки з поля
Ляшкив панкив йісты 5 Перейти к сноске.

— Что это такое? — спросил Мартос.

— Да это, если нападает на меня тоска, я и начинаю пачкать бумагу, — ответил Тарас.

— Так это ваше сочинение?

— Да, мое.

— А много у вас такого?

— Порядочно.

— Где же оно?

— Под кроватью в коробе.

— Покажите.

Шевченко полез под кровать, вытащил оттуда лубочный ящик, полный бумаг, и подвинул его гостю.

— Дайте мне эти бумаги домой, — сказал Мартос, порывшись в ящике.

— Да они не стоят того, чтобы трудиться над ними, — смущенно возразил Шевченко.

— Нет стоят, тут есть что-то хорошее.

— Ну, возьмите, только сделайте милость никому не показывайте и не говорите о них.

— Хорошо, хорошо, — успокоил Мартос, и, забрав все бумаги, понес их к Гребенке.

Через несколько времени, встретившись с Шевченко, Мартос сказал ему:

— Знаете ли что, Тарас Григорьевич, ваши стихи очень хорошие, хотите напечатаю?

— Нет, нет, не хочу, ей Богу, не хочу! — взмолился Шевченко, — еще побьют за них!

Не мало труда стоило уломать упрямого поэта. Наконец, он согласился, и скоро в печати появилась книжечка малороссийских стихотворений под заглавием «Кобзарь». В этот сборники вошло много мелких стихов, баллада «Причинна», которую Тарас писали еще в Летнем саду, «Утоплена», «Перебендя», знаменитая поэма «Катерина» и другие. Вскоре «Катерина» была напечатана отдельной книжкой; потом вышел еще сборник под заглавием «Ластивка», в который вошла большая историческая поэма «Гайдамаки».

Во всех этих сочинениях Шевченко воспевал свою вечно молодую, повитую красою Украйну, которой «нема почину в краю немае». Она, как мать, как сестра, ласкала и лелеяла душу поэта и вдохновляла его петь ей нежные грустные песни.

Мене ты в пелену взяла
І геть у поле однесла
І на могили середь поля,
Як тую волю на раздолли,
Туманом сивим сповила
І колихала и співала
І чары діяла . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Так писал Шевченко, обращаясь к своей музе — Украйне.

Появление в печати произведений нового поэта наделало много шума. Малороссы, земляки Шевченко, были в восторге от «Кобзаря», написанного их родным языком. Они заучивали стихи наизусть, перекладывали их на музыку и не могли начитаться, не могли напеться этих простых, близких их сердцу «думок». Не то было в столице. Столичные образованные люди, плохо знакомые с малорусским языком, не поняли грустных Тарасовых песен и накинулись на него в журналах и газетах, называя его мужичьим поэтом.

Это сперва огорчило Шевченко; раз не хвалят его умные ученые люди, — значит, и стихи его ничего не стоят. Но с Украины, изо всех ее уголков летели к нему письма, полные восхищения и благодарности. «Хорошо, батечку, хорошо!» — писал один известный в то время малоросс Квитка. «Ваши думки крепко ложатся мне на душу; прочитаешь и по складам и по верхам, то опять снова, а сердце так и иока».

Искренние похвалы земляков были куда дороже для Шевченко, чем отзывы непонимающих его столичных журналистов, и он решил, что не стоить слушать москалей.

Несмотря на плохие отзывы журнальной печати, имя молодого поэта скоро сделалось известным. Во всех уголках России «Кобзаря» читали нарасхват, наконец, признали его и в столице. Шевченко вошел в моду, о нем говорили и писали, перед ним открывались двери знатных петербургских домов, его простые думки читались модными гостями в пышных салонах.

А сам он в это время был далек душой от шумной столицы. Его неудержимо влекло па Украйну, которой он не видел целых 15 лет.

Живя среди шумного петербургского общества, среди новой, беспрестанно меняющейся обстановки, переходя от усидчивой работы к веселым пирушкам, он только и мечтал о том, чтобы дождаться весны и укатить на родину, пока соловьи еще не начали петь. Наконец, мечта поэта осуществилась, и с первыми весенними ручьями он отправился в Малороссию.

В местечке Мосевке, у одной богатой малоросски Вольховской был бал. Громадный дом был полон народу. Сюда съехались гости из нескольких губерний, тут находились и самые видные образованные представители Украйны. Поздно вечером, когда бал был уже в разгаре, в зал вошел писатель Гребенка под руку с каким-то незнакомым человеком, небольшого роста, плотным и коренастым, с большими хохлацкими усами и с простым, светящимся добрым юмором, лицом. Этот незнакомец был Тарас Григорьевич Шевченко.

Весть о приезде поэта быстро разнеслась по всему дому, и в один миг он был окружен целой толпой почитателей. Нарядные помещики и помещицы бросили танцы и с восхищением глядели на знаменитого гостя, который не так давно был простым крепостным лакеем, Тараской.

Вечер пролетел незаметно. Тарас Григорьевич пел своим задушевным бархатным баритоном красивые хохлацкие песни, сыпал меткими веселыми остротами, отплясывал гопака и все время говорил по-малорусски. Молодой поэт был героем дня, и все общество было от него в восторге.

Прожив два дня в Мосевке, Шевченко поехал навестить своих знакомых, с которыми сошелся еще в Петербурге, и познакомился с семьей Репниных, которые приняли его необыкновенно радушно. Он довольно долго прожил в их уютном гостеприимном доме и подружился с дочкой старого князя, доброй и симпатичной Варварой Николаевной, которая сделалась для него потом самым лучшим другом.

Переезжая из местечка в местечко, Шевченко перезнакомился со многими украинскими помещиками, которые встречали его очень приветливо; у многих из них он чувствовал себя просто и подолгу гостил в их усадьбах.

Но богатая бездельная барская жизнь не шла к простой широкой натуре народного кобзаря. Несмотря на радушие и приветливость богатых хозяев, он не мог забыть, что они помещики — поработители народа. Он знал, что они не приняли бы его так, если бы он пришел к ними не знаменитыми поэтом, а прежним крепостным Тарасом; они не пустили бы его тогда на порог своей роскошной усадьбы, и за их ласковыми словами и улыбкой ему часто чудилось надменное лицо барина-угнетателя.

Однажды Тарас Григорьевич был приглашен на обед к какому-то помещику. Выйдя встречать его в переднюю, хозяин увидел, что мальчик-казачок задремал в своем углу. Не поспев даже подать руки Шевченко, он бросился на дремавшего мальчика и разбудил его пощечинами и пинками, нисколько не стесняясь присутствием гостя.

Шевченко побледнел от острой тоски, которая сжала его сердце. Перед ним повторилась давно забытая тяжелая картина, раскрылась страничка его прошлой горькой жизни. Когда-то и его, никому ненужного беззащитного казачка, топтали ногами помещик, а теперь он сам едет в гости к этому помещику. Жгучая краска стыда и боли залила его лицо; он не сказал ни слова любезно ожидающему его барину и, нахлобучив шапку, вышел вон из дома.

Но в другой раз Шевченко не смолчал; это было уже гораздо позже, в начале зимы, когда он снова гостил у Репниных.

Один помещик, который слыл в обществе за доброго симпатичного человека, послал раз к Тарасу Григорьевичу за каким-то делом своего слугу, в сильный мороз, пешком за 30 верст, наказав ему строго-на-строго вернуться обратно в тот же день. Слуга пришел в усадьбу Репниных иззябший и усталый и торопился сейчас же идти назад. Шевченко возмутился. Он не мог отпустить едва живого от усталости человека в такой далекий путь и в такой холод и уговаривал его отдохнуть; но слуга боялся барина и не соглашался остаться, а задержать его Шевченко не имел права. Тогда он написал помещику письмо, полное негодования и злобы, и заявил, что с этих пор он прекращает с ним знакомство. Это письмо он отдал слуге, и слуга ушел.

Через несколько дней пришел коротенький ответ.

Помещик писал, что у него триста таких олухов, как Шевченко.

Так показал себя добрый барин, и Тарас Григорьевич рыдал, как ребенок, получив его грубый ответ…

Вот Шевченко и в своей родной Кирилловке. Она все такая же красивая, зеленая, с своими густыми садами и зелеными лужайками; все так же никнет к земле около хаты старая верба с засохшей верхушкой, а сама хата совсем обветшала, сгорбилась, как старая бабушка. Дед был еще жив, но он уже едва бродил, плохо видел и слышал; сестра Ирина иссохла от непосильной работы, Катерины не было, она жила замужем в другой деревне. У Тараса Григорьевича больно сжалось сердце, когда он вошел в родную хату; все здесь было по-старому, ничем не изменилась горькая доля его сестер и братьев, как будто бы и не прошло этих долгих 15-ти лет. Они были крепостными и по-прежнему надрывались на барской работе. Шевченко не остался погостить в Кирилловке; слишком тяжело было ему, свободному, смотреть, как гибнут в неволе его близкие люди. Крестив вместе с Ириной своего маленького племянника, он поехал путешествовать по Киевской губернии, потом побывал в Киеве, погостил у Репниных и оттуда отправился в Петербург.

В Петербурге Шевченко ждало много дела. С первых же дней он засел за работу, так как приближались последние экзамены в академии; потом занялся хлопотами по изданию книги «Живописная Украйна» — описание жизни Малороссии в картинах. Хлопоча об этой книге и рисуя для нее картины, он ездил на несколько дней в Москву, потом вернулся в Петербург и блестяще окончил экзамены.

В то время Тарасу Григорьевичу шел уже 32-й год. Он был полон самых лучших надежд, полон веры в свои силы. Впереди его ждала большая работа на пользу родного, забитого неволей народа, жизнь улыбалась ему и манила вперед, будущее сулило успех и славу, а неспокойное сердце снова влекло и звало его на Украйну.

VI. Снова на родине.

Получив диплом свободного художника и стряхнув с плеч все свои дела и хлопоты, Тарас Григорьевич покинул скучный холодный Петербург и тронулся на юг в родные места.

Была ранняя весна, стояла ужасная распутица, а Шевченко трясся на лошадях целых три недели по самой невозможной дороге, направляясь от Москвы через Тулу и Орел в Малороссию.

Сделав такой громадный путь, и едва не погибнув среди зажор и целых рек талого снега, он погостил по дороге у каких-то своих знакомых и приехал в Киев.

Здесь он неожиданно явился к одному молодому учителю Кулишу, с которым он был знаком раньше только письмами.

— А отгадайте, кто я? — сказал он по-хохлацки своим ласкающим, бархатным голосом, входя прямо в комнату к Кулишу.

— Не кто иной, как Шевченко, — ответил Кулиш и крепко пожал ему обе руки.

Он был очень рад такому неожиданному гостю и принял Тараса Григорьевича с украинским радушием и гостеприимством.

