Пластиковый стаканчик

Материализатор представлял собой небольшую коробку, в которой материализовались виртуальные изображения, хранящиеся в Каталоге. Как эта штука работает, никто не знал, разве что, конечно, фирма-разработчик, присвоившая себе монополию на торговлю, но там свято хранили свой патент и тайн производства не открывали. Впрочем, это никого особенно и не интересовало.

Во всяком случае, их услуги обходились достаточно недорого, чтобы можно было отказаться от покупок в обычных магазинах. А со временем обычные магазины почти совсем исчезли, и купить там что-нибудь становилось все труднее и труднее. Каталог заменил все. Пользоваться им было удобно и просто, каждая вещь имела свой уникальный номер, по которому ее можно легко получить. Набираете код – и вещь ваша. Никто больше не стирал одежду, никто не смахивал пыль с мебели. Все просто-напросто дематериализовали, заменяя на чистое и непыльное, на точно такое же. Зачем утруждаться?

Можно составить список вещей, необходимых вам каждое утро, – и вы их получаете по утрам, не надо даже нажимать кнопку. Все просто. Просыпаешься, а на столе – чистая посуда, в ванной – свежие салфетки, а в шкафу – выглаженное платье. Надо только поставить по материализатору в каждую комнату – и все проблемы решены. Те, кто победнее, конечно, обходились одним и вечно жаловались: всего один прибор на целую квартиру – это же так неудобно! Черт его знает, как здесь теперь жить.

В ожидании лифта я положил один чемодан на другой и сел сверху.

– Правильно делаешь, – заметил мне Кир, небрежно прислонясь к стенке. – Пока эта чертова коробка сюда приползет, мы с тобой состариться успеем.

Хотя Кир познакомился со мной пару часов назад, он уже вел себя так, словно мы с ним друзья как минимум, с позапрошлой жизни. Мне же, если уж быть совсем честным, его добродушные тупости порядком надоели.

Теперь я мечтал только поскорее добраться до своей новой квартиры и послать всех куда подальше. Кира в первую очередь. Его я уже просто видеть не мог (бывают такие люди).

Чтобы смотреть на что-то другое, я снова обвел взглядом холл, где мы торчали уже минут десять, но ничего интересного, естественно, не увидел. Обычные ужасненькие стены старого жилого дома высотой в энное количество этажей (с которыми, кстати, еле-еле справляется единственный работающий лифт). Я молча уставился в узор пола и подумал о том, что не очень-то здесь чисто. Даже очень не очень.

Кир тихонько присвистнул и легко подтолкнул меня коленом:

– Ты посмотри, что за ляля пришла. Как раз для тебя.

– Да ну, – удивился я (обычно Кир требует ответов на свои реплики).

Девочка, впрочем, меня действительно заинтересовала. Пока она регистрировалась у дежурной, я ее хорошо рассмотрел, а уж посмотреть было на что, можете мне поверить. Сама она – довольно обычная, с непонятного цвета волосами и жутко накрашенными глазами. Но то, что было на ней надето, обычным назвать не осмелился бы никто, включая меня. Она была в потрепанных джинсах, которые, вероятно, носила уже несколько лет, и в маечке с очаровательными разноцветными заплатками в стиле ренессанс постмодернизма. Кроме того, на груди у нее красовалась прямо- таки умилительная в своей простоте душевной вышивка, скромно гласившая:

«Fuck me, please». Следом за ней вошел парень, тоже лет шестнадцати, как и она, и тут же я окончательно понял, что эту девочку привело сюда не что иное, как судьба: он нес ее чемоданы.

– Ты это тоже видишь? – шепотом спросил я Кира, и, честное слово, это было совсем не смешно. Я действительно сомневался в том, что в эту минуту можно доверять глазам.

– Ну конечно вижу, идиот ты несчастный, – успокоил меня Кир.

Остальные, несомненно, рассматривали бедняжку с ничуть не меньшим вниманием, чем мы. К тому же, для них это было уже второе чудо за последние полчаса (первым чудом был я). Полная женщина, которая сегодня помогала дежурной, с особым вниманием рассматривала странную маечку.

– Вы случайно не помните, в каком разделе Каталога можно найти вашу кофточку? – спросила она наконец, с алчной надеждой глядя на девочку.

