Победа

В повозке сидели двое мужчин. Крестьяне сразу узнали их. Это были парторг и заведующий земельным отделом. Они пытливо поглядывали на дома, стоявшие вдоль широкой улицы, на тянущиеся за ними сады и огороды. Казалось, они кого-то ищут. Но приехавшие только здоровались со встречавшимися им крестьянами и вопросов не задавали, — значит, сами знают, как найти нужного человека.

Лошадь шла шагом, не понукаемая ездоками. Она мотала головой, отгоняя оводов. Хлопья белой пены слетали с удил на пыльную улицу.

Прохожие оценивающим взглядом поглядывали на лошадь, словно прикидывая, хороша ли она будет в плуге. Переводили взгляд на седоков, строя догадки, по какому делу могли они приехать из волости.

Повозка свернула к дому новосёла Жакайтиса. Оставив здесь лошадь, парторг и заведующий земельным отделом неторопливо пошли по деревне, заходя то в один, то в другой дом.

Приезд нового человека всегда является в деревне событием. Скоро все уже знали, что вечером будет собрание, толковали между собой, какому вопросу оно может быть посвящено.

У Трейнисов только что окончили обедать. Сноха убирала со стола Отец и сын беседовали.

— Будет собрание, — задумчиво говорил Антанас. — Надо нам с тобой сходить, отец.

— А что мне там делать? — возразил старик, отмахиваясь рукой. — Ничего я там не пойму. Не привык я, сынок, эти самые доклады слушать. Что будет, люди потом расскажут.

— Надо пойти, — настаивал сын. — Послушаем, что люди скажут. Теперь ведь не так, как раньше — начальство приказывало, а ты выполняй. Нет, сами все обсуждаем. Сходи, отец, все-таки на людях побудешь.

— Не нужен я людям! — упрямо отвечал старый Трейнис. — Да и мне никто не нужен.

Сноха заметила приближающихся гостей.

— Идут! — встревоженно сказала она, быстро оглядев комнату — всё ли в порядке. И ушла за занавеску к ребёнку.

Старый Трейнис тоже был бы не прочь скрыться. Пусть беседует с приезжими Антанас. Но гости уже переступили через порог.

Оба Трейниса поднялись. Сын — чтобы принять гостей, отец — чтобы незаметно улизнуть.

Вошедшие поздоровались. Антанас пригласил их присесть. Старый Трейнис бочком двинулся к двери.

— Почему вы уходите? — спросил парторг, молодой, но уже с проседью, коренастый мужчина.

— Я уже тут не хозяин… — уклончиво ответил старый Трейнис. — Сын теперь хозяйничает, вот с ним и побеседуйте. А я уже свое пожил…

— Как же не хозяин? — возразил парторг. — Присаживайтесь, побеседуем.

Трейнис присел на край табуретки, словно выжидая того момента, когда можно будет подняться и уйти.

Приехавшие стали его расспрашивать — какой урожай он предполагает снять, хватит ли зерна на семью, будет ли обеспечена кормом скотина. Трейнис видел — они хорошо знают толк в крестьянских делах. Старику приходилось видеть их и раньше. Но он их сторонился, считая, что сколько ни беседуй, а хлеба больше не уродит и в чужой беде никто не поможет. Теперь он внимательно приглядывался к своим гостям. У парторга крупные черты лица, большие, сильные руки рабочего, в коротко подстриженных усах пробилась седина. Второй — высокий, худощавый. Видно, что его руки тоже привыкли к труду. В разговор почти не вмешивается, но слушает внимательно и что-то записывает в блокнот.

«Эти не на кофе да чае росли, — подумал Трейнис. — Знают, как хлеб трудовому человеку достается. Да и по рукам видно, что за люди. Это не какие-нибудь волостные писарьки, какие при Сметоне в село наезжали. Такие трудящегося человека поймут».

Он уже не чувствовал стесненности, охотно отвечал на все вопросы.

— Неважное у вас жилье, — сказал парторг.

Старый Трейнис вздохнул.

— Да, уж такое жилье… Еще отец мой его складывал. Да и то из старых бревен.