В это время в Киеве собрался небольшой кружок молодежи, который поставил себе целью добиваться уничтожения крепостного права и распространять среди народа просвещение. Участники кружка думали, что крестьян необходимо учить для того, чтобы они поняли свою неволю, что в деревнях нужно устраивать как можно больше школ. Они изучали народный быт, народную поэзию и знали почти наизусть все сочинения Шевченко. Главой этого кружка был Кулиш, он и ввел в него украинского поэта. То, к чему стремилось это маленькое общество, было заветной мечтой Шевченко, который всю жизнь страдал от мысли, что его родной народ живет в неволе; он сразу сделался руководителем молодежи, и молодежь горячо полюбила его с первой же встречи.

Шевченко весь преобразился, задумавшись над этим дорогим для него делом. Бодрый и радостный, полный новых дум и светлых надежд, поехал он в Кирилловку, спеша рассказать родными о своих планах.

Он попал туда в храмовой праздник. Вся деревня гуляла и веселилась, нарядные дивчата распевали песни, парубки отплясывали гопака; на зеленых лужайках среди шумных веселых кружков раздавались звуки бандуры, и рекой лилась горилка. Тарас Григорьевич попал на пир к своему старому школьному товарищу Бондаренко, который наварил для праздника пропасть меду. Пировали в саду под старой яблоней, не забыли пригласить и старого кобзаря-бандуриста. Шевченко пел под бандуру лихие песни, плясал с девушками казачка, рассказывал свои стихи и болтал без умолку и пил крепкий искристый хохлацкий мед. Такого веселья он не видал никогда на модных помещичьих балах и в петербургских салонах.

Справив вместе с земляками храмовой праздник, Тарас Григорьевич провел несколько дней у родных, заходил к старому батюшке, которого знал еще тогда, когда жив был дьяк Бугорский, потом разыскал церковного сторожа Смолька, который учился вместе с ним у дьяка, крепко с ними расцеловался и долго болтал о старых временах. Из Кирилловки он заехал в «Зеленую дубраву», где жила прежняя ласковая няня его, сестра Катерина, а оттуда поехал путешествовать по Украйне. Он ездил то в Полтаву, то в Нежин, то в Чернигов, изучал старину, срисовывал замечательные памятники, развалины древних церквей и монастырей. Переезжая из одного места в другое, он несколько раз возвращался в Киев, отдыхал там некоторое время от своих поездок и снова начинал кочевать по Украйне.

В Киеве он поселялся у кого-нибудь из своих знакомых или снимал себе комнату на краю города и вел самую простую тихую жизнь, избегая светского общества.

Там ему пришлось познакомиться с историком Костомаровыми, который жил со своей старушкой-матерью. Приезжая из своих странствований, Шевченко с наслаждением отдыхал в их уютной тихой квартирке. Он любил сидеть в тенистом вишневом садике, за чайным столом, беседуя с хозяевами и читая им свои стихи, любил бродить по степи, по зеленым мягким курганам, лежать в густой траве и глядеть, как бегут тучки по ясному небу.

Иногда в праздники по вечерам, встретив за городом толпу парубков и дивчат, он присоединялся к ним и заводил песню; молодежь подхватывала, — и над старым Днепром несся красивый полувеселый, полугрустный украинский напев. Кончали петь, и Тарас Григорьевич начинал читать нежным задушевным голосом свои думки, в которых говорилось про старую Украйну, что

«Спала на купах,
На казацких вольных трупах,
Окраденых трупах.

Где

Родилась гарцувала казацкая доля.
Шляхтою, татарами засивала поле,
Засивала трупом поле,
Поки не остыло.
Лягла спочить, а тим часом
Выросла могыла».

Молодежь слушала, затаив дыхание, простой, полный грусти рассказ про погибшую казацкую долю, и радостные праздничные лица становились серьезными, печальными. Но вдруг обрывалась тихая грустная повесть, в задумчивых очах рассказчика вспыхивали яркие смеющиеся искорки, и он начинал сыпать такими веселыми остротами, такими забавными прибаутками, что вся толпа разражалась неистовым шумным хохотом. А потом снова лилась и плыла над степью то бесшабашно-веселая, то меланхолически-тихая хохлацкая песня.

Любил Тарас Григорьевич пойти вечерком на берег Днепра, сесть и думать, глядя, как золотится за горами заходящее солнышко. Тогда слетала к нему его нежная легкокрылая муза и нашептывала ему слова новых думок.

Вдали за степью над синеющими горами гаснет розовая заря, под ногами лежит Днепр, широкий, спокойный, весь золотой под мягкими лучами заката. Шевченко сидит на зеленом обрыве и смотрит ясными, как лазурь, глубокими глазами куда-то далеко за горы и за степи, а думка его

«Як той ворон
Летае та кряче,
А серденько соловійком
Щебече та плаче».

Много новых красивых песен написал Шевченко, путешествуя по Украйне. В кругу своих земляков, среди «белых, как сметана» хат, в тени ароматных садов, под шум родных речей, под тихий плеск Днепра, он думал одну свою заветную думу, думу о родине, которая когда-то «панувала на широком свити», а теперь лежит забытая, залитая слезами. Его песни плачут и смеются, зовут к себе бедных, замученных неволей сынов Украйны, говорят с ними, как с своими детьми, учат любить друг друга, учат жить так, чтобы на Украйне засиял «ясный невечерний новый» свет.

Обнимите ж братья мои
Найменьшего брата,
Нехай маты усмихнеться,
Заплакана маты…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И забудеться срамотня
Давняя година,
И оживе добра слава,
Слава Украины.

Так беседовал Шевченко в своих думках с родной Украйной, с родным народом. Добрый и мягкий, нежный и ласковый, то беззаботно веселый, то тихий и грустный, он не мог жить без красоты, без музыки, без темного, усыпанного ясными «зироньками» неба, без цветов и без песен.

Особенно сильно любил он детей и никогда не мог пройти мимо кучки ребятишек, чтобы не позабавить их какой-нибудь веселой шуткой или сказкой.

Однажды в Киеве он отправился рисовать развалины Золотых ворот. Усевшись на валу, он вынул холст и краски и принялся за работу. Вдруг недалеко от него послышался детский плач. Тарас Григорьевич бросил кисть и пошел по валу, осматриваясь по сторонам. Пройдя несколько шагов, он остановился. Под его ногами во рву сидела маленькая девочка и, ухватившись ручонками за высокие стебли травы, громко плакала. Шевченко спустился вниз, осторожно взял девочку на руки, принес ее к своему месту, посадил на разостланный плащ и принялся утешать ее песенками и прибаутками. Мольберт с начатым рисунком стоял в стороне, краски и кисти валялись на траве, а сам художник сидел на корточках перед крошечным чумазым существом и строил из бумаги домики, стараясь вызвать улыбку на испуганном, заплаканном личике.

Провозившись довольно долго с ребенком, Шевченко взял его на руки и понес было к себе домой, но из переулка выбежала перепуганная женщина и, увидя свою девочку на руках у чужого человека, бросилась к нему. Тарасу Григорьевичу пришлось расстаться с своей находкой, и он поплелся к себе на квартиру на «Козье болото».

Вечером к нему зашел один знакомый, которого Шевченко не очень-то долюбливал. В то время как он сидел у него, болтая о всякой всячине, к окну подошел слепой нищий с мальчиком-вожаком и попросил Христа ради. Гость взял со стола маленькую медную монету и хотел подать старику, но Шевченко остановил его и положил в руку нищего пять рублей. Нищий долго ощупывал монету костлявыми сухими пальцами и, спросив о чем-то мальчика, протянул ее обратно в окошко.

«Спасибо, — сказали он; — но я такой монеты не возьму, у нищих таких денег не бывает».

Тогда Шевченко подал старику полтинник и сказал гостю.

— «Видите ли, панычу, что значить бедность, она боится даже брать больших денег».

Около четырех лет провел Шевченко на Украйне и не заметил, как пролетело это время. Переезжая из города в город, из села в село, он только и мечтал о том, чтобы поселиться где-нибудь в Чернигове или в Киеве и работать для народа, не возвращаясь в скучный Петербург.

Все, по-видимому, складывалось для него счастливо. Друзья выхлопотали ему место учителя рисования при киевском университете, мечты и планы его как будто бы сбывались, будущее улыбалось и звало жить яркой полной жизнью. Шевченко был счастлив. Никогда еще он так много не работал, никогда не писал таких чудных, таких правдивых, хватающих за сердце песен. Незаметно бежали светлые счастливые дни, a вместе с ними подкрадывалась и злая судьба, готовя поэту страшный удар, который исковеркал всю его жизнь, разбил мечты, отнял силы и измучил пыткой долгой неволи его свободное, горящее любовью сердце. Но Шевченко жил и не подозревал, что над его головою собираются тяжелые тучи.

В Киеве у одного украинца Гулака собралось в первый день Рождества, вечером, маленькое общество. Тут были Кулиш, Костомаров, Шевченко и еще несколько его киевских друзей; случайно попал на эту вечеринку еще один новый знакомый, студент Петров, который квартировал в этом же доме.

Компания уселась у чайного стола, уставленного рождественскими угощениями, и началась простая задушевная беседа. Как-то особенно легко и спокойно было у всех на душе в этот тихий «свят вечир»; говорили обо всем что было близко и дорого сердцу, обсуждали дорогой для всех вопрос о народном горе, спорили о том как помочь народу выбиться из тяжелой неволи, освободиться от крепостного гнета. Шевченко читал свои стихи, в которых говорилось все о той же несчастной доле народа. Было уже далеко за полночь, а в уютной, освещенной рождественскими огнями комнате все лились горячие речи, звенели грустные народные песни, звучал веселый дружеский смех. Радостные, счастливые, разошлись друзья по своим домам, не зная, какую беду они создали себе этой невинной пирушкой.

Студент Петров, которого все они мало знали, втерся нарочно в их компанию, подслушал, что они говорили, и донес обо всем по начальству.

Ничего преступного Шевченко и его друзья, разумеется, не делали. Вся вина их была в том, что они любили народ, что они не могли спокойно смотреть, как он томится в неволе, и поклялись положить за него всю свою душу. Это были самые честные, самые хорошие люди, но в то время запрещалось помогать народу, запрещалось даже говорить о том, что ему плохо живется. А Шевченко только и писал, только и говорил об этом.

Из Киева он отправился в Моторновку, в имение Белозерских, где должна была праздноваться свадьба Кулиша. Это был последний вечер, когда поэт чувствовал себя легко и просто в кругу своих друзей; он был весел, шутил, острил и очаровал всех своими песнями. Здесь было решено, что весной он поедет с Кулишем за границу, посмотреть на чужие страны, и он начал уже мечтать об этой поездке.

Но мечтам не суждено было сбыться. Уезжая с хутора, Тарас Григорьевич не думал, что ему не придется больше увидаться с друзьями на воле. Через три месяца арестовали Кулиша, Костомарова, Гулака и всех остальных участников рождественской вечеринки.

