Письмо из СССР

Гелажюсу было холодно. Поэтому он не шел, а бежал по Лайсвес-аллее. Бежал, но ему не становилось теплее. Ветер насквозь продувал дырявое пальто. Руки окоченели. Напрасно он пытался согреть их дыханием.

Стуча зубами, он подумал о том, что не каждому понятно: когда желудок пуст, не согреешься никакой беготней. А желудок у Гелажюса был пуст…

Но разве это новость? Никому, пожалуй, не доводилось видеть сытого безработного! Удивительно только, как Гелажюс терпел до сих пор. Другой на его месте, после стольких месяцев безработицы, давно бы подумал о веревке или вспомнил о высоком мосте над Неманом. Гелажюс же не стонал и не ругался. Он не мог только переносить взглядов беременной жены и пятилетней дочки Кади. Они походили скорей на привидения, чем на живых людей. Он не мог спокойно смотреть в их голодные глаза и старался поэтому не сидеть дома: молчать тяжело, а говорить больше не о чем…

Однако тоскливо и на улице, особенно на Лайсвес-аллее, на этой ненавистной ему Лайсвес-аллее, где откровеннее, чем где-либо, открывается вся ложь жизни. Здесь радужные витрины как бы издеваются над его нуждой. Здесь сытые, наглые, щегольские шляпы, каракули, соболя. Здесь всё, что радует и веселит сытого и раздражает голодного.

Да, кому смех, а кому слезы. Гелажюс не был революционером, но его кулаки непроизвольно сжимались. Эх, перевернуть бы вверх дном весь этот проклятый мир!..

Гелажюс свернул с Лайсвес-аллеи на улицу Дауканта и пошел по направлению к Кармелитам.

Не слыша больше шума Лайсвес-аллеи, он перестал чувствовать и огонь ненависти, который хоть немного согревал его.

Вскоре ему стало уж совсем нестерпимо холодно: с Немана дул пронизывающий сырой ветер. Бежать уже не хватало сил. Он шагал медленно, опустив голову, предоставляя ветру делать, что ему вздумается: пусть лезет, проклятый, за воротник, пусть щиплет лицо, всё равно! Впервые в жизни Гелажюс вдруг почувствовал равнодушие ко всему.

В таком настроении он, пожалуй, совсем бы закоченел, если бы случайно не поднял головы. На стене деревянного домика мерцал красным светом № 94. Гелажюс вспомнил, что здесь когда-то жил его хороший знакомый Пакулис.

«Может быть, зайти погреться? — раздумывал Гелажюс. — Хотя неприятно заходить к людям, когда ты безработный. Может и радушно примут, а тебе всё будет казаться, что люди думают, будто ты пришел просить помощи». Но что же делать? Не погибать же от холода…

Гелажюс поборол неловкость и постучался в дверь.

Пакулис сидел за столом. На горбатом носу — роговые очки, а в руках — письмо. Лицо озабоченное, хотя огорчаться как будто не из-за чего: никто не напоминал ему о невыплаченном долге, не сообщал о несчастьи. Писал Пакулису друг Томкус из Харькова — вот и всё.

Простой листок бумаги… Почерк не из красивых: неровный, разбросанный; сам Пакулис писал красиво. Но все же этот листок бумаги, эти кривые строчки говорили о необычайных, волнующих вещах.

До войны Томкус и Пакулис вместе работали у Шмидта. Оба они тогда были еще молодые ребята, только начинали самостоятельную жизнь. На заводе все знали о их дружбе: где один, там и другой, — точно в одном ярме. Но когда вспыхнула война, Томкус с родителями убежал в Россию, пропал там, канул, как камень в озеро. Пакулис считал, что друг его погиб в вихрях войны и революции.

И вдруг, через двадцать лет, почтальон сунул сквозь щель в двери письмо. Вскрыл его Пакулис и обомлел от удивления — живой Томкус приветствует своего старого друга! Весь день Пакулис ходил, как угорелый, а вечером написал предлинное ответное письмо, в котором излил свою радость по поводу того, что друг его жив и здоров, и задал ему много, как он полагал, коварных вопросов. И вот Томкус прислал второе письмо. Пакулис снова и снова принимался его перечитывать.