— А вы за всю свою жизнь так и не смогли построить нового дома?

— Собирался… Да только то одно помешает, то другое. А теперь уже поздно мне что-нибудь затевать.

— Нет, еще поживете в новом доме! — возразил парторг. Поднялся, добавил: — Приходите вечером на собрание. Поговорим о вашей жизни.

Старый Трейнис удивился: неужели для того созывают собрание, чтобы поговорить о нем? Да ведь раньше он жил куда хуже и то это никого не интересовало.

* * *

Весь двор Жакайтиса наполнился людьми. Они сидели на бревнах, на камнях, лежали на траве. Приехавшие из волости сидели на скамейке возле дома, беседовали с окружившими их крестьянами. Потом парторг поднялся, оглядел двор.

— Все собрались? Можно начинать?

Жакайтис неторопливо обвел взглядом своих односельчан.

— Будто бы все.

— Руйбиса нет! — раздалось из толпы.

— Обойдется и без Руйбиса! Этот табачок не по его носу! — послышалось в ответ.

Парторг провел рукой по волосам, окинув взглядом собравшихся, стал ждать, чтобы стих шум. Потом он стал говорить. Парторг рассказывал крестьянам о их жизни, о клочках земли, на которых каждый копается в одиночку.

— Такие порядки установили помещики и капиталисты, — говорил он. — Каждый старается добыть себе кусок хлеба, и никому до него нет дела. Но теперь литовские крестьяне не хотят жить по этим порядкам.

Парторг рассказывал о тракторах, комбайнах, молотилках и многих других машинах, которые приходят в Литву из других союзных советских республик. Но эти машины можно применить только при коллективной обработке земли. На отдельных клочках им делать нечего. Только в колхозе можно ввести правильный севооборот, вести хозяйство так, как требует наука.

Трейнис слушал парторга и покачивал головой. Правильно говорит парторг о крестьянской жизни. Можно подумать, что он сам всю жизнь прожил в этом селе.

Колхоз… Захотят ли односельчане стать колхозниками? Конечно, парторг говорит всё правильно. Но уж больно запугивали раньше крестьян словом «колхоз».

В прежние времена, после воскресной проповеди в костёле, ксёндз предлагал прихожанам собраться в чайной католического общества «Трезвость». Туда сходилось много крестьян из окрестных деревень. Приходили и паны с золотыми цепочками через всё брюхо. Они-то и выступали с речами. Каких только ужасов не рисовали эти ораторы! Послушать их, так можно подумать, что эти паны своими глазами все видели. Мол, все колхозники живут вместе в огромных сараях. Спят вповалку, едят из одного котла.

Сейчас Трейнис поглядывал на своих соседей. Ведь им тоже должны были запасть в память панские рассказы о колхозах, вместе с ним ходили они по приглашению ксендза в чайную.

Когда парторг окончил свое выступление, крестьяне вопросительно поглядывали друг на друга, потом стали переговариваться.

— Говорите громче, товарищи, чтобы всем было слышно, — предложил парторг.

— Так я уже и говорю, — расхрабрился Бугянис и поднялся с бревна. — Дело серьезное. Вся жизнь повернется совсем по-иному.

— Нельзя так сразу, не подумав, не обсудив, — поддержал его сосед.

— Надо раньше всё хорошо обмозговать, чтобы после не пожалеть, — продолжал Бугянис.

— Правильно, — согласился парторг. — Я думаю, что с таким серьезным делом спешить нельзя.

Трейнис удивился. Он думал, что парторг предложит сейчас всем записываться в колхоз, и раздумывал, как быть: соглашаться или нет.

— Я предлагаю выбрать сейчас несколько человек, — продолжал парторг. — Пусть они ознакомятся с уставом сельскохозяйственной артели, расскажут вам о том, как ведется хозяйство в колхозе. Пусть выяснят, кто из ваших односельчан хочет вступить в колхоз. Дело это исключительно добровольное. Здесь не может быть никакого принуждения. Пусть каждый хорошенько обдумает — хочет он вести свое хозяйство по-старинке или вступить в колхоз, жить по-новому. Согласны выбрать таких людей?