Сам Шевченко узнал об этом в Чернигове, как раз в то время, когда он собирался ехать в Киев, куда давно уже звал его Костомаров.

Ему как-то не верилось страшным слухам об аресте друзей и хотелось поскорее их увидеть. Забрав свой чемодан с целой кучей новых и старых стихотворений, он выехал из Чернигова и благополучно добрался до Киева. Оставалось только переправиться через Днепр.

Подошел паром. Шевченко вошел на него, оперся руками на зыбкую загородку и глубоко задумался, глядя на широко-разлившуюся, шумящую бурными весенними водами реку. Наконец, паром толкнулся о береги. Толпа пассажиров задвигалась и зашумела. Тарас Григорьевич взял свой чемодан и, мурлыча какую-то песенку, стал пробираться по мосткам.

Но тут как раз случилось то, чему он никак не мог поверить. Не успел он сойти на береги, как его окружила полиция, чемодан сейчас же выхватили у него из руки, а самого его посадили в возок и умчали в Петербург, где ждала его мрачная тесная тюрьма.

Через несколько времени преступника повели на допрос. Ему показали вынутые из его чемодана стихотворения и спросили, сознается ли он в том, что он их писал. Шевченко и в голову не приходило отказываться от своих любимых дум, и он прямо сказали, что стихи принадлежат ему. Потом ему задавали еще много вопросов и обвиняли в том, что он принадлежит к какому-то вредному обществу. Ни в чем этом Шевченко был неповинен, он только слушал молча да глядел на следователя своими ясными, как у ребенка, насмешливыми глазами.

С допроса его вели под конвоем вместе с Костомаровым.

— Не журыся, Миколо, — сказал он ему перед расставаньем, — доведеться еще нам у купи житы.

Скоро был произнесен приговори над членами «вредного общества». Костомарова и Гулака посадили в тюрьму на несколько лет, остальных сослали в разные города, а Шевченко, как самого крепкого и здорового, присудили отправить в отдаленный угол Оренбургского края, в Орскую крепость, отбывать военную службу простым солдатом, под самое строгое наблюдение.

Однажды к нему в камеру явились тюремщики, надели на него солдатскую шинель и вывели на тюремный двор, где уже ждали его лошади. Садясь с конвойными в телегу, он бросил последний взгляд на окна тюрьмы, где сидели его друзья, и в одном окне увидел печальное лицо Костомарова, который кивал ему головой из-за решетки. Тарас Григорьевич улыбнулся другу своей широкой ласковой улыбкой, сдернул с головы солдатскую фуражку и низко поклонился. Телега загромыхала по камням, выехала со двора и долго тряслась по улицам Петербурга, увозя грустного усатого солдата от родины и от друзей в далекий пустынный мертвый край, в долгую неволю, на долгую муку.

VII. В пустынных степях Оренбурга.

«Мовчить і гнеться мов жива
В степу пожовклая трава,
Не хоче правдоньки сказать,
A більше ні в кого спитать».

Не стало Шевченко на Украйне. Он уже не появлялся ни в Киеве, ни в Чернигове, не ездил из села в село, не радовал больше земляков своими нежными песнями. Не было его и в Петербурге.

Злая доля отняла кобзаря от родных мест, от близких и друзей и похоронила его в душной казарме среди пустынных степей Оренбургского края.

Орская крепость представляла из себя кучку низких, словно прильнувших к тощей земле, красно-бурых построек, окруженных широким валом. С одной стороны на пригорке — маленькая белая церковь, с другой — река Урал с голыми уродливыми берегами, а кругом, куда ни взглянешь, все степь да степь, желтая, унылая, вся выжженная солнцем. Ни деревца, ни зеленой травки, только пески да голые кручи, да убогий ползучий кустарник. И нет этой степи-пустыни ни конца, ни краю.

Уже много дней и месяцев прошло с тех пор, как Тарас Григорьевич появился здесь в первый раз в сопровождении петербургских конвойных, — а впереди его ждали еще целые годы неволи.

Прежний кобзарь словно исчез. Серые степи, серые тупые лица солдат и начальников, вся серая обстановка казармы придавили его живое, полное цветов и звуков сердце и пригнули к земле его крепкую могучую фигуру. В этом исхудалом, сгорбленном человеке никто бы не узнал прежнего, то грустно-нежного, то веселого и жизнерадостного певца Украйны. Только одни глаза под густыми бровями говорили о прежнем Шевченке; но теперь они стали еще глубже, еще бездоннее и горели невыразимой тоской и болью.

Как рядовой солдат, Шевченко должен был пройти всю солдатскую науку, вынести на своих плечах всю тяжесть жизни сосланного под усиленный надзор солдата. С утра до вечера заниматься военными упражнениями, стоять на вытяжку перед офицерами, слушаться каждого их слова и движения, терпеть оскорбления и придирки, отдавать себя на поругание изо дня в день, и не сметь гордо поднять головы, не сметь бросить бездушным начальникам гневное слово, которое так и срывается с губ — такая жизнь хуже крепостной неволи.

Дисциплина, муштровка, заучивание бессмысленных солдатских правил заполняли все время; мучительно долго тянулся длинный, скучный день и сменялся бесконечной ночью взаперти в душной казарме.

Хуже всего было то, что Шевченке запретили рисовать и писать стихи. Сесть в праздничный день где-нибудь на горе с карандашом в руках и рисовать стройных высоких загорелых киргизов, их маленькие, живописно раскиданные под горой поселки, или колыхающиеся в степи караваны верблюдов — это было бы большим утешением для украинского изгнанника, но об этом приходилось только мечтать. Зато писать стихи не могло запретить кобзарю никакое начальство; они рождались глубоко в его сердце, жили там скрытые под толстой солдатской шинелью и как-то незаметно для посторонних глаз выливались в маленькую кожаную книжечку, которая всегда находилась в кармане у поэта.

Это уже не были прежние раздольные песни, пронизанные лучами солнца, сотканные из тихой нежной грусти и ласки, из девичьего смеха и казацкой удали; это были тяжелые, вымученные думы, полные отчаяния, скорби и слез, — и все-таки Шевченке становилось как-то легче, отраднее, когда эти тоскливые песни начинали звучать у него в сердце.

Тихо в казарме. Солдаты уже давно спят, развалившись на нарах; низкая длинная комната полна смрада и табачного дыма, во всех углах раздается храп, тускло светит заплывшая сальная свеча. На одной из нар лежит Шевченко и не может сомкнуть глаз. Жарко, душно, тоскливо на сердце, вспоминается милая Украйна, шумный Петербург, далекие друзья… И встает перед бессонными очами Тараса Григорьевича все его прошлое. Много там горя, много муки, но есть там в этом прошлом и радости, и силы молодые, и крылатые надежды.

Все былые страданья, обиды и слезы были обвеяны степным ветерком, обласканы ароматом садов Украйны, согреты добрым дружеским словом и участием. И чем грустнее тогда было, чем больнее становилось сердцу, тем больше верилось в будущее, тем больше прибывало сил. Не то теперь — сохнет сердце взаперти, в тесном грязном углу, блекнут очи без света, без солнышка, болит и ноет тело, изломанное солдатской муштровкой. И хоть бы один друг, хоть бы один человек, перед которым можно было бы вылить наболевшую душу!

Хоть бы один луч участия и надежды!

О моя доле, моя Краіно
Коли я вырвусь з ціі пустыні! 6 Перейти к сноске

…шептал Тарас Григорьевич, прижимаясь к своей жесткой постели, и слезы текли по его исхудалым щекам.

Як би кайдани перегризти,
То гриз по троху-б… Так не ті,
Не ті их ковалі кували,
Не так зализо гартували,
Щоб перегризти… Горе нам
Невольникам і сиротам
В степу безкраім за Уралом! 7 Перейти к сноске

Бегут часы за часами, и бежит сон от очей кобзаря. Низко склонившись над нарой, он пишет украдкой в заветной книжечке новые скорбные думы, и мелкие черные буквы расплываются на бумаге от горячих слез.

В маленьком тусклом окне уже брезжит тень серого рассвета, скоро будут бить зорю. Тарас Григорьевич спешит спрятать опасную книжечку, чтобы кто-нибудь не застал его за преступным занятием, и, растянувшись на наре, забывается тяжелыми сном.

В пять часов раздается громкая дробь барабана, и вся казарма оживает. Пора вставать, начинается новый день, с его мучительно-бессмысленными обязанностями. И жизнь кажется еще невыносимее, и хочется, чтобы снова скорее наступила ночь.

«Благаю Богпa, щоб світало,
Мов волі сонця, світу жду.
Цвіркун замовкне, зорю бьють.
Благаю Бога, щоб смеркало.
Бо на позорище ведуть
Старого дурня муштроваты 8 Перейти к сноске.

Так шли дни за днями, серые, безрадостные. Наступал праздник свободный от ученья день, и Шевченко уходил из душной казармы искать простора, воздуха и света.

Часто он взбирался куда-нибудь повыше на пригорок, заслонял глаза рукой и долго стоял так на одном месте, глядя вдаль, как будто стараясь увидеть край этой желтой пустыни. Но края не было видно. Мутное седое поле тянулось до самого горизонта, однообразное и ровное, и там сливалось с таким же мутным, с таким же унылым небом.

«На гору високую
Выхожу дивлюся.
І згадаю Украину
I згадать боюся…
I там степи, і тут степи,
Та тут не такиі,
Руді, руді, аж червоні,
А там голубиі,
Зеленіи мережані
Нивами, ланами,
Високими могилами,
Темными лугами…» 9 Перейти к сноске

Особенно тяжко пришлось украинскому изгнаннику в первые месяцы его заточения. Писать друзьям письма он как-то не мог — слишком ужасна была жизнь, слишком горьки вышли бы письма. Сами друзья ему тоже не писали, не зная, куда адресовать письма. Книг не было никаких, кроме библии, общества тоже не было. Солдаты, невежественные, грубые, искалеченные муштровкой, не могли быть ему товарищами. Офицера, которые мало-по-малу стали отличать Шевченко от простых солдат и начали иногда приглашать к себе в компанию, были тоже ему не по душе. Эти люди, отупевшие в глухом углу, вдали от мира, проводили всю жизнь в попойках и кутежах, и Тарасу Григорьевичу было с ними еще тяжелее.

Но вот начали приходить вести от друзей. Они не забыли опального кобзаря и стали один за другим откликаться ему и с Украйны и из Петербурга. С каким нетерпением ожидал Тарас Григорьевич почты! Как он был весел и счастлив, когда она приносила ему дорогие вести! Каждый такой день был для него настоящим светлым праздником, вся вялость и усталость его куда-то сразу исчезали, разглаживались морщинки на лбу, в глазах загорались прежние молодые искорки, и лицо делалось ясным и светлым, как у ребенка.