«… Знаешь, Юозапас (так звали Пакулиса), я, старый пень, опять помолодел. Не хочется, черт возьми, ни стареть, ни помирать. Я писал тебе в первом своем письме, какие мы здесь вершим дела. Мы работаем не как-нибудь, а по плану, — нам дают производственное задание на месяц: столько-то, например, надо отремонтировать паровозов. И я, как старший мастер, за всё отвечаю. В моей бригаде ребята все, как на подбор, — не лодыри. Нам надо сто процентов дать за месяц, а мы, поверишь ли, даем сто девяносто шесть! Перекрыли плановое задание чуть не вдвое. Да и материалу затратили меньше, чем другие бригады. И что ж ты думаешь? Все депо кричит мне «ура»! Я, твой покорный слуга, оказывается, новатор производства! А ведь, кажется, я ничего особенного не сделал, только работал добросовестно, с огоньком, да приложил немного рабочей смекалки к делу. Ну и члены бригады мне помогли. За всё это нас занесли на «почетную доску» и меня выбрали делегатом в Москву, на совещание.

Ну, хорошо, приехал я в Москву, а там, знаешь, съехались лучшие деповские мастера со всего СССР — посовещаться, как лучше и быстрее ремонтировать паровозы. А совещанием руководит сам Каганович (ты знаешь, что он у нас министр всех железных дорог). Смотрю — идет он ко мне. Смеется, хлопает по плечу: «Хорошо работаешь, товарищ Томкус» (подумай, уж и фамилию знает!). Затем подошел ко мне сам товарищ Сталин. Подал мне руку, спрашивает: «Как дела?» Сначала я было оробел, а потом все рассказал подробно про свою работу товарищу Сталину. Видишь, брат, какой у нас почет рабочему человеку!

Приезжай ко мне — увидишь, как мы живем. У меня хорошая квартира, радиоприемник, я читаю газеты, хожу в кино и театры. Если я заболею — меня лечат бесплатно.

Дети мои все учатся. Сын Павел на будущий год инженером будет. Дочка Вера летает на самолете — пилот. Но ты не думай, что только дети у нас учатся. За облака я, конечно, уже не полечу, но Павлу не хочу уступить. Третий год я хожу на вечерние курсы. И не смейся, Юозапас, если услышишь через несколько лет, что твой старый друг Томкус стал инженером. Здесь у нас, брат, рабочему открыты все дороги»…

Пакулис даже вспотел. Он снял очки, протер стекла и опять принялся за чтение.

«… Я знаю из газет, — писал Томкус, — что у вас много безработных. Эх, Юозапас! У нас безработного днем с огнем не найдешь. У нас работа ищет рабочих…»

Пакулис задумчиво отложил письмо, поднял очки на лоб и пригладил свой цыганский чуб.

Он был старшим мастером на одной из фабрик в Каунасе. Работал он на ней давно, можно сказать сросся с фабрикой. Пакулис считал себя социал-демократом. Прежде он никогда не пропускал собраний, читал партийную печать. Своих вождей — Кайриса, Галиниса и других знал близко, и они дружески к нему относились.

Пакулис считал себя «настоящим», убежденным социал-демократом. Кайрис и другие уверяли рабочих, что в СССР нет ни демократии, ни власти трудящихся, что там жить, пожалуй, хуже, чем в Литве. Если и попадалась иногда Пакулису в руки коммунистическая газета, он небрежно пробегал ее страницы, думая, что там пишут неправду…

И вдруг теперь его охватили сомнения. Он хорошо знал Томкуса, Томкус не станет лгать. Тогда, стало быть, лгут и обманывают те, кому так слепо верил Пакулис. Значит, лгут его социал-демократические «друзья».

«Черт знает, — думал он, — уже двадцать лет я работаю, стал мастером, а что с того? Правда, я сыт. Гм… сыт. Но ведь и лошадь сыта и имеет кров, пока она здорова и может тянуть тяжело нагруженную телегу»…

Пакулис забарабанил пальцами по столу.

В этот момент постучали в дверь. Пакулис повернул голову.

— Пожалуйста!

Вошел Гелажюс.

— Здорово, здорово, — поспешно приветствовал его Пакулис.

Пожав холодную, как лед, руку Гелажюса и посмотрев на его посиневшее лицо, Пакулис всё понял.