— Конечно, согласны!

— Надо выбрать!

— А как же!

Возгласы неслись со всех сторон. Речь парторга всем понравилась. Знает он психологию крестьянина, понимает, какие сомнения мучают владельца маленького надела. Никогда не выбиться на этом наделе из нужды, вечно гнуть приходится спину на своей тощей полоске. Но, прежде чем поломать вековечные привычки, надо всё хорошо обдумать. Недаром говорится: семь раз примерь, один раз отрежь.

— Тогда намечайте кандидатов.

— Жакайтис!

— Бугянис!

— Алкснинис!

— Я бы предложил еще кандидатуру старого Трейниса, — добавил парторг.

Трейнис поднялся с камня, потом в замешательстве снова сел. Еще никогда в жизни его никуда не выбирали. Ведь он был в деревне беднейшим из бедняков. Сел, положил натруженные руки на колени, потупился, потом снова поднялся. Он подыскивал слова, чтобы отказаться. Но односельчане со всех сторон закричали:

— Правильно, правильно, Трейниса!

— Согласны!

— Забыли было!

— Самый подходящий!

Трейнис снова сел. Он был взволнован теперь еще больше — односельчане оказывали ему такое доверие!

Крестьяне дружно рукоплескали своим избранникам. Этот день был для каждого торжественным. Ведь давно уже крестьяне толковали о колхозе. Собирались небольшими группами, неторопливо беседовали, порой оживленно спорили. Но каждый думал, — пусть начинают другие, а я посмотрю. Теперь первый шаг был сделан.

— Пожелаю вам, товарищи, успеха, — сказал парторг, закрывая собрание. — Думайте, обсуждайте, налаживайте дело. Помните, что свою жизнь вы должны строить сами. Партия и правительство окажут вам помощь и поддержку. Возникнут какие-нибудь вопросы — приезжайте к нам.

Уже смеркалось, когда парторг и заведующий сельскохозяйственным отделом уехали. Крестьяне еще долго не расходились, беседовали.

— Словно камень в воду кинули, всё взбаламутили, — задумчиво проговорил один, и сразу все стали высказывать свои мысли, накопившиеся за день. Ведь на собрании выступили далеко не все, а у каждого было что сказать.

— Если к добру, то спасибо, что взбаламутили!

— А как же не к добру? Партия ничего плохого не предложит.

— Это тебе не паны.

— Так-то так… А всё же — что имеем, это мы знаем. А вот что получим, это еще…

— Не каркай, не каркай! Вспомнил, небось, что тебе в голову в чайной вбивали.

— Ну, как же. Вбили ему там в голову, что он должен всегда есть мякинный хлеб. Вот ему больше ничего и не нужно.

— Правильно парторг сказал: не так мы живем, как нам нужно.

— Да, оно так выходит: привыкли к плохому и не добивались хорошего.

— Ну и ищи себе хорошего! А что касается меня, то я лучше подожду. Деды не глупей нас были!

— Деды сохой пахали, так и я, по-твоему, должен весь век сохой пахать? А тракторы пусть другим пашут?

Поговорив, поспорив, крестьяне расходились кучками и в одиночку.

Трейнисы шли молча. Наконец, Антанас спросил:

— Ну как, отец, тебе кажется?

Старый Трейнис ответил не сразу.

— Вот что я тебе скажу, — наконец произнес он. — Всю жизнь я по грязи шлепал, как кляча по кругу. Никуда из него не выйдешь, из круга этого! Сколько ни топчешься, а всё на старом месте. А теперь будто мне говорят: да смотри же, старый Трейнис, куда надо идти! Так-то, Антанас.

Вся деревня жила событиями последних дней. Работая на полевых участках, крестьяне сходились на межах и начинали толковать о колхозе. Подойдет кто-нибудь прикурить и, смотришь, уже разговор о колхозе завязался.

Раньше после работы люди сидели по своим домам и усадьбам, словно кроты, забившиеся в норы. Теперь каждому хотелось потолковать с соседом. Сойдутся двое, глядь, подошел третий, четвертый.