Но эти счастливые минуты длились недолго, и Шевченко снова впадал в мрачную апатию. Лишенный воли и простора, осужденный на изгнание, он мечтал дни и ночи только об одном, — о том, чтобы ему разрешили, наконец, рисовать. Об этом он писал прошения в Петербург, умолял в письмах своих друзей хлопотать о нем перед высокопоставленными лицами, но из этих хлопот ничего не выходило; очевидно, Шевченко считали очень опасным преступником.

VIII. В Аральском море.

Прошел целый год, как кобзарь находился в изгнании. Наступила весна, повеяло свежим ветерком, и откуда-то пришли в крепость слухи, что скоро часть гарнизона отправится в экспедицию в глубь степей для исследования берегов малоизвестного Аральского моря. Эти слухи страшно встревожили Тараса Григорьевича. Жизнь в крепости, все-таки сравнительно спокойная, казалась ему адом, а идти Бог весть куда и зачем, уйти может быть на целые годы, не получать больше писем от друзей, — об этом он не мог подумать без ужаса.

Слухи оказались верными. Скоро из Петербурга приехал капитан Бутаков, назначенный командовать экспедицией, и в крепости начались приготовления. Но страхи Шевченка были напрасны. Бутаков виделся в Петербурге с друзьями поэта и решил сделать все, чтобы облегчить ему участь. Так как в экспедиции нужен был специалист-художник для срисовывания видов Аральского моря, то Бутаков и предложил занять это место Шевченко. Таким образом запрещение рисовать уничтожалось само собой. Улучшалось и вообще положение поэта, потому что он отправлялся в путешествие не как простой солдат, а как служебное лицо; он получил некоторую самостоятельность и мог располагать своим временем, как хотел. После долгих сборов экспедиция отправилась в путь к Раимскому укреплению.

Вот как говорит сам Шевченко об этом путешествии.

«Первый переход был пройден быстро и незаметно. На другой день экспедиция двинулась с восходом солнца. Утро было тихое, светлое, прекрасное. Степь была ровная, без малейшей возвышенности, покрытая ковылем, как белой скатертью. Чудная, но грустная картина! ни куста, ни балки, ничего кроме ковыля, да и тот стоит как окаменелый, не пошевельнется. Ни шелеста кузнечиков, ни чириканья птиц, даже ящерица нигде ни сверкнет своими пестрым грациозным хребтом; все мертво, немо, бездыханно. Только сзади стонет какое-то исполинское чудовище: это движется обоз экспедиции».

Много дней длился ужасный, томительный путь. Шли по бесконечной ровной степи, по сыпучими пескам и солончакам. Холодные леденящие ветры сменялись нестерпимой 40-градусной жарой. Источники попадались редко, всех томила смертельная жажда, приходилось пить скверную гнилую воду из полупересохших луж. Наконец, экспедиция добралась до Раимской крепости.

Здесь путешественников ожидали две небольшие снаряженные шкуны, на которых экспедиция должна была совершить путешествие по Аральскому морю. Целых два месяца Шевченко провел в плавании, занимаясь срисовыванием видов моря и его берегов.

Но плавание не разогнало его тоски. Вместо унылых желтых степей перед его глазами расстилалось теперь угрюмое море с мрачными дикими берегами, которое надрывало ему душу своим тоскливым глухим рокотом.

В сентябре экспедиция вернулась обратно и остановилась на зимовку в укреплении Кос-Арал, расположенном у устья реки Сыр-Дарьи. Снова потянулась для Шевченка постылая жизнь в душной казарме, снова потекли однообразные серые дни без радости, без луча солнца. Писем не было. Приходившая сюда только два раза в год почта ничего не привезла Тарасу Григорьевичу, и он впал в самую безнадежную грусть.

«Неначе лютая змія
Ростоптапа в степу здыхае,
Заходу сонця дожидае…
О так-то я теперь терплю,
Та смерть из степу выглядаю…» 10 Перейти к сноске

Глядел Тарас Григорьевич, как солдаты кругом тихонько читают письма с родины, и думал:

«… Деб того добра,
Письма, чи матірь взять на світі?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хіба самому написать
Таке посланіе до себе?
А то не диждешься того,
Того посланія святого,
Святоі правды ни від кого» 11 Перейти к сноске

Подходило Рождество, праздник, который на Украйне так торжественно, так радостно встречают. Наступил сочельник, великий «свят-вечир», и Шевченко встречал его в постылой казарме, слушая, как завывает в пустыне холодный ураган, как злится и ревет ветер и засыпает снегом убогие окна.

Снова пришла весна, и снова две шкуны пустились в море, чтобы опять к зиме вернуться в устье Сыр-Дарьи.

Осенью 1849 года экспедиция была окончена, и 10-го октября Шевченко вместе с Бутаковым уехал в Оренбург, где он должен был заняться отделкой своих рисунков.

IX. Конец неволи.

В Оренбурге встретили Тараса Григорьевича с необыкновенным радушием. Там жил один его давний друг Лазаревский, с которым он виделся еще по дороге из Петербурга в Орскую крепость. Он встретил Шевченко и привел его к себе на квартиру, где собралась уже целая толпа оренбургских почитателей поэта. По случаю приезда дорогого гостя была устроена вечеринка, которая прошла очень оживленно. Отвыкший за время изгнания от дружеской беседы, Шевченко был растроган до слез лаской и участьем, которыми окружили его оренбургские земляки.

Поселившись в доме одного из своих знакомых, он занялся исправлением и отделкой своих рисунков, жил совершенно свободно, без надзора, и даже сменил свою солдатскую куртку на вышитую рубаху.

Давно Тарас Григорьевич не чувствовал себя так легко, так свободно. Не видя около себя ни начальников, ни надзирателей, живя так, как ему хотелось, он иногда как будто забывал, что он солдат, изгнанник; ему по временам казалось, что муки неволи и солдатчины остались позади, и что ему не придется больше ехать в эту мертвую пустыню.

Неизвестно, сколько бы времени прожил так поэт, если бы не случилась одна неприятная история, которая вернула его к тяжелой действительности.

Один из оренбургских офицеров обиделся на Шевченко за какой-то пустяк и написал на него донос генералу Обручеву. В доносе говорилось, что солдат Шевченко занимается рисованием, пишет стихи, и ходит в штатском платье.

Донос сделал свое дело. К Тарасу Григорьевичу нагрянули с обыском и нашли у него несколько писем и кое-какие рисунки. После обыска его арестовали и отправили под строгим конвоем в Орскую крепость, а там посадили уже не в казарму, а в тюрьму.

Полгода свободной жизни в Оренбурге пролетели, как счастливый сон, и поэт очнулся в скверном темном каземате, куда через крошечное решетчатое окошко глядел только кусок седой угрюмой степи.

Через шесть месяцев Шевченко выпустили из тюрьмы и отправили сперва в город Уральск, оттуда в Гурьев и потом на лодке по Каспийскому морю в Новопетровское укрепление. Эта новая «незамкнутая тюрьма», как называл Новопетровск Тарас Григорьевич, мало отличалась на вид от Орской крепости. Кругом нее расстилались такие же ровные, унылые седые степи, только она лепилась, как птичье гнездо, на высокой, голой скале, обращенной к морю.

Но здесь кобзарю пришлось еще хуже, чем в Орске. Он прислан был сюда под самый строгий надзор, как провинившийся солдат, и начальство приняло все меры к тому, чтобы не делать ему никаких послаблений.

С первых же дней, как Шевченко появился в крепости, к нему приставили специального дядьку, который должен был находиться при нем день и ночь и наблюдать за тем, чтобы он не вздумал рисовать или писать. Каждое утро перед выходом на ученье, или на фортовые работы, дядька выворачивал у него все карманы и тщательно искал, не завалился ли где-нибудь в уголке клочок бумаги или обломок карандаша. Но Тарас Григорьевич уж больше не писал своих стихов; он спрятал свою заветную книжечку где-то далеко, куда не могло проникнуть всевидящее око дядьки, он не писал даже писем своим друзьям. Каждое письмо его должно было пройти через руки всех начальников. Что можно было сказать в таком письме! — И Шевченко решил совсем не писать их.

День за днем, месяц за месяцем — проползли три долгих мучительных года. Закинутый в эту мертвую глушь, одинокий, совершенно отрезанный от мира, поэт неутешно тосковал. Одна дума грызла и мучила его: он не мог понять, отчего забыли его друзья, отчего за эти долгие годы они не написали ему ни одного письма. A ведь только оттуда, из далекого мира, только от них и мог он ждать того чуда, о котором он едва осмеливался мечтать — освобождения.

Но друзья не забыли Шевченко. Догадываясь о том, как плохо ему живется, и зная, что каждое письмо читается начальством, они боялись, что их письма наделают Тарасу Григорьевичу еще лишних неприятностей и потому решили лучше не писать.

Сами они не сидели сложа руки. Княжна Репнина употребляла все свое влияние, чтобы помочь своему бедному другу. Усиленно хлопотал о Шевченке начальник Академии Художеств, граф Толстой, и особенно его жена, которая не была даже лично знакома с поэтом, но успела полюбить его за его нежные «думы».

Но хлопоты, по-видимому, ни к чему не приводили, а одинокий кобзарь приходил к горькому убеждению, что о нем не помнит ни одна душа в мире. Он еще больше похудел и согнулся, слабое здоровье его не выносило тяжелых фортовых работ. Ротный командир Потапов, его ближайший начальник, особенно сильно заботился о том, чтобы не давать ему потачки и морил его по 8 часов в сутки на ученьи. Слабая надежда на освобождение, которая тлела где-то в уголке измученного сердца поэта, все угасала и угасала, каждый лишний день приносил все новые муки, сердце остывало, мозг тупел, голова клонилась к земле. От будущего нечего было ждать; впереди словно висела мутная черная «хмара», которая закрыла, наконец, самый маленький, самый слабый луч надежды.

Но вот, злая судьба, должно быть, сжалилась над Шевченком. В Новопетровске произошли большие события: один за другим сменились начальники в крепости, и ротный командир оказался добрее прежнего.

Первой радостью, которая неожиданно посетила Шевченко, было позволение писать письма к друзьям. Разумеется, писать надо было осторожно, но уже одна мысль о том, что письма не будут просматриваться начальством, бесконечно радовала бедного изгнанника. Он понемногу начал писать друзьям, стал получать и от них весточки, и только тут он понял, что друзья и не думали о нем забывать. С этих пор жизнь кобзаря начала скрашиваться маленькими улучшениями. Новый комендант крепости Усков оказался хорошим человеком; он отнесся к Шевченке очень участливо и даже предложил попросту заходить к себе в дом. Тарас Григорьевич, отвыкший верить искренности людей, отнесся почти враждебно к новому начальнику и сначала сторонился семьи Усковых. Но мало-по-малу их доброе отношение победило его упрямство, и он стал заходить к ним. Уют и теплота семейной обстановки, ласковое отношение Ускова и его жены, шум и смех маленьких детей, которых Шевченко любил до безумия, немного скрашивали его одинокую тяжелую жизнь, и каждый раз, как только у него выпадал свободный час, он спешил в этот уютный уголок отдохнуть от постылой казармы.