— Садись. Жена куда-то ушла, — говорил он, точно извиняясь. — Сейчас я сам посмотрю, может, еще не остыл чайник… Тебе согреться надо…

Пакулис вышел на кухню.

Гелажюс молчал. Он так озяб, что ему не хотелось даже говорить.

Минуту спустя он держал обеими руками горячий стакан с чаем и исподлобья оглядывал стены чистой и уютной комнаты. Горячий чай приятно согревал озябшее тело.

Пакулис исподтишка поглядывал на гостя, прощупывал Гелажюса взглядом. Беседа не клеилась, оба чувствовали себя как-то неловко.

Гелажюс заметил на столе конверт, на котором была марка со знакомым изображением советского рабочего.

Пакулис, поймав взгляд Гелажюса, сказал:

— Вот получил сегодня письмо из России от старого друга. Интересно, знаешь ли! — он протянул Гелажюсу исписанный листок.

Гелажюс повертел в руках письмо и положил на стол. Пакулис достал платок, снова протер очки и начал читать письмо вслух.

Гость слушал вначале довольно равнодушно, но когда Пакулис прочел, что в СССР нет безработных, Гелажюс вскочил и схватил Пакулиса за локоть.

Пакулис, кончив читать, передал письмо Гелажюсу. Потом провел рукой по лбу и вздохнул:

— Эх, Гелажюс. Ты, может, думаешь, что я живу хорошо? Понятно, я работаю и кое-что получаю за это. И, верно, руки у меня неплохие. Но посмотрю я иногда на нашу фабрику — пачкотня, а не работа. Хочется иногда что-то по другому сделать, но подумаешь хорошенько и махнешь рукой… Для какого черта стараться? Кто тебя тут увидит, оценит! Хозяину, конечно, мое старание понравится. А что с того, раз мне от этого нет никакой пользы? Ведь хозяин всё равно будет смотреть на меня свысока: я для него рабочая скотина — не больше.

Гелажюс его не слушал. Он запомнил одно: «в СССР нет безработных». Слова эти запечатлелись в его мозгу. Ведь нет большего горя, как быть безработным! Дрожащими пальцами он ощупал этот, такой простой на вид, неровно исписанный листок.

«… У нас безработного и днем с огнем не найдешь…»

Что-то еще говорил Пакулис, но слова его шли мимо ушей Гелажюса. Он точно оглох. Чувствовал только, что под стареньким пальто взволнованно бьется сердце.

Правда, и раньше до него доходили слухи о том, что в СССР рабочим живется хорошо, но ничто не могло его так убедить, как это письмо. Может, всё потому, что Гелажюсу никогда еще не было так плохо, как сейчас…

Пакулис замолк. С минутку он задумчиво смотрел на Гелажюса, затем, спохватившись, взял из его рук письмо и положил в толстую записную книгу. Гелажюс с упреком посмотрел на него.

За окном бушевал ветер. С грохотом хлопала ставня, на темные стекла ложились белые снежинки.

— Пойду, закрою ставни получше, а то стекла выбьет, — сказал Пакулис и, нахлобучив на свою курчавую, цыганскую голову шляпу, вышел.

Гелажюс как будто только этого и ждал, — он огляделся, схватил книгу и вытащил письмо, заложенное между ее страниц. На пол из книги посыпались еще какие-то бумаги. Гелажюс торопливо подобрал их, закрыл книгу и положил на место, а письмо засунул за рубашку.

Пакулис вернулся.

— Вот безобразная погода, — сказал он, стряхивая снег со шляпы.

— Ага, — пробормотал Гелажюс, еле сдерживая волнение.

Пакулис сел, посмотрел гостю в глаза.

«Заметил», — подумал Гелажюс. Но Пакулис только несмело спросил:

— Так как же у тебя с работой?

Гость махнул рукой, встал и начал застегивать пальто.

— Уже? — спросил Пакулис. — Подождал бы, сейчас придет жена.

Гелажюс почувствовал, как спрятанное им за пазуху письмо шевельнулось и скользнуло к поясу.

— Нет, я тороплюсь, еще надо зайти в одно место… — пробормотал он, запахивая плотнее пальто. Было боязно — не вывалилось бы письмо сквозь какую-нибудь дыру. Поблагодарив за чай, пошел к дверям.