– Иди ты *** и ***, ***, *** *** ***, – ответила та, доброжелательно улыбаясь.

Все обалдели. Кир не сдержался и опять присвистнул, на этот раз значительно громче. Любопытная модница шокировалась и ушла, оскорбленно тряся подбородками, а дежурная опустила глаза и быстрее зашелестела бланками.

– Она что, взбесилась? – Кир был явно удивлен. – А с виду такая кисочка…

– Она, скорей всего, далеко не подарок, – заметил я. – Но та выдра могла бы и догадаться, что раз девушка с чемоданами, значит, на ней ручная работа.

– На ней что? – у Кира просто челюсть отпала.

– Ручная работа, – повторил я медленно, чтобы ему было понятно.

– Ты что, издеваешься?

– Но не все же одеваются по Каталогу, – пояснил я.

– Да в общем-то как раз все, знаешь ли, – улыбнулся Кир. – Так что лучше цепляй ее.

Я придерживался того же мнения, но на всякий случай решил воздержаться от комментариев. Тем временем все формальности были улажены и «кисочка» направилась к лифту.

– Не очень-то ты вежлива со старшими, – сказал я, внимательно глядя ей в глаза.

Несомненно, это не самое умное, что я мог сказать, поскольку сам был старше ее лет этак на восемь. Она уже открыла свой чудный ротик, чтобы сообщить мне известный адрес, как вдруг увидела, на чем я сижу. Это заставило ее промолчать и посмотреть на меня с опаской и интересом.

– Это мои, – я улыбнулся и подмигнул ей. – Я теперь живу в тысяча двести девятой, ты заходи, поболтаем.

– Оставь девушку в покое, – прорычал ее парень, угрожающе глядя на меня исподлобья.

Такая милая наглость меня слегка удивила, но я подумал, что, в конце концов, это ее дело: позволять кому-то решать за себя или нет. Она, вероятно, считала все же, что нет, – во всяком случае отвела этого нахала к окну рядом с чахлой пальмой и долго вполголоса что-то говорила. В итоге отдала ему ключи, еще раз бросила на меня испуганный взгляд и ушла, громыхнув дверями.

– Стерва, – сказал Кир.

– Супер, – сказал я.

Деться-то ей, по идее, некуда. Если за свои двадцать пять лет я еще ни разу не держал за руку девушку, которая не считала бы меня глубоко больным человеком, то уж на нее-то такое счастье и подавно не сваливалось. Она придет, это вопрос времени.

– Поверить в это не могу, неужели и правда лифт приехал, – изумился Кир.

– Я и сам не могу в это поверить, – согласился я.

Правда, я имел в виду совсем не лифт.

Ремонт был уже сделан, и мои вещи смотрелись удивительно домашне в пустых чистых стенах квартиры. Сегодня мне должны были привезти мебель. Я чувствовал себя почти счастливым и почти не усталым. Стоило мне подумать о том, как же хорошо побыть хоть немного одному, как ко мне постучали. Это был Кир (по-видимому, мне теперь не удастся от него избавиться до конца дней моих).

– Да, шикарная у тебя квартирка, – подытожил он, пройдясь по комнатам. – Только вот мебели что-то маловато. Если хочешь, могу тебе притащить материализатор из моей комнаты, мне пока не нужен.

– А мне вообще не нужен. Моя мебель приедет в грузовике.

Этот факт заинтересовал Кира настолько, что он даже перестал пялиться в окно.

– Может, ты и шторки с собой захватил? – осведомился он.

– Конечно, – ответил я. – Без шторок никак.

Кир посмотрел на меня с уважением, как на какой-то редкий экземпляр породы.

– Но ты – не антиквар, – уточнил он.

– Я не антиквар, – подтвердил я. – Скорее антиквариат.

– Вообще, я что-то, кажется, слышал про таких людей, но как- то не особенно верил.

– Да ну, – сказал я.

У меня не было ни малейшего желания посвящать Кира в какие-либо подробности моих взглядов на мир и на материализаторы в частности, зато Кир такое желание явно испытывал.. И поскольку в квартире без мебели делать особенно нечего, несмотря на все мои протесты, мы пошли к Киру посмотреть его комнату.