Жить стало немного полегче — перестали гонять на черные работы и сократили часы ученья; можно было чаще уходить гулять на крепостной вал и строчить стихи в заветную книжечку; оставалось иногда время, чтобы помечтать под любимой вербой на огороде, вдали от людских глаз.

Эта верба была посажена самим Шевченком. Переезжая из Орского каземата в Новопетровск, он нашел в городке Гурьеве, на дороге, большой кол и взял его с собой. Приехав в крепость, он воткнул его в землю, на огороде. Из этого-то кола и выросла на глазах у Тараса Григорьевича кудрявая, развесистая верба, в тени которой было иногда так приятно помечтать и погрустить.

Тянулись дни за днями, медленно проползали за годом год, а в Новопетровске текла все такая же однообразная, монотонно-тоскливая жизнь, которую не смущали никакие вести из далекого мира.

А в России в это время жизнь билась ключом. Николай I умер. На престол вступили Александр II. Россия волновалась. Всюду ходили слухи, что крепостное право доживает свои последние дни, что новый царь даст, наконец, свободу крестьянам, что со вступлением на престол он собирается даровать помилование многим преступникам.

Шевченко узнал обо всем этом из писем друзей, а письма их день ото дня становились все бодрее и бодрее.

В тяжелых, полных боли и грусти думах кобзаря снова робко заблестела надежда на свободу. Может быть, и он попадет в список помилованных преступников и будет освобожден. И казалось ему, что расступаются черные «хмары», которые загораживали от него будущее, что из-за них блестят яркие лучи солнца, которые будут согревать и ласкать его на свободе. Он часто плакал по ночам в своей казарме, но уже не от тоски, не от безнадежности, а от какой-то великой радости, которая поселилась в его сердце.

A петербургские друзья Шевченко не знали покоя. Граф Толстой и его жена хлопотали из всех сил об освобождении поэта-изгнанника; они полюбили его, даже не зная его лично, и дело его освобождения было самым дорогим для них делом.

Все влиятельные знакомые были подняты на ноги; государю подавали прошение за прошением, не оставили в покое никого, кто бы мог быть полезен в этом деле.

И хлопоты не пропали даром. 12 мая 1857 года было получено помилование Шевченке, которому разрешалось уехать из Новопетровска и самому выбрать себе род занятий.

Шевченко в это время жил по-прежнему в своей грязной казарме и с трепетом ожидал вестей. Сердце его изныло, истомилось, каждый лишний день казался ему вечностью.

Наконец, он получил письмо от друга Лазаревского. «Ты освобожден, приезжай скорее в Петербург!» — прочел Тарас Григорьевич. У него помутилось в глазах. Слово «освобожден», словно яркое, ослепительное солнце, светило ему с белого листа бумаги, и становилось больно глядеть… Вдруг лицо его озарилось счастливой улыбкой, глаза сделались ясными, чистыми, молодыми, и крупные светлые слезы покатились по исхудалым щекам. И казалось ему, что все смеется ему в ответ, — и тусклое небо, и желтые степи, и темные казармы, и молчаливые лица солдат. Свобода! верить ли этому? Не сон ли, не обман ли это?

Если бы можно было теперь же перелететь на Украйну, где цветет ароматная весна, поглядеть на разлившийся широкий Днепр, подышать душистым воздухом таких милых, таких далеких степей. И сердце заныло и заболело, и еще ненавистнее, еще постылее показался этот мертвый убогий угол, где сама весна не похожа на весну, где все — и небо, и море, и степи окрашены в какой-то мутно-серый тон.

Но поэт, которого в Петербурге считали уже свободным, был в Новопетровске все еще прежним подневольным солдатом. Там не получили еще официального разрешения его освободить, а до тех пор в судьбе Шевченка не могло ничего измениться.

Когда придет бумага об освобождение, об этом никто ничего не знал, и Тарас Григорьевич ждал ее с мучительным нетерпением.

Самым любимым его местом была теперь высокая скала у берега моря; там он проводил все свои свободные часы, глядя вдаль, по направлению к Оренбургу, не покажется ли на горизонте маленькая почтовая лодка, не блеснет ли на серой глади моря серебристый парус. Приходил он сюда и ночью, и днем, и рано утром до восхода солнца. Иногда он засыпал тут на жестких камнях и, проснувшись, снова лихорадочно устремлял свой взгляд в морскую даль. Но море не приносило ему свободы.

Не раз появлялся на горизонте белый парус, не раз причаливала к берегу небольшая лодка с надписью «Ласточка», — но среди пачки конвертов, которые подавал приехавший в ней человек, не было желанной бумаги.

Мучительно-долго тянулись дни. Прошел месяц, потом другой, начался третий, а свобода все не приходила.

Наконец, в одно воскресенье утром прилетела с моря «Ласточка» и привезла большой конверт с казенной печатью. Это был официальный приказ об освобождении Шевченка.

Его поздравляли, пожимали ему руки, а он стоял, как очарованный, и едва понимал, едва слышал, что говорили ему собравшиеся кругом него люди.

Через несколько дней от берега отчалила маленькая быстрая лодочка, в которой сидел освобожденный Шевченко. Море бурлило. Легкие, словно помолодевшие, волны с веселым смехом бились о крутые борта лодки и кидали вверх белую блестящую пену. Темная скалистая линия берега все суживалась и тускнела, словно убегала назад, унося с собой кучку желтых неуклюжих построек крепости. Шевченко встал на ноги, чтобы последний раз взглянуть на свою тюрьму. Новопетровск становился все меньше и ниже; он как будто хотел спрятаться, сравняться с пропадающей полосой берега и, наконец, превратился в мутно-желтое расплывчатое пятно, которое скоро совсем слиняло и утонуло в серовато-синей глади моря. Прощай, убогая пустыня, постылая тюрьма, черная неволя!

Впереди расстилается широкая, беспредельная морская гладь, а серебряные волны несут на своих крыльях маленькую быструю лодку все скорей и скорей, туда, где волнуется и рокочет широкий мир, где живут и движутся люди, шумят леса, цветут цветы, играют золотые зори…

И убегают из сердца кобзаря тяжелые думы, уходят в прошлое старые мучительные призраки неволи. Счастливый и радостный, он отдается весь новому чудному ощущению свободы и полной грудью вдыхает в себя крепкий вольный морской воздух.

X. На перепутьи в Нижнем.

Быстрая рыбачья лодка примчала Тараса Григорьевича в Астрахань. Там он нанял себе в гостинице убогую комнатку и остался дожидаться парохода, на котором он должен был поехать вверх по Волге, до Рыбинска. Астраханские украинцы как-то узнали о приезде поэта и один за другим потянулись в его тесную келью. Целых две недели пришлось Шевченке прождать парохода, и эти дни в пыльном грязном городе прошли для него как праздник среди поздравлений и приветствий, в обществе дорогих его сердцу земляков. Наконец, пришел из Нижнего пароход «Князь Пожарский», и Шевченко отплыл из Астрахани.

Один за другим замелькали яркие, полные солнца и красок дни. Широкой синей лентой расстилалась впереди красавица Волга; бежали, непрестанно изменяясь, скалистые, покрытые кудрявыми лесами берега, мелькая, как в волшебной панораме, вырастали в зелени садов деревни и села, медленно проплывали большие города, с блестящими на солнце золотыми главами церквей. Тарас Григорьевич, как очарованный, упивался светом и солнцем, блеском веселых волжских волн и лаской зеленых берегов. Всем существом своим он впитывал эту родную его душе красоту, о которой он так стосковался в киргизских степях. Снова молодой, веселый и бодрый, он чувствовал в себе прилив свежих сил и всей своей душой тянулся к жизни. Он словно праздновал какой-то великий праздник, и вся природа радовалась и ликовала вместе с ним, посылая на землю целые потоки солнца и света. Бежали яркие золотые дни и сменялись теплыми лунными ночами, тихими, ласковыми, с бархатным небом и темной, подернутой серебром речной гладью. Эти ночи переносили поэта в милую Украйну, навевали дорогие воспоминания, баюкали его своей волшебной красотой и заставляли до самой зари просиживать на палубе.

Время летело быстро. Царицын, Саратов, Самара, Казань остались позади, и пароход подошел к Нижнему.

Было розовое солнечное утро. Город, расположенный на высокой горе, весь утопающий в зелени, с церквами и монастырями, с причудливо извивающимися по горе стенами старого кремля очень понравился Шевченке, и он пошел бродить по улицам, думая поискать кое-кого из своих старых знакомых. Но едва успел он сойти на берег, как узнал печальную новость.

Дело в том, что, получив свободу, Шевченко не имел права жить, где ему хотелось. Ему было позволено уехать из Новопетровска в Оренбург и ждать там до тех пор, пока придет разрешение отправиться дальше. Въезд в столицы, разумеется, был ему запрещен. Новопетровский комендант почему-то не знал об этом и выдал Тарасу Григорьевичу бумагу на проезд прямо в Петербург. Но вскоре после отъезда Шевченка, он понял свою ошибку и, боясь за себя, разослал во все большие города по пути от Астрахани до Петербурга приказ, в котором предписывал задержать Шевченко и отправить его в Оренбург для получения официального отпуска.

Это известие как громом поразило Тараса Григорьевича. Он совершенно упал духом. Свобода, в которую он так верил, снова уходила от него; солнышко, которому он так радовался, снова померкло. Вместо дорогого ему Петербурга, он опять должен был тащиться в Оренбург, о котором ему не хотелось даже и вспоминать.

Но на этот раз беда прошла мимо, не причинив Кобзарю большого зла. Где бы ни появлялся Тарас Григорьевич, он всех располагали к себе своей открытой доброй душой и везде находил себе друзей. Нашлись и здесь люди, которые захотели ему помочь. Даже нижегородские власти, губернатор и полицеймейстер, сочувственно отнеслись к поэту, впавшему в новую опалу. Написав бумагу о том, что Шевченко болен какой-то тяжелой болезнью и не может пуститься в далекий путь, они послали ее в Оренбург, и Тарасу Григорьевичу было разрешено остаться в Нижнем до излечения.

Таким образом освобожденный Кобзарь должен был сидеть в Нижнем, не имея права никуда оттуда выехать. A тем временем в Петербурге снова закипели хлопоты о разрешении ему въезда в столицы.

Шевченко приобрел в Нижнем массу знакомых, имел много заказов на портреты и с жадностью набросился на книги, о которых он так соскучился за время ссылки. Здесь написал он поэму «Неофиты», которую посвятил своему лучшему другу Щепкину.