Пакулис не удерживал его: ему было как-то не по себе с этим сумрачным гостем.

 

Стоял густой туман, дым из труб стлался по земле. Деревья были покрыты инеем. Электропровода напоминали мохнатую серебряную паутину. Полный сырости и дыма воздух, как мокрая вата, окутывал город.

На дворе рабочей биржи собралась большая толпа безработных. Двери биржи еще были закрыты. Бледные, со впалыми глазами, небритые, с покрасневшими от мороза носами, люди мерзли. Они слонялись по двору, потирали руки, просили друг у друга табачку на завертку, сердито плевались.

— Какого черта они не открывают биржу, — сказал седой безработный с заиндевевшими усами.

— Где ты видел, чтобы господа так рано вставали, — усмехнулся другой.

— А что получишь, если и откроют?

Седой человек ничего не ответил. Пряча в рукава голые кулаки, он о чем-то думал. К нему подошел парень невысокого роста, с красивыми большими глазами и тихо сказал:

— Я со вторника ничего не ел, Миколас…

Голос его пересекся, он отошел в сторону, прикрыв рукой глаза.

Миколас покачал головой.

Гелажюс стоял у самых дверей. Но он не обольщал себя ложными надеждами. Он пришел сюда только потому, что ему некуда было больше идти.

Рядом философствовали двое парней:

— Ей-ей, лучше повеситься, чем вот так шататься без работы.

— Веревку, авось, даром достанешь.

Старичок со сморщенным, как сухой гриб, лицом махнул рукой.

— Видно, все подохнем. Во всём мире полно безработных. Что-то только будет!

Гелажюс вздрогнул и вытянул шею.

— Неправду, отец, говоришь. Безработные не во всем мире.

Старик недоуменно воззрился на него. Стоявшие кругом люди раскрыли рты, услыхав такую новость.

— В СССР нет безработных… днем с огнем не найдешь, — пояснил Гелажюс, и его бледные щеки порозовели.

— В СССР — это дело другое, — откликнулся кто-то.

— Так ли это? — с сомнением покачал головой старик.

Гелажюс не стерпел. Он распахнул пальто и вытащил из-за пазухи письмо, согретое теплом его тела.

— Вот. Оттуда, из СССР прислано.

Старик уткнулся носом в бумагу, стараясь разобрать неровные строки.

— Думаешь, я здесь что-нибудь пойму?

Гелажюс знал письмо наизусть. Он начал читать его вслух, громким, ликующим голосом, словно пел победную песню.

— Что он там раскричался? — спрашивали друг друга безработные, толпившиеся поодаль.

— Торги, что ли?

— Нет, проповедь говорит.

— Ша, замолчите там!

Безработные окружили Гелажюса. Он прервал чтение, чтобы откашляться.

— Ну, что, всё прочел? — нетерпеливо спросил парень в рваном полушубке.

— Нет, еще не всё.

— Так поезжай дальше, чего ждешь…

Гелажюс не прочел еще самого главного. Он обвел обступивших его людей глазами: все ли его слушают.

— Читай, если читаешь, а коли не умеешь, дай другому.

Гелажюс торжественно произнес:

— «У нас безработного днем с огнем не найдешь».

Стоящий в отдалении старый Миколас начал локтями пробивать себе дорогу в толпе: ему хотелось быть ближе к человеку, произнесшему во всеуслышание эти необыкновенные слова. Добравшись до Гелажюса, он выхватил из его рук письмо: ему не терпелось самому найти и прочесть строчку.

— Я кончил, — объявил Гелажюс. Глаза его сияли. Он был рад, что сообщил товарищам такую новость.

Однако не для всех слова его явились новостью. Парень в рваном полушубке сказал:

— Я сам слышал, что там рабочие хорошо живут. Но все же подчас подумаешь и так и этак. А вот как почитаешь письмо, которое пришло оттуда — словно побеседуешь с живым советским человеком.

Высокий, широкоплечий безработный горячо рассказывал об СССР группе товарищей. Время от времени он спрашивал:

— Разве я неправду говорю? Видите, что человек пишет!

Письмо, между тем, переходило из рук в руки.

— Да, живут люди… — вздохнул безработный, стоявший неподалеку от Гелажюса.