Комната эта была обставлена довольно безвкусно, в кричащих цветах от голубого до уродливо-оранжевого, и если бы мне вдруг предложили жить в таком кошмаре, то я без колебаний выбрал бы жизнь на улице.

– Ну как тебе? – спросил Кир, опрокидываясь на ядовито-малиновый диван.

– Убийственно, – сказал я, устраиваясь в зеленом кресле.

Все вещи, начиная от письменного стола и заканчивая полотенцами в ванной, были совершенно новыми, как, впрочем, и следовало ожидать: с тех пор, как в наш мир пришли Каталоги и материализаторы, старые вещи просто перестали существовать.

Глядя на это все, поневоле задумаешься. Меня всегда пугало, что вещи слишком покорны. Они ни в чем не противостоят нам – и это опасно. Человек всегда столкнет другого человека со своим эгоизмом и своими интересами, а вещи так не делают. Они поощряют наш произвол. И сегодня мы пришли к тому, что можем, наконец сказать: пассивность вещей испортила нас окончательно.

Вещи нужны нам, они помогают жить. Но вместе с тем они слишком скромны и молчаливы, чтобы напоминать, а мы настолько неблагодарны, что забываем и свято верим в одно: вещи мешают нам жить. И отсюда начинается самая великая гонка человечества – гонка за комфортом. Комфорт становится для нас всем. Первоначально подразумевалось, что жить нам мешает природа в виде дождя и ветра, теперь все свелось к мысли о враждебности вещей. За вещами надо ухаживать – этот факт кажется нам непревзойденной наглостью.

Стиральная и посудомоечная машины произошли единственно от нашего нежелания ухаживать за вещами. Но наш эгоизм пошел еще дальше. Одежда из немнущихся тканей, бесшумные пылесосы – все говорит об отчаянных попытках вещей стать как можно незаметней и доставлять нам как можно меньше хлопот. Вещь боится лишний раз привлечь к себе внимание, словно опасается, что от нее избавятся, потому что она слишком мешает жить. А мы не боимся вещей. Бритвы давно уже стали безопасными, одноразовая посуда ничем не может нас заразить, мы не боимся – а значит, не уважаем. И уж тем более не любим. А надо бы.

Но хуже всего то, что мы не замечаем, насколько все рядом, не замечаем того, что мы создаем вещи, вещи определяют наш мир, а мир моделирует нас. Мы забыли, мы стали неосторожны. В этом смысле мы очень развращены. И первой ласточкой был, несомненно, пластиковый стаканчик.

– Ну так вот, – продолжал Кир, – я ей и говорю: а почему бы тебе не найти кого-нибудь другого? Нет, что ты, деточка, ты мне совсем не надоела, но понимаешь ведь, какое тут дело: вчера он ко мне пришел вот так запросто, как ты сейчас, и сказал, что…

Да, действительно. Очень уж просто и беззаботно живут люди, и никто не хочет думать о том, куда мы теперь катимся. Пластиковый стаканчик…

Что ж, он стал наживкой, которую мы с радостью заглотили и ничего не заметили. И та минута, когда неизвестные губы впервые прикоснулись к его тонкой кожице и не сказали потом, что так нельзя и так плохо, – страшная минута. В эту минуту человечество впервые подсело на иглу.

Пластиковый стаканчик – самая жалкая из всех вещей. Он одноразовый.

И это не та одноразовость, которая предписывается логикой гигиены, совсем не та. Его не используют дважды вовсе не потому, что в первый раз он был непоправимо испорчен, можно было бы довольно легко вымыть и поставить на полку. Но этого не делают. Этого не делают просто потому, что необходимость ухаживать за вещью кажется нам наглостью с ее, вещи, стороны. Нам лень себя утруждать. Для нас так удобнее. Чашка, например, не потерпела бы такого отношения; кроме того, она может еще и разбиться, а это все же событие, потому что будет шум, будут осколки, которые придется убирать, И будет даже опасность порезаться о битое стекло. А стаканчик выбрасывают просто так, не замечая. Более того: выбрасывая, их обычно комкают, трудно сказать, чего больше в этом жесте – агрессии, по привычке выплеснутой на беззащитную вещь, или желания использовать до конца, чтобы уже наверняка никто не смог нарушить его чудесную одноразовость.