Прошло лето, проползла серая хмурая осень; наступила зима, затрещали морозы, a хорошие вести все не приходили из Петербурга. Шевченко тосковал, не зная, за что взяться, чтобы разогнать свои грустные думы, которые опять стали одолевать его. Но вот наступило Рождество и принесло с собой большую радость Тарасу Григорьевичу. В ночь на сочельник приехал к нему самый лучший друг его, артист Щепкин, 70-ти летний старик. Как маленький ребенок, плакал Шевченко, встретив дорогого друга, которого он не видал столько лет. Никогда еще не проводил он Рождество так радостно, так весело, — никогда казалось, не был так счастлив. У друзей не хватало дня и ночи, чтобы наговориться. Неделя, которую провел в Нижнем Щепкин, пролетела для поэта, как одно мгновение. Но друг уехал, и снова стало скучно и неприветно кругом, снова потекла однообразная печальная жизнь.

Наконец, 25-го февраля, как раз в день рождения Тараса Григорьевича, пришла радостная весть. Ему разрешалось ехать в Петербург. Лучшего подарка ко дню рождения нельзя было и желать. Но Шевченко не мог тотчас же уехать, он должен был дождаться официального указа о разрешении. Первого марта этот указ был уже у него в руках, и через несколько дней он выехал из Нижнего.

XI. Снова в Петербурге.

27-го марта вечером к петербургскому вокзалу подошел поезд, и из вагона третьего класса вышел Шевченко. Никто из знакомых не пришел его встретить. Да и кто бы узнал в этом седом сутулом человеке прежнего бодрого, молодого Кобзаря, который уезжал отсюда 11 лет тому назад! Долгие годы изгнания до неузнаваемости изменили его. Зато Петербург был все тот же. Шумные, залитые светом улицы приветствовали его как старые друзья; бульвары, магазины, памятники — все это было знакомое, родное. Здесь протекла его печальная юность, здесь проснулась нежная ласковая муза его, здесь в первый раз ярким огнем загорелась его свобода, его слава. И первые лучшие люди, которых он узнал, и первые его свободные работы, и первые друзья, и первые успехи — все было здесь, в родном милом Петербурге….

На другой день в квартире у Толстых раздался звонок, и в комнату быстрыми шагами вошел седоусый, лысый человек, с добрыми, полными любви и слез глазами.

«Серденькы вы мои, другы мои, родные мои»… — заговорил он дрожащим от волнения голосом, протягивая руки графу и графине, выбежавшим навстречу. Слезы лились у него из глаз, тысяча слов благодарности рвались из сердца, но язык не повиновался: он не мог ничего сказать и только лепетал бессвязные нежные слова, целуя и обнимая своих заступников. Все были взволнованы и растроганы, смех мешался со слезами, поцелуи с поздравлениями и радостными восклицаниями. Наконец, хозяева повели Тараса Григорьевича к столу и отпраздновали встречу бутылкой шампанского. Несколько часов провел Шевченко у своих новых знакомых и так просто, так хорошо он чувствовал себя с ними, как будто они были его давнишние старые друзья.

С этих пор дом Толстых стал для Шевченко своим домом. В известные дни там собирались все выдающиеся люди Петербурга — писатели, художники. В уютной гостиной лилась горячая беседа, происходили споры о науке, литературе и искусстве.

На эти вечера стал попадать и Шевченко, который почти каждый день заходил к Толстым. Здесь у пего завязались знакомства с лучшими людьми того времени. Сам он стал центральной фигурой, на которую обращено было все внимание общества. Все хотели видеть поэта и познакомиться с ним; он получал тысячи приглашений, в честь него устраивались обеды и вечера.

Целые дни он принимал посетителей или ездил по приглашениям. Везде он был желанными и дорогим гостем. Театры, концерты, обеды, визиты к знакомым, гостеприимный дом Толстых, где его принимали тепло и ласково, интересное и умное общество, неумолкающие беседы и споры на самые животрепещущие, близкие его сердцу темы — все это совершенно закружило его. Отвыкший за время изгнания от людей, он с особенным интересом присматривался к своим новым знакомым и со всей силой своей глубокой и страстной души привязывался к тем, которые почему-либо нравились ему.

Особенно трогательна была его дружба с английским артистом Ольриджем, который, приехав в Петербург, появился в салоне у Толстых. Знаменитый трагик, бывший когда-то простым бедным негром, который должен был поступить в лакеи к актеру, чтобы получить доступ в театр, в первый же вечер сошелся со знаменитыми поэтом, купившим себе славу целой жизнью муки и страданий. Шевченко с первой встречи полюбил Ольриджа. Он не знал английского языка, а Ольридж не понимал по-русски, но это не мешало им проводить целые вечера вместе. Обыкновенно графиня Толстая служила им переводчиком, а когда некому было помочь им разговаривать, они ходили, обнявшись, целыми часами и напевали друг другу песни: Тарас Григорьевич свои нежные малороссийские думы, а Ольридж тихие, меланхолические негритянские мелодии. Игру английского артиста Шевченко слушали с упоением.

Сидя в театре, он забывали про все па свете, когда появлялся на сцепе его любимец. Он приветствовал его из своей ложи, делал вслух разные замечания по поводу его игры и иногда так громко вскрикивал от восторга, что приводил в негодование публику. Однажды Ольридж особенно хорошо сыграл. «Короля Лира». Как только опустился занавес, Шевченко со всех ног бросился искать артиста. Найдя его в уборной в кресле, он бросился на него, как ураган, крепко прижал его к себе и стал покрывать поцелуями его раскрашенное лицо, обливая его слезами и шепча нежные ласковые слова.

Вся эта шумная, яркая жизнь, где каждый день был полон новых впечатлений, опьяняла поэта. Судьба как будто хотела вознаградить его за долгие годы изгнания, послав ему сразу все, чего он так долго был лишен. Так прошло два месяца в каком-то водовороте среди беспрестанно меняющихся лиц, среди шумных речей, в необычной для поэта суматохе визитов и посещений, но эта шумная жизнь уже стала надоедать Тарасу Григорьевичу. Его потянуло к работе.

Мало-по-малу он уединился в свою тесную квартирку, находящуюся в здании Академии Художеств, и углубился в работу. Он очень усердно занимался гравюрой, просиживал по нескольку часов в день в Эрмитаже, делая копии с картин, или трудился у себя дома над вновь задуманными картинами. Просиживая целыми днями в своей маленькой мастерской, поэт все-таки постоянно навещал Толстых и прислушивался к жизни, которая шумела вокруг него.

Время это было самое кипучее. Все общество было взволновано предстоящей крестьянской реформой. По всей России шла борьба между сторонниками крепостного права и лучшими людьми, желавшими освобождения крестьян. Шевченко с каким-то болезненным интересом относился ко всему, что касалось этого дела. Сам он вынес на себе всю тяжесть крепостной неволи; сознание этого громадного несчастия, висящего над крестьянством целые сотни лет, камнем лежало у него на сердце в течение всей его жизни. Мысль об освобождении крестьян была его заветной мечтой, ради которой он жил и пел свои песни, ради которой страдал столько лет в изгнании.

И вот теперь, когда подходило время осуществления мечты его жизни, он был сам не свой. Он весь горел одним страстным желанием свободы для угнетенных, страстным гневом против поработителей и уже мечтал о том, как он будет учить освобожденный, томившийся целые века в невежестве народ, уже строил планы, как лучше обставить дело широкого народного просвещения.

Мало писал Шевченко в этот период своей жизни. Нежная, легкокрылая муза его словно устала. 11 лет тяжелой неволи придавили его могучий талант. За все время, проведенное в Петербурге, Тарас Григорьевич написал только несколько стихотворений, и все они посвящены дорогому для него вопросу о крестьянской доле, все они проникнуты гневом против людей, которые «один на другого куют кайданы», и тоской по светлой воле, которая должна засиять скоро над Россией.

По израненное сердце Кобзаря словно боялось, что оно не доживет до этого великого праздника.

А сердце жде чогось. Болить,
Болить и плаче и не спить,
Мов негодована дитына
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мабудь ты ждешь? Добра не жди! 12 Перейти к сноске

Какая-то тоска, какое-то тяжелое предчувствие томило поэта. Он стал плохо себя чувствовать. Его здоровье, надломленное долгими годами неволи, совсем расшаталось от сырого петербургского климата. Петербург начинал его тяготить. Его тянуло на Украйну, поглядеть на родные места, на широкий Днепр, подышать свежим воздухом зеленых степей, набраться там бодрости, силы и здоровья. Пришла весна, зацвели сады, запели соловьи, — и заныло сердце Кобзаря. Но вырваться из Петербурга было не так-то легко. Надо было раздобыть денег на дорогу и выхлопотать себе паспорт. Полиция следила за каждым шагом освобожденного поэта, и прошло не мало времени, прежде чем он получил разрешение выехать из столицы.

XII. Снова на Украйне.

Яркий солнечный день в Кирилловке. Тихо в старой хате Шевченка. Все разбрелись на работу: — кто в поле, кто на огороде. В полдень к двери хаты подкатила тележка; из нее выскочил человек в шляпе и белом пальто и направился к дверям. Пелагея, жена Никиты, старшего брата поэта, возившаяся у печки, вышла навстречу чужому человеку. Долго она смотрела на него с удивлением и никак не могла узнать в этом седоусом старике своего родного Тараса. Смотрит Тарас Григорьевич на свою родную хату, — она все та же, только еще больше состарилась, задымилась, почернела. Нет уж около нее широкой зеленой яблони, а от старой развесистой вербы у ворот остался только черный гнилой пень. В садике за хатой густо и тенисто. Чистый, быстрый ручеек, в котором когда-то купался маленький Тараска, все также весело журчит под нависшими кустами вербы и калины, как будто не было этих долгих мучительных лет, которые превратили в старика маленького Тараску, как будто бедность, неволя и непосильный труд не выжали из его дорогих сестер и братьев последних сил. Сидел Тарас Григорьевич на траве в этом тенистом уголке, а думы о прошлом так и вились над его головой, вызывая далекие картины детства. Вспоминались детские слезы, детские радости, день за днем, год за годом, промелькнула в воспоминаниях вся его безрадостная жизнь — неволя, которая уже ничего больше не сулила впереди. На сердце стало тоскливо и холодно. Он медленно поднялся на ноги и поплелся к Ирине, которая жила отдельно в своей хате.

У ворот он встретил маленькую дочку Ирины и послал ее за матерью, которая копала гряды на огороде.

«Мама, пришел какой-то Тарас и зовет тебя» — закричала девочка; — «скажи, говорит, матери, что к ней пришел Тарас».

«Какой Тарас?» — испуганно спрашивает Ирина, а сама так и замерла на месте от какого-то не то радостного, не то тяжелого предчувствия. Тарас Григорьевич шел уже к ней, пробираясь между зелеными грядками, а она глядела на него с удивлением, прикрыв глаза рукою.

«Здравствуй, сестра!» — сказал он, пристально вглядываясь в ее осунувшееся лицо. И родной звук его нежного милого голоса так и покатился ей в сердце.

«Тарасе, мий братику, откуда ты взявся» — вскрикнула она и бросилась ему на грудь.