Трейнис купил устав сельскохозяйственной артели и никогда с ним не расставался. Чуть возникнет спор, он вынимал из кармана тонкую книжку, надевал скрепленные нитками очки и читал по слогам:

— Все полевые участки объединяются в единый земельный массив, находящийся в коллективном пользовании членов артели. Поняли? Без межей, значит.

— Это понятно. Раз обрабатывают землю все вместе, то межи не нужны.

— А если я работаю хорошо, а другой лодырничает? Как, нам поровну зерна дадут?

— Зачем же поровну, — и Трейнис снова начинал читать соответствующее место из устава.

Крестьяне потянулись к газетам, интересовались, что пишут в них про колхозы.

Еще колхоз не был создан, каждый запахивал свой участок, но крестьяне постановили на собрании проверить, кто как пашет — ведь вся эта земля должна быть колхозным массивом.

Члены инициативной группы обходили участки. Вспашка шла хорошо. Только на участках Руйбиса и Путялиса не было видно ни души.

— Черт его не возьмет, кулака проклятого! — говорили крестьяне про Руйбиса. — У него еще на десять лет добра хватит. А не захочет совсем землю обрабатывать, что же, может нам отдать свой надел.

Путялис каждый день куда-то ездил.

Но никто не мог понять, чего же ждет Путялис.

— Куда это ты так часто ездишь?

— К доктору надо было съездить, — отвечал Путялис, глядя в сторону и переминаясь с ноги на ногу, как бы выжидая момента, чтобы скорей уйти. — Жена сыр на базар возила. Разные дела…

— Когда же ты пахать будешь?

— Успею. Может, пришлют нам эти, как их, тракторы. — На его лице появлялась хитроватая улыбка.

Приближался сев озимых. Жакайтис, Бугянис, Трейнис и Апкальнис часто беседовали о приближающемся севе.

— Если в будущем году рожь сообща сбирать будем, в общие стоги метать, так нам нельзя смотреть сквозь пальцы, как и что люди сеют, — говорил Жакайтис. — Колхоза еще нет, но готовиться к нему надо уже теперь. Недаром говорится: что посеял, то и пожнешь. Так вот, надо договориться, чтобы все сеяли побольше и отборным зерном.

— Как здесь договоришься? — Бугянис почесал затылок. — Не из общего амбара зерно. Сколько кто может, столько и посеет.

— Прав Жакайтис. Надо так сделать, чтобы было, как из одного амбара, — поддержал Апкальнис.

— Да, но как ты это сделаешь? — недоумевал Бугянис.

— А зачем же люди выбирали? — сердился Трейнис. — Не для разговоров, а для дела!

— Не понравится, что мы всюду нос суем, — стоял на своем Бугянис.

— Теперь мы учимся делать всё так, чтобы была забота об общей полосе, — доказывал Жакайтис. — Если решили жить по-новому, то надо начинать теперь. Я так понимаю.

На другой день Апкальнис и Трейнис побывали в волости и привезли оттуда несколько зерноочистительных машин.

Машины поставили в сарае у Бугяниса. Инициаторам не пришлось долго уговаривать крестьян очистить зерно. Много крестьян стояло у машин и удивлялось тому, как замечательно они работают. Отборное крупное зерно сыпалось в мешки.

Имеющие лучшее зерно без долгих размышлений и колебаний обменивались с теми, у кого зерно помельче и похуже. Ведь теперь все были заинтересованы в высоком урожае. Как-то незаметно стало исчезать понятие: это мое зерно, для посева, а это твое, здесь твой посев, а там мой.

Только участок Путялиса всё еще не был вспахан.

Уполномоченные несколько раз заходили к Путялису, но застать его никак не могли. То уехал, то еще не приехал, то вышел куда-то.

В Путялиса словно какая-то нечистая сила вселилась. Людей сторонится, всё время где-то пропадает. На свой участок не заглядывает, будто хлеб для него сам вырастет.

— Ну и черт с ним! — махнул рукой Дугянис.