— Живут, говоришь? А почему живут? Когда у нас не будет всех этих паразитов… и мы будем жить. Что, неправду я говорю? — спросил широкоплечий парень.

Безработные шептались, качая головами.

— Известно… Что и говорить…

Кто-то осторожно тронул Гелажюса за плечо.

— Чье это письмо? — вкрадчиво спросил мужчина, одетый скромно, но чисто, не похожий на безработного.

— Чье же — советское! — крикнул кто-то.

Увидав конверт в руках Гелажюса, неизвестный спросил:

— Ваше письмо?

Гелажюс посмотрел ему в глаза.

— Ну, и что ж! А зачем вам понадобилось это знать?

— Да так… Интересно, я хотел бы почитать…

Гелажюс оглянулся. Он и сам не знал, у кого в руках было сейчас дорогое письмо.

Любопытный исчез. Гелажюс вскоре забыл про него, вслушиваясь в разговоры безработных, — у всех не сходило с языка слово «СССР». Гелажюс даже не заметил, как один паренек, взяв из его рук конверт, бережно отодрал марку с изображением советского рабочего.

— Послушайте-ка, приятель, вы не хотите поработать у меня? — раздался вдруг голос.

Гелажюс даже вздрогнул. Он совсем ведь позабыл, что он безработный, — он опьянел от рассказов о счастливой стране, где всем хватает работы и хлеба. И вдруг этот голос! Гелажюс словно проснулся. Кто этот благодетель, предлагающий работу?

Перед ним стоял молодой человек в шляпе.

— Пойдемте со мной. Работа простая. Я думаю, что мы сговоримся.

Все с завистью смотрели на Гелажюса.

— А где же мое письмо? — вспомнил Гелажюс. — Отдайте, ребята, мне оно очень нужно.

После долгих поисков письмо нашлось, но конверт так и исчез.

Они шли рядом, Гелажюс и человек в шляпе. Он зорко оглядывал Гелажюса, а тот смотрел себе под ноги. «Кто платит деньги, тому можно осматривать своего раба», — думал про себя Гелажюс.

И вдруг его спутник сказал:

— Стойте-ка.

К ним подошли еще двое в шляпах.

— Садитесь, — кивнул один, показывая на автомобиль, стоящий у покрытого инеем дерева.

Гелажюс даже рот раскрыл от изумления.

— Ну, живей, поворачивайся! — оба подошедших крепко взяли Гелажюса под руки и втолкнули в машину.

— Где ваше письмо? — спросил один из молодчиков Гелажюса и стал шарить у него по карманам. — А где конверт?

— Не нашли, — сказал человек, который взял Гелажюса с биржи.

— Чего вы от меня хотите? Кто вы? — Гелажюс хотел подняться.

Около машины стали останавливаться прохожие.

— Поехали!

Глухо загудел мотор. Гелажюс схватился за ручки дверцы, хотел выскочить, но шпики сели по сторонам.

— Сиди смирно.

Гелажюсу ничего не оставалось, как покориться.

Так безработный Гелажюс очутился в тюрьме. Ему было предъявлено обвинение «в призыве к свержению существующего строя».

А через неделю состоялся суд.

 

— Иди, чего стал! — подтолкнули его тюремные надзиратели.

Гелажюс перешагнул порог и огляделся.

Сквозь полуопущенные шторы серел хмурый день. На стене горели электрические свечи, покрытые розовыми абажурами. На расставленных в два ряда скамьях сидели люди. Все молчали. Лишь изредка кто-нибудь приглушенно кашлял.

Гелажюс увидел налево от себя, за деревянной балюстрадой, высокий стол, покрытый зеленым сукном. На столе стоял железный крест, лежали какие-то книги. С обоих концов стола, как статуи, опираясь на сабли, сидели два офицера: один — черный, с порядочным брюшком, коротконогий, другой — высокий, с головой обритой наголо, белолицый. Лишь позже Гелажюс узнал, что первый был секретарь суда, а второй — прокурор.

Тюремные надзиратели провели Гелажюса за балюстраду и посадили на деревянную скамью.

Зал глухо зашумел, точно молодой осинник от дуновения ветра. Гелажюс обернулся и лишь теперь увидел среди публики много знакомых лиц. Были там родственники и соседи, но больше всего — безработных, которым он читал письмо у биржи в тот холодный, туманный день. С ним здоровались кивками головы, приветственно махали руками. Он улыбался и тоже кивал головой. Его глаза искали в публике лицо жены. Ее не было! Сердце Гелажюса сжалось от боли. Он снова начал озираться по сторонам.