Не думала Ирина, что когда-нибудь опять увидит своего Тараса. Да и не радостна была их встреча. Слишком долга была разлука, слишком много мук и страданий перенесли они оба за эти бесконечные долгие годы. Присев с братом на завалинку, Ирина со слезами па глазах стала рассказывать ему про свою горькую долю, а он слушал ее, положив к ней на колени свою седую голову и только грустно говорил: «Так, сестро, так»…

Больно было Тарасу Григорьевичу глядеть на свою сестру, которая так рано высохла от горя и слез, на всех родных своих, согнувшихся от труда и бедности. Для них у него было только одно утешение, что скоро кончится их тяжкая неволя, и что близко уже время, когда всем крестьянами дадут свободу. Бедные, изголодавшиеся земляки его верили своему доброму батьке, и надежда на эту запоздалую волю все-таки утешала немного их изболевшее сердце.

Как только приехал Тарас Григорьевич на Украйну, как только обвеял его лицо первый ветерок с родных степей, в голове его засела мысль навсегда поселиться в этих краях, купить себе домик на берегу Днепра и остаться тут доживать свой недолгий век. Эта мысль овладевала им все больше и больше.

Навестив всех родных и знакомых в Кирилловке, он поехал на Днепр к своему двоюродному брату Варфоломею Григорьевичу Шевченко. Сообщив ему о своем желании поселиться на Украйне где-нибудь в уединенном уголке над Днепром, он попросил его приглядеть ему подходящее место, где можно бы было купить землю.

Во время пребывания Шевченка у Варфоломея Григорьевича с ним случилась неприятная история. Отправившись однажды на охоту с компанией каких-то помещиков, Тарас Григорьевич подсмеялся там над одним заносчивым паном. Барину это, очевидно, не понравилось, и он, придя домой, настрочил на Кобзаря донос, обвиняя его в богохульстве.

Тотчас же был дан приказ арестовать поэта, и когда он ехал от своего знакомого Максимовича на лодке через Днепр, его арестовали и отправили в Киев. К счастию, эта история кончилась благополучно для Шевченко. Киевский генерал-губернатор понял, что донос этот написан по злобе, и отпустил поэта, посоветовав ему поскорее уезжать в Петербург.

Но Тараса Григорьевича не тянуло на север. Он не насмотрелся еще на шумный Днепр, не надышался ароматом украинских садов. Ему хотелось пожить еще немного в Киеве, и он решил поискать себе квартиру где-нибудь на окраине города.

Комнату он нашел себе очень быстро. — «Иду я, — рассказывал он потом, — и вижу домик стоит, не то господский, не то мужичий, белый, как сметана, и весь оброс садиком, а на дворе висят, сушатся детские рубашонки и машут рукавами, словно зазывают меня к себе. Вот я и зашел, и условился с хозяйкой, попросив ее покормить меня в долг».

— А кто вы такой будете? — спросила удивленная хозяйка.

— Так себе человек, — ответил Тарас Григорьевич.

Шевченко поселился в маленьком домике. Солнышко, пробиваясь сквозь серебристую листву тополей, ласково заглядывало в оконца уютной белой комнатки. За стеной хозяйка пела тихими голосом грустные Шевченковы песни, на дворе смеялись и галдели ребятишки, за садом расстилалась широкая степь, недалеко шумел волнами голубой Днепр.

Хорошо жилось Тарасу Григорьевичу. Вставали он рано, вместе с птицами, выходили на двор, вытягивали из колодца ведро чистой студеной воды и умывался. Потом шел бродить по зеленым окрестностям и целыми часами просиживали на крутом обрыве Днепра, думая свои грустные думы.

Хозяйка кормила Тараса Григорьевича в долг и относилась к нему очень хорошо. Однако скоро оказалось, что ее жилец не так беден, как она думала. Девушка хохлушка, убирая однажды его комнату, нашла в грязном белье 25 рублей денег, которые были завязаны в узелке носового платка. Шевченко очень удивился неожиданной находке и никак не мог вспомнить, что это были за деньги. — «Мабудь дурны якись гроши», — сказал он и не захотел расплачиваться ими с хозяйкой. Он решил устроить на них пир своим любимцам — детям, которые с утра до вечера вертелись около него. Сказав ребятам, чтобы они приходили пировать, он пошел на базар и накупил массу всяких гостинцев. На маленьком, устланном свеже-скошенной травой дворике собралась целая толпа ребятишек. и началась потеха! Старый дядько Тарас так прыгал п кувыркался среди своих маленьких гостей, что соседи только покачивали головами. После обеда пошли пировать на зеленый луг, за садом. Шум и гам был невероятный, а когда среди возни и суматохи въехала на луг целая тележка, нагруженная яблоками и грушами, то восторгу детей не было конца. Целый день раздавался на лугу крик ребят. Радостные, с разгоревшимися от веселья личиками, бежали они вечером по домам, унося с собой целые кучи гостинцев, а старый кобзарь глядел на них своими добрыми глазами и говорил, тихо усмехаясь себе в усы: — «Если кого дети любят, значить, он не совсем дурной человек».

Но пришла, наконец, пора уезжать Тарасу Григорьевичу из Киева. Он ждал только денег, чтобы заплатить свои долги и тронуться в путь. Все в местечке загрустили, узнав, что добрый батько покидает их. Уж очень полюбили его все, и малые, и большие.

Наконец, Шевченко получил из Петербурга деньги. Он заплатил все до копейки хозяйке, щедро наградил служанку, «дурну Орышку», побранив ее за то, что она не сумела утаить грошей, найденных в его носовом платке, и, распрощавшись с своими маленькими друзьями, рано утром уехал из Киева.

XIII. На склоне лет.

Минають дни, минають ночи,
Минае лито. Шелестыть
Пожовкле листя. Гаснуть очи,
Устали думы, серце спить 13 Перейти к сноске.

Покидая родную Украйну, Тарас Григорьевичи думал, что скоро ему снова удастся вернуться туда, для того, чтобы остаться там надолго, чтобы там, среди тишины и покоя зеленых степей ее, под рокот широкого Днепра, провести остаток своей жизни. Но одно облако омрачало эту светлую мечту. Он был одинок. Одиночество страшным призраком преследовало его всю жизнь. Ласковый, нежный, с сердцем, полным глубокой любви к людям, он никогда не имел близкого родного друга, который был бы всегда возле него, делил бы все его горя и печали. И вот теперь, на склоне лет, когда душа его ждала только отдыха от пережитых страданий, он особенно сильно почувствовал потребность в ласке и заботах такого друга, которому он отдал бы весь свой запас теплой, нежной любви, которая еще ярко горела в его уже слабом, больном теле.

Тарас Григорьевич задумал жениться. Но не богатая, не ученая панночка, жительница столицы, должна была стать его невестой; он хотел связать свою жизнь с простой крестьянкой, крепачкой, с такой, каким он был когда-то сам в молодости. — «Была бы только простая, да добрая, да пригожая», — говорил он, — «больше мне ничего не надо».

Задумав эту думу, Тарас Григорьевич стал присматриваться к женщинам. Несколько раз он пытался вести переговоры о женитьбе, но дело почему-то все не ладилось. Наконец, ему очень понравилась одна девушка-крепостная, чернобровая, красивая Лукерья, которая служила горничной у одной его знакомой помещицы. Она и сама не прочь была выйти замуж за Шевченко. Все уже было слажено, Тарас Григорьевич уже думал о свадьбе, но и на этот раз его женитьба не удалась. Узнав поближе свою невесту, он понял, что она совсем не такая, какой он ее представлял себе. Долгие годы, проведенные ею в прислугах, испортили ее, сделали ее пустой, мелочной, капризной. Не того ждал Тарас Григорьевич от своей будущей жены, и он решил лучше остаться одиноким до самой смерти, чем жить под одной кровлей с таким человеком.

После этой неудачи он совсем перестал думать о женитьбе, и все его мечты теперь устремились к маленькому домику на берегу Днепра, где он думал доживать одиноким свои последние годы.

——————–

Расставшись с мечтой устроить свой семейный очаг, Тарас Григорьевич занялся другим, дорогим для него делом: хлопотами о выкупе на волю своих сестер и братьев. Свобода, которую царь обещал дать крестьянам была недалеко, но Шевченко не мог больше ждать; каждый день неволи его родных тяжелым гнетом ложился ему на душу. Почти не надеясь на успех, он начал хлопотать. Хлопоты эти, вероятно, ни к чему бы не привели, если бы в дело не вступилось образовавшееся в то время общество помощи литераторам. Председатель этого общества стал вести переговоры с помещиком-владельцем о выкупе родных Шевченка и добился того, что их отпустили на волю, снабдив землей под запашку.

Сбылось одно страстное желание поэта. Его родные не будут больше жать пшеницу на панщине, его любимая сестра Ирина хоть под старость отдохнет и подышит вольным воздухом.

Выхлопотав волю своим родным, Шевченко стал с замиранием сердца ждать другой воли, — воли всему темному русскому пароду, которая скоро разнесется, как благовест, по всей России. Сильно билось его сердце от этого ожидания, а в голове засела одна неотвязная дума: что будет делать темный крестьянин, когда его отпустят на свободу? Как он будет жить своими умом, когда у него под руками даже не найдется простой понятной книги, но которой он мог бы научиться грамоте? И вот старый кобзарь, певец нежных песен, берется за составление букваря, арифметики и краткой истории Украйны. Целыми неделями не выходит он из дома, просиживая с утра до вечера в своей маленькой мастерской. Он с какой-то лихорадочной энергией принялся за работу, словно боялся, что не успеет сделать всего, что нужно.

Была у него еще одна забота, близкая сердцу. Он хотел отдать последний долг своей нежной музе, — издать снова все свои думы, выпустить новый «Кобзарь», пополнив его теми стихотворениями, которые не вошли в первое издание. Не мало тревог и волнений пережил Тарас Григорьевич, занявшись этим делом. Сначала не было денег на издание, а когда он достал необходимую сумму, встретились новые препятствия. Цензура не хотела пропустить его песен, проникнутых духом свободы. Но, наконец, книга вышла в свет, и со всех концов Украйны посыпались Тарасу Григорьевичу письма, полные благодарности и поздравлений.

Прошло целых десять месяцев лихорадочной, упорной работы. Несмотря на приближающуюся старость, Шевченко был молод душой. В это кипучее время, когда он весь был поглощен дорогой ему работой, он казался как будто крепче и бодрее, и был как-то особенно возбужден. Но это была только внешняя бодрость.

Непрерывный труд и сырой петербургский климат подорвали здоровье поэта. С каждым месяцем он чувствовал себя все хуже, все слабее. Началась сильная одышка и боль в груди. Он долго перемогался, никому не говоря о своей болезни, но, наконец, у него не стало сил, и он слег в постель.

День ото дня он становился все худее и бледнее; его томил какой-то смутный страх, жизнь его без счастья, без радости была уже изжита, впереди вставал страшный призрак могилы. Последнее утешение — поселиться в своем домике па берегу Днепра стало уже изменять ему.