После изобретения материализатора человечество вообще переселилось в одноразовый мир. И приняло это переселение с восторгом, опять же, ничего не заметив. А тем временем из вещей ушла душа. Одноразовые вещи не могут хранить в себе ни вселившихся воспоминаний, ни энергии прикасавшихся рук; и уж тем более не могут они иметь возраста или истории. Теперь вещам, менее чем когда-либо позволено иметь характер. Допустим, если кресло требует каких-то особых манипуляций для откидывания спинки или имеет наглость поскрипывать – его немедленно заменяют другим, хотя все можно уладить., просто подкрутив болт. Никогда еще люди не жили в таком комфорте, никогда еще не было им так легко и приятно потреблять.

Но не так изменился мир, как мы сами. Мы привыкли добиваться от вещей покорности, мы привыкли к комфорту. Проблема же в том, что с одними только предметами дело обстоит так легко и просто. На то, чтобы несколько раз сделать ремонт и поменять в квартире всю мебель и вообще все вещи, уходит несравнимо меньше нервов, чем на то, чтобы приучить свою кошку не гадить по утрам на коврике перед кроватью. Живое не подчиняется с такой покорностью и готовностью, как это делают убитые нами вещи. Но меньше всех желают подчиняться люди. Да и с какой бы стати люди были друг другу покорны? Все правильно. Но мы развращены. Мы не хотим понимать, насколько логично и естественно все, что с нами происходит, и поэтому другие люди начинают нас раздражать, мы все чаще и чаще ловим себя на мысли, что как бы хорошо было взять и скомкать, как пластиковый стаканчик, вон того, того и вот этого… Нам трудно друг с другом. Вещи укрощены, они не мешают нам больше жить. Но мы хотим свободы, свободы от всего – и поэтому теперь нам мешают жить уже не дожди и не вещи, а другие люди.

Одноразовость пластикового стаканчика еще и в том, что он единожды целуем. Все стаканчики одинаковы, разницы нет. И так мы сами не заметили, как начали окончательно терять любовь – последнее, что связывало нас с другими людьми. Мы сами превратились в одинаковых, мы сами стали одноразовыми, единожды целуемыми. Наш мир наполовину состоит из предметов. Мы убили их. Мы провозгласили великую истину: о вещах не стоит заботиться, вещи не стоит любить. А отсюда логически помыслив где-то в полусознательном, вывели следующее: собственно, никто не стоит моей заботы и моей любви. И это еще не самое страшное. Самое страшное впереди.

Одна моя знакомая, милая улыбчивая женщина, в течение полугода выгнала на улицу собаку, развелась с мужем и рассорилась с детьми. Она утверждала, что все они мешают ей жить до невозможности и что по-настоящему счастливой она себя почувствовала лишь тогда, когда от всех от них избавилась. Ее бывшая семья, в свою очередь, говорила, что их жена и мать сошла с ума. Но недолго моя подруга наслаждалась радостями жизни, в которой никто не мешает. Буквально через несколько месяцев она вынуждена была обратиться к врачам с одной немного странной, но очень серьезной жалобой. Ей стало мешать собственное тело.

Нет, она совсем не страдала избыточным весом, у неё все было нормально, она не болела ничем, что могло бы приносить какой-либо дискомфорт. Но тело мешало ей. (Материализаторы, видеоигры, интернет – все это отучает осознавать вещественность мира, и в конце концов вещественность тела стала неприемлемой для человека, воспитанного на благах цивилизации – все логично). Началось с того, что ее стала раздражать необходимость таскать за собой тело повсюду, где ей хотелось бы быть: нет чтобы нажать кнопку и сразу найти себя где-нибудь на вечеринке или на пляже – тело надо одеть, умыть, запихнуть в машину и привезти, да при этом еще постоянно следить, чтобы с ним ничего не случилось; морока одна: «Тело – такая утомительная и капризная вещь, вечно ей что-то надо: не еда так одежда, не сна так мыла с полотенцем – и ни минуты покоя. И какое отношение имею я, мыслящая, чувствующая и сознающая, к той неудобной коробке из мышц и нервов, в которую меня запихнули? И что я ей, коробке, должна? Ничего.»