— Садитесь, — грубо ткнул его кулаком в бок надзиратель.

Гелажюс сел, закрыл руками лицо, опустил голову. Жена, видимо, не смогла прийти. . . Она будет рожать одна, в нетопленной хибарке, голодная…

Новый удар кулаком под ребро. Гелажюс пришел в себя.

— Суд идет!

Все в зале встали. Встал и Гелажюс. Через боковые двери вышло пятеро военных. Первым шагал седой полковник, с золотым пенсне на носу. Остальные выглядели еще нестарыми. Руками, затянутыми в белые перчатки, судьи придерживали на боку длинные сабли, чтобы они не волочились по полу. Тонкий звон шпор сопровождал их по-военному четкие шаги.

Подойдя к столу, судьи, как один, взглянули на стену, где висел портрет президента. Затем седой полковник, председатель суда, повернулся к залу. На его носу при электрическом свете золотой искрой блеснуло пенсне. Он скинул фуражку, снял белые перчатки, точно боясь их испачкать, и сел. То же самое вслед за ним проделали и остальные офицеры.

Началось заседание. Председатель нагнулся вправо, нагнулся влево, пошептался с офицерами. Все согласно кивали головами. Председатель встал и провозгласил:

— Решением военного суда дело Гелажюса Антанаса будет слушаться при закрытых дверях. Прошу публику оставить зал.

Заскрипели скамейки. Некоторые из присутствующих в зале поднялись, другие продолжали сидеть. Кто-то стал протестовать. Председатель нахмурился.

— Прошу публику очистить зал. В противном случае я вынужден буду вызвать охрану.

Люди выходили за дверь, оглядываясь на Гелажюса.

— Прощай, Гелажюс!

Некоторые поднимали вверх сжатые кулаки.

— Держись, Антанас!..

Гелажюс порывался встать, ответить им, но каждый раз надзиратель удерживал его за руку.

— Сказано тебе — сиди смирно.

Огромный зал опустел.

Гелажюсу стало так тоскливо, что он чуть не заплакал, как ребенок, очутившийся один в лесу, среди волков, притаившихся в кустах.

— Обвинительный акт по делу Гелажюса Антанаса, содержащегося в каторжной тюрьме… — начал секретарь. Он читал быстро, проглатывая слова, комкая фразы.

Гелажюс хорошо знал содержание обвинительного акта, но все-таки внимательно прислушивался к бормотанью секретаря. Гелажюс горестно покачал головой. Так, так… Ловко у них получается. Оказывается — Гелажюс старый член коммунистической партии Литвы, крамольное письмо послано ему специально из Москвы, чтобы он вынес его на улицу и читал безработным. А затем он, Гелажюс, будто бы устроил митинг и призывал к свержению власти.

— Подсудимый Гелажюс, признаете ли вы себя виновным? — спросил председатель, подняв голову. И снова сверкнуло холодным блеском пенена на его носу.

— Не чувствую за собой никакой вины, господин, — ответил Гелажюс и подумал: «Ах, как плохо, что выгнали народ! Что я буду здесь говорить с этими…»

— Вещественные доказательства вины Гелажюса! — произнес председатель и, взяв со стола большой желтый пакет, вскрыл его и извлек конверт. — Подсудимый! Узнаете ли вы это письмо?

Гелажюс подошел к столу.

— Как же не узнать! Узнаю…

Председатель приказал подсудимому сесть и вызвал свидетелей, которые ждали за дверями. Это были три охранника, арестовавшие Гелажюса. Все трое торжественно поцеловали крест, библию и поклялись говорить правду, только правду. Они показали, что Гелажюс призывал безработных у биржи труда к свержению правительства и учреждению лучшего порядка.

— Врешь, гад! — вскричал Гелажюс.

— Не кричи, — стукнул кулаком по столу председатель. — Вопросы можешь задавать только через суд. Понимаешь?

Но Гелажюса не испугал его окрик.

— Хорошо, я хочу задать вопрос: почему они меня не арестовали тогда, когда я будто бы «призывал», а заманили меня в ловушку, обещая работу?