Переписка с Варфоломеем насчет покупки земли затянулась; ему все не удавалось подыскать подходящий участок, и, несмотря на мольбы Тараса Григорьевича спешить, он тянул бесконечно долго. Все это приводило Шевченко в самое мрачное отчаяние.

Минули лита молодыі,
Холодным вітром од надіи
Уже повіяло. Зима!
Сиди один в холодній хаті.
Нема з ким тихо розмолвляти,
А-ни порадитись! нема,
А никогисенько нема… 14 Перейти к сноске

Тихо в маленькой низкой комнате, расположенной на самом верху в здании Академии Художеств. На дворе трещит мороз и бьет снегом в замерзшие окна. Тарас Григорьевич сидит на постели бледный, с осунувшимся лицом и с глубоко ввалившимися, полными бездонной тоски, глазами. Он один, совсем один, больной, усталый, жаждущий теплой заботы и ласки. Ветер воет и наполняет ужасом его сердце. Хоть бы до весны дожить, думает он. Поехать бы на Украйну, отогреться бы на теплом солнышке, надышаться бы запахом свежих лугов, набраться бы сил…

Эта мечта попасть еще раз на Украйну немного утешала больного, но ей не суждено было сбыться. Жестокая водянка отравила слабый организм. Болезнь шла быстрыми шагами и уже готовила страшную развязку. Смерть стояла за одинокими плечами старого Кобзаря и дышала холодом могилы в его светлое страдальческое лицо.

Наступило 19-е февраля. Никто не ожидал с такой тоской обещанной в этот день воли, как Тарас Григорьевич. Запертый в своей тесной келье, он целый день стоял у окна, глядя на улицу. Наконец, вечером зашел к нему один знакомый. — «Что, есть воля?» — крикнул Шевченко, впиваясь в него лихорадочными, полными ожидания глазами, и тотчас же, по выражению его лица, понял, что воли нет. — «Так нет!» — простонал он с горечью, закрыв лицо руками, и, бросившись на убогий диван, истерически зарыдал. Бедное больное сердце поэта, должно быть, уже чувствовало, что не дожить ему до 5-го марта, когда будет объявлен манифест.

25-го февраля был день именин Тараса Григорьевича. Всю эту ночь он не мог сомкнуть глаз от страшных болей в груди и дышал с трудом. Друзья, пришедшие его поздравить, сразу поняли страшную истину, которая сквозила в искаженных смертельной болью чертах поэта. Один за другим тянулись к Кобзарю посетители, входили в его комнату и, грустно опустив голову, тихонько уходили вниз, в мастерскую. С почты принесли несколько поздравительных телеграмм. Шевченко выслушал их, улыбнулся и проговорил чуть слышно: «Спасыби, що не забувають». Весь день его мучили нестерпимым боли.

В 11 часов ушел от него последний из навестивших его друзей, оставив с ним на ночь своего слугу.

Прошла еще ужасная, мучительная ночь. Всю ее Тарас Григорьевич провел без сна и не мог даже прилечь от страшной боли. Какие думы мелькали у него в его голове в эту последнюю ночь? Проклинал ли он свою постылую жизнь или, может быть, ласкал последней нежной лаской свою зеленую Украйну? Утром его не стало. В 5 часов он попросил у слуги стакан чаю, потом с трудом оделся и пошел, пошатываясь, вниз по лестнице в мастерскую. Переступив порог своей рабочей комнаты, он тихо вскрикнул и, как подкошенный, упал на пол. Это случилось 26-го февраля 1861 года. Не стало Тараса Григорьевича, умер великий человек, отлетела из мира чистая глубокая душа, уснуло навеки неспокойное, пылавшее вечной любовью сердце.

Як умру, то поховайте
Мене на могилі,
Серед степу широкого,
На Вкраіні милій.
Щоб лани широкополі
И Дніпро и кручи
Було видно, було чуты,
Як реве ревучій 15 Перейти к сноске.

Так говорил когда-то поэт, завещая похоронить его на родной Украйне, и друзья исполнили его волю. Они вырыли ему могилу на одной из самых высоких днепровских гор, близ Канева, где была арендована земля для его маленького домика.

Многотысячная толпа народа собралась в Киеве у вокзала, ожидая своего любимого Кобзаря, который ехал на Украйну для того, чтобы там отдохнуть навеки от своей тяжкой жизни.

Подошел поезд. Из вагона вынесли черный гроб, покрытый яркой красной китайкой и увенчанный громадным лавровым венком, и поставили на дроги. Целая толпа юношей тотчас же окружила процессию, выпрягла лошадей и понесла гроб на руках на берег Днепра, к пароходу. Широкий Днепр бурлил и бушевал, принимая к себе на грудь старого друга, и с ревом бился о берег.

На другой день пароход подошел к Каневу. Весь берег был запружен народом. Среди этой черной, движущейся массы людей колыхалась красная китайка, последний яркий наряд мученика-поэта. Рыдали его сестры и братья, шедшие за гробом, рыдала вся толпа, рыдало небо, орошая слезами красный покров, рыдали под горой могучий потемневший Днепр. Старый Кобзарь шел во главе своего народа, увенчанный лавровым венком, шел смело и свободно занять на земле свой последний пост, встать вечным сторожем над широким мятежным Днепром, над бескрайными степями, над синими курганами. Гроб опустили в узкую могилу на бархатном зеленом холме и водрузили над ней большой дубовый крест. Много слез было пролито над маленьким свежим холмиком, много цветов живых, душистых брошено к подножию креста. Последняя постель Кобзаря благоухала, как будто не смерть, а весна, яркая, ароматная, воздвигла здесь жертвенник певцу своих мелодий, своих лучей, своей красоты.

Наступила ночь, и разошлись печальные гости Кобзаря. Только степь синяя, бескрайная посылала к нему свои душистые ветерки с весенними веселыми песнями, да приветливо кивали ему издали старые казацкие могилы, да Днепр, седой, могучий рокотал внизу под горой, с тоской разбивая о крутой скалистый берег свои кристальные волны.

Умер Тарас Григорьевич; тихо спит он на высокой горе, над синим Днепром. Вся его тяжкая, беспокойная жизнь прошла в борьбе за счастье людей, за лучшую долю, которой сам он никогда не знал. Судьба не баловала его при жизни. Усеяв путь его страданиями, она насмеялась над всем, что было для него дорого и свято, разрушила все его мечты, разметала по ветру все его лучшие желания, и он погиб так же, как жил, одиноким мучеником, лишенным последнего утешения. Умер Шевченко, а его думы, его песни ходят по всему свету, заглядывают во все темные уголки, смеются и плачут, учат людей правде и любви, будят в них все хорошее и светлое, ведут за собой добрых, обличают злых, утешают яркой надеждой несчастных и обездоленных. Видит Кобзарь, как его дети-думы вызывают на лицах у людей добрую улыбку, и он спокойно спит в своей высокой могиле.

Много лет прошло с тех пор, как поднялась над Днепром эта могила. Яркой весенней ласточкой пронеслась над Россией желанная воля, до которой певец Украйны не дожил только несколько дней. Умерли старые деды, возмужали внуки, новое поколение уже вышло на жизненную дорогу, — а старый Кобзарь все еще живет в памяти людей. Старики рассказывают о нем молодым, а молодые учат наизусть его песни, которые разносят по всей Украйне старые слепые кобзари. «Спи, Тарасе, тихо, тихо», — поет слепец-кобзарь, сидя на пыльной дороге в селе на ярмарке, а струны кобзы так и дрожат, так и стонут под его старыми пальцами. Кругом собралась целая толпа, тут и хлопцы, и дивчата, и старые деды, все примолкли, поникли головами и тихо плачут, слушая печальную, хватающую за сердце песню про своего учителя и заступника: «Спи, Тарасе, тихо, тихо». Слышит Шевченко тихую грустную песню своего слепого товарища, видит слезы дорогих ему людей, и радуется его заснувшее холодное сердце, и расцветают на его могиле яркие душистые цветы.

В тексте 1 Т. Г. Шевченко родился 25 февраля 1814 г. в дер. Моринцы, Звенигородского уезда, Киевской губернии, но большая часть его детства протекла в Кирилловке, куда семья Шевченко переселилась в 1816 г., когда Тарасу было всего два года.
В тексте 2 Гайдамаками в XVIII в. назывались казацкие отряды, которые поднимали восстания против польского владычества. Впоследствии Шевченко написал целую большую поэму в стихах, под названием «Гайдамаки».
В тексте 3 Маляр — по-малороссийски значит живописец. (Малевать — рисовать, малюнок — рисунок).
В тексте 4 Сатурн — божество в древней Италии, покровитель земледелия.
В тексте 5 Красною змеею несет Альта (река) вести, чтоб летели вороны с поля ляхов-панов есть. (Из стих. «Тарасова ночь»).
В тексте 6 «О моя доля, моя Украйна! Когда я вырвусь из этой пустыни!»
В тексте 7 «Если бы перегрызть цепи, то грыз бы понемножку. Так не те их кузнецы ковали, не так железо спаивали, чтобы перегрызть… Горе нам невольникам и сиротам в бескрайной степи за Уралом».
В тексте 8 Молю Бога, чтобы рассветало; словно свободы, ожидаю рассвета. Но вот сверчок замолк, бьют зорю, — молю Бога, чтобы скорее приходили сумерки, потому что на позорище ведут меня, старого дурня, на муштровку.
В тексте 9 «Нa гору высокую выхожу и гляжу. И вспоминаю Украйну, и боюсь вспомнить. И там степи, и тут степи, да тут не такие, тут рыжие, да красные, а там голубые, зеленые, пестреющие нивами, долинами, высокими могилами, темными лугами.
В тексте 10 Как лютая змея, растоптанная, издыхает в степи, дожидаясь захода солнца, так и я теперь терплю, да высматриваю себе смерть из степи.
В тексте 11 «Где бы взять этого добра, письмо или мать? Разве самому написать себе такое письмо? А то не дождешься того святого послания, той святой правды ни от кого».
В тексте 12 А сердце ждет чего-то и болит, болит и плачет, и не спит как голодное дитя. Может быть, ты ждешь? Добра не жди!
В тексте 13 Проходят дни, проходить ночи, проходить лето. Шелестят желтые листья. Гаснут очи, устали думы, сердце спит.
В тексте 14 Пролетели молодые годы; от надежды уже повеяло холодным воздухом. Зима! Сижу один в холодной хате; нет никого, с кем можно было бы тихо поговорить или повеселиться, нет никого, никого.
В тексте 15 Как умру, похороните меня в могиле среди широкой степи, на милой Украйне, чтобы были видны широкие луга и Днепр, и кручи, чтобы было слышно, как он ревет ревучий.

М. Клокова. Певец Украйны Т. Г. Шевченко. Биографический очерк. С рисунками и портретами Шевченко. М.: Школьная библиотека. Типография Русского Товарищества, 1913

Добавлено: 17-04-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*