Раздражение росло с каждым днем, и она почти совсем перестала выходить из дома: невыносимо было надевать одежду и передвигаться, просто чудовищно неуютно. Но тут началась мучительная бессонница (разве можно заснуть, когда тело такое неудобное?) и не менее мучительная депрессия (как можно жить, когда оно такое неудобное?). Потом – перепугано, лихорадочно сбрасывала все килограммы, какие только поддавались сбрасыванию. Сначала она сделалась похожей на худосочную манекенщицу, а чуть позже уже стала напоминать скорее жертву холокоста. Глядя на то, во что она превратилась, хотелось плакать. Но толку мало, наваждение не проходило. Закончилось тем, что несчастная едва могла пошевелиться: настолько противным и неудобным казалось ей собственное тело. В итоге моя подруга переселилась в больницу, с ног до головы оплетенная всякой гадостью, поддерживающей в ней жизнь. Приходить в сознание для нее стало равносильно возвращению в ад, поэтому, в конце концов, она попросила, никогда ее больше не будить. Муж и дети теперь навещают ее два раза в год (в день рождения и на Рождество), целуют бледный лоб спящей уже не красавицы – и уходят. И она такая далеко не одна.

– Ну и что ты об этом скажешь? – вопросил Кир с победоносной миной.

– Думаю, что не так уж все и весело, – сказал я, хотя слышал слово через десять.

– Ладно, согласен, не так. Но ты мне, по крайней мере, поможешь выбрать костюм сегодня к вечеру? Поскольку я никогда не могу угадать, что именно должно нравиться какому-то там мистеру, то считается, что у меня ужасный вкус.

Выбрать? Мне противна даже сама мысль: слишком пошло и бездушно. Но копание в Каталоге сделалось вещью настолько необходимой и естественной, что редко выпадал день, когда это не коснулось бы меня просто потому, что я живу среди людей.

– Вряд ли я смогу тебе помочь.

– Да сможешь, конечно, здесь ничего сложного нет, – заявил Кир и сел за компьютер, развернув монитор в мою сторону.

После этого началось обычное для электрошоппинга тупое глазение на бесконечные вереницы разнообразнейших деловых костюмов, которые, по-моему, мало чем отличались друг от друга. Но Киру так не казалось. Он воодушевленно тыкал пальцем в самые уродливые модели. Через два часа я безапелляционно заявил, что ухожу к себе, но Кир, к моему удивлению, готов был разрыдаться: настолько важной была для него эта встреча по каким-то там прослушанным мною причинам.

– Это мой последний шанс получить нормальную работу, – умолял он.

При всем своем раздражении я не смог ему отказать, тем более, что вкус у него был и правда ужасный. В конце концов мы выбрали костюм, который посмотрели самым первым. Кир надел его со скептическим выражением лица и довольно долго крутился перед зеркалом, безуспешно пытаясь внушить себе, что это действительно лучше, чем то, что нравится ему.

– Отлично, дружочек, ты мне сегодня очень поможешь, – ласково сказал он пиджаку, поглаживая лацканы. Парень явно с отклонениями.

Как и всегда в таких случаях, мне неприятно было думать о вещах. При первом же посаженном пятне костюм сразу же отправится в корзину дематериализатора, а Кир выберет себе другой или, может быть, этот же, (хотя на самом деле – такой же). Но об этом не принято говорить, об этом вообще не задумываются. Да и правда, зачем? Что еще можно сделать с вещью, после того, как в ней появится какой-то изъян? Заменить – и точка.

Помогая мне тащить по лестнице комоды и стулья, Кир явно чувствовал себя участником какой-то абсолютно идиотской игры, и его это, по-видимому, очень даже забавляло. Насколько это забавляло администрацию дома – вообще не передать. Еще бы, не каждый день увидишь такое чудачество. Теперь при себе даже кошельков никаких не носят, а я – мебель за собой таскать. Придет же в голову. Но вещи свои я люблю. А вечером она все-таки пришла.

– Добрый день, – сказала, прорисовавшись в дверном проеме. – Я Вика. А вы?

Я назвался и провел Вику в гостиную.

– Я правда очень рада, по-моему, здесь вообще нормальных людей нет. Как вы думаете? – она села в слегка потертое кресло и подняла на меня выжидающий взгляд. Я ее вполне понимал: обычно с первых пяти минут общения уже становится ясно, будут люди друзьями или нет – родство душ выявляется сразу. Неродство тоже.

– Я думаю, что все будет хорошо, – сказал я осторожно.