— Мы, уважаемые судьи, не хотели дразнить толпу. Тогда мы не захватили бы и письма, — опустив глаза, ответил один из «свидетелей».

«Ага!» Гелажюсу стало приятно от сознания, что охранники боялись его товарищей, безработных. Он опустился на скамью.

Наконец, взял слово прокурор. Он встал, ощупал рукоятку шпаги и резким, отрывистым, как военная команда, голосом произнес:

— Господа судьи! «В СССР нет безработных, — он оглядел зал и, еще раз убедившись, что он пуст, повторил: — В СССР… безработного днем с огнем не найдешь.»

Председатель и судьи задвигались. Они не сводили глаз с прокурора. Тот продолжал:

— Вот сущность письма, фигурирующего в деле. Вот с каким лозунгом выступил этот антигосударственный элемент. — Прокурор указал пальцем на Гелажюса. — Его целью было возбудить против правительства легковерную толпу…

Гелажюс пожал плечами.

Прокурор опять потрогал рукоятку шпаги и взглянул на бумажку.

— Так, господа судьи. Значит, в СССР нет безработных, а в Литве они есть. Значит, Гелажюс призывал свергнуть национальное правительство и осуществить большевизм. Не нужно доказывать, господа судьи, что этот агитатор — наш государственный враг, — он снова указал на Гелажюса. — Я прошу покарать его по всей строгости закона.

Прокурор сел и вытер платком лоб.

Председатель, подумав, обратился к Гелажюсу.

Вам предоставляется последнее слово.

Гелажюсу стало жутко. Последнее слово… В огромном пустом зале только трое охранников. Что же здесь говорить? К чему? Ведь они для того и народ выгнали, чтобы никто не узнал правды.

— Ничего не имеете сказать? — спросил председатель.

Гелажюс выпрямился. Как это — не имеете ничего сказать. Не говорить, а кричать надо, кричать о такой несправедливости!

— Ничего страшного я не сделал, — сказал Гелажюс. — Ну, прочел вслух письмо, так что ж из этого? Разве я виноват, что там, — он кивнул головой на восток, — что там нет безработных, а у нас они есть… Думаете, господа, сладко жить без работы… Моя жена…

— Говорите по существу, — резко крикнул полковник.

— …Моя жена… — пытался продолжать Гелажюс, но к горлу его подкатился жгучий комок. Пошатнувшись, он сел.

Через полчаса суд вернулся с совещания. Все офицеры стояли за столом в фуражках, опустив руки в белых перчатках на рукоятки шпаг.

— Именем Литовской республики… — начал торжественно читать председатель, — военный суд постановил приговорить Гелажюса Антанаса… — председатель поднял голову, опять блеснуло золотое пенсне на его носу, — к двенадцати годам каторжной тюрьмы. Судебные издержки взыскать с осужденного. Вещественные доказательства у-ни-что-жить.»

Опять застучали шпаги, зазвенели шпоры, и двери закрылись.

Гелажюс некоторое время был точно оглушен. Не хотелось верить, что это действительность, а не какое-то наваждение. Но на его руках уже звенели холодные наручники.

«Меня посадили за то, что я не скрывал правды от людей, — подумал он. — Но правда все же на моей стороне!» Гелажюс поднял над головой крепко сжатые кулаки, потряс ими так, что громко зазвенели наручники. Надзиратель отскочил на шаг, схватившись за револьвер.

… Кассационной жалобы Гелажюс не подал. Секретарь суда собирался направить его дело в архив. — «Вещественные доказательства уничтожить», — прочитал он в приговоре. И написал в деле: «Уничтожено, номер такой-то». Затем разорвал письмо и хотел бросить в корзину, под стол, но спохватившись, долго смотрел на листок, исписанный неровными строчками.

В комнате стояла железная печка. Секретарь открыл дверцу и бросил разорванное письмо на слабо тлеющие угли.

Листок стал чернеть, медленно сворачиваться, на мгновение показав строчку со словами: «…У нас безработных днем с огнем…» Потом вспыхнувшее пламя охватило весь листок.

Секретарь схватил кочергу и начал мешать в печке.

Так погиб этот удивительный документ, оставивший в сердцах людей то, чего нельзя сжечь никаким огнем.

1937

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 27-02-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*