— Нет, так нельзя! — запротестовал Жакайтис. — Это ведь свой брат — бедняк. Надо выяснить, какая муха его укусила. Помочь ему. Потом ведь жалеть будет.

Все согласились. Решили, что к Путялису пойдет Трейнис.

Утром Трейнис видел, как Путялис опять куда-то уехал. Сидя дома, Трейнис всё время поглядывал, не вернулся ли сосед.

Путялис приехал вечером. Трейнис, не мешкая, пошел к нему

В дверях он столкнулся с женой Путялиса. Она несла какие-то ведра. Увидев Трейниса, она отпрянула назад.

В сенях Трейнис почувствовал какой-то странный запах. Из комнаты вышел Путялис.

— А, сосед! — громко воскликнул он. — Здорово, здорово! Давно не видались. Заходи, пожалуйста.

Он взял Трейниса под руку и ввел в избу. В нос Трейнису ударил неприятный запах самогона. Взглянув на Путялиса повнимательней, Трейнис заметил, что хозяин пьян.

— А я теперь как волк — на ходу жирею! — самодовольно проговорил Путялис.

— Уж не знаю, как ты жиреешь, а только дома тебя никак не застать. — Трейнис стал сомневаться, стоит ли вести с полупьяным хозяином разговор о серьезном деле. Подумал, решил, что в другой раз, может быть, Путялиса застать не удастся. И сказал резко:

— Все поля вспаханы. Не сегодня — завтра сеять начнем. А ты что думаешь про свой участок?

Путялис самодовольно рассмеялся.

— Я уже и посеял и урожай снял! И опять посеял и опять снял. Вот так-то, сосед. И деньги в кармане есть, и на душе весело.

— Самогон гонишь? — напрямик спросил Трейнис.

Путялис ответил не сразу. Несмотря на хмель, шумевший в голове, он еще не хотел раскрываться до конца. Но все же пьяное желание похвалиться взяло верх.

— Мы теперь, сосед, один на один. Что ж, гоню. Нагоню бочонок — продам. Куда меньше хлопот, чем поле вспахивать, да урожая ждать. Тут чуть не каждый день урожай снимаешь.

— И кто это тебя надоумил таким делом заняться? — негодующе воскликнул Трейнис.

Путялис придвинулся к нему поближе.

— Руйбисом мы это дело затеяли, — хрипящим шепотом ответил он. — Не знаю только теперь, как от него избавиться. Он мне эти котлы и трубки дал. А теперь заставляет на него работать. Одна варка мне, другая ему. Сам палец о палец не ударит.

Трейнис понял, что с пьяным соседом ему не сговориться.

На следующий день к Путялису пришли Жакайтис, Алькснинис и Трейнис. Они застали только встревоженную их посещением жену Путялиса.

Сначала она уверяла, что Путялиса нет дома, потом нерешительно сказала:

— Схожу, посмотрю, может быть, он не успел еще далеко уйти. Подождите, я сейчас.

— Далеко уйти! — с возмущением повторил Трейнис, когда она вышла. — Спрятался, наверно, и гонит это проклятое варево!

Вскоре в комнату вошел Путялис. У него был заспанный вид. Под прищуренными глазами обвисли синеватые мешки. В тронутых сединой волосах запутались соломинки.

— С какими новостями пожаловали? — спросил он, позевывая.

— Спасать тебя пришли! — напрямик сказал Жакайтис. — Руйбис тебя проглотил, только ноги, пожалуй, торчат. Вот и хотим мы вытащить тебя у Руйбиса из пасти.

Путялис перевел взгляд на Трейниса, спросил хмуро:

— Разболтал, сосед?

— А ты думал, я молчать буду? — возмутился Трейнис.

— Завтра всем миром придем на твой участок и запашем! — сказал Жакайтис. — Не дадим мы тебе погибнуть! Всё зерно на самогон перегнал, а дальше как думаешь жить?

Долго еще они укоряли Путялиса. Он смотрел на пришедших осоловевшими глазами, часто моргал покрасневшими веками. Было видно, что не ожидал он такого нажима и в то же время трудно ему было стряхнуть с себя сонную одурь.