– А что вы для этого делаете? Я, например, рисую одежду.

– А я – живу так, как нужно, – я обвел взглядом квартиру.

Она тоже внимательно посмотрела на неновую мебель с темной обивкой, на коллажи из цветной бумаги и сухих листьев, ярко разбросанных по стенам. Ничего, что было бы создано материализатором. Все – настоящее, теплое и капризное. Как и положено.

– Это вещи мира, в котором умеют не только потреблять, – сказал я.

– Я вижу, – сказала она резковато. – Но как же быть с остальным миром? Нельзя так оставить.

Я почувствовал себя как на экзамене. В самом деле, когда все началось, ее еще не было на свете. А я был. И теперь она спрашивает меня, что я сделал для того, чтобы не допустить этого. Но я действительно не сидел сложа руки.

– Несколько лет назад несогласных было намного больше. Но СМИ слишком много зарабатывали на рекламе материализаторов, люди были слишком глухи, а правительство – слишком равнодушно. Мы ничего не смогли сделать. Сначала стали селиться отдельно, своими улицами; протестовали и устраивали митинги, а потом – растворились. Легко бороться с какой-то партией или течением, гораздо труднее справиться с собственным стремлением к комфорту. Почти все из тех, что были категорически против, постепенно купили себе эти штуки, а значит – сдались. Это ведь правда очень удобно, – на самом деле мне было ужасно стыдно за моих бывших друзей.

– Люди не выносят друг друга, это же страшно, – сказала она невпопад, продолжая разглядывать комнату и меня заодно.

– Но вы мне тоже показались не особенно дружелюбной: там, в холле…

– Ах, это, – Вика рассмеялась. – Не обращайте внимания. Меня всегда считали девочкой с большими странностями, мне приходится защищаться. Вы только представьте себе, что сказала бы та милая женщина, если бы я попыталась ей объяснить, что ношу только ручную работу. «Ах ты, моя деточка, у тебя нигде не болит? А где твоя мама? Может быть, ты лучше поищешь квартиру в другом доме?» Я устала уже, от меня везде шарахаются, как от чумной.

Я только рассмеялся: мне это было слишком хорошо знакомо.

– Не смейтесь, лучше придумайте что-нибудь.

– Нечего здесь придумывать. Ты ведь знаешь про новую болезнь? Неприятие тела?

Она грустно кивнула.

– Вот и все. Надо только дождаться, когда больных станет больше, чтобы об этом захотели говорить. Тогда мы, конечно, сделаем все, что можно.

– Вы думаете что-то получится?

– Конечно, получится; хотя это и не будет легко. Но ждать осталось совсем недолго.

– Вы меня успокаиваете, – она улыбнулась.

– Правда? Тогда давай выпьем кофе.

– Вы ведь не пользуетесь пластиковой посудой? – спросила Вика, желая окончательно убедиться.

– Нет, – крикнул я уже из кухни. – Ни в коем случае, она же неживая.

На какую-то долю секунды я даже засомневался в том, что Вика мне вообще нужна. За свою жизнь я уже так приспособился к людям, обреченным на интеллектуальную смерть от потребительства, что перед лицом нормального творческого человека мне стало вдруг не по себе. Может, есть какой-то особый секрет для такого общения, может, нужны какие-то верные ключи и пароли, которые я забыл вместе с моей несчастной юностью, промелькнувшей в вихре потребительской революции? Или, может, я давно уже стал таким как все, но еще не заметил и не нашел еще сил признаться себе самому? Это один из самых страшных ночных кошмаров: однажды утром я просыпаюсь таким как все.

Глупости, все это глупости – так я решил, когда вернулся в комнату и снова увидел ее глаза. Там читалось, что она точно так же устала от этих людей – от ненастоящих, равнодушных, автоматически живущих среди пустоты, и точно так же готова что-то предпринимать.

– Вот, возьми, – сказал я, протягивая Вике чашку. – Только будь осторожна: это китайский фарфор, ему более трех сотен лет.

– Правда? – ее глаза засветились неподдельным восхищением. – Я буду очень осторожна.

Январь – февраль 2002

Междуречье. Альманах. Выпуск второй. Дружковка: Литературная ассоциация «Современник». Издательство «Донеччина», 2002

Добавлено: 16-11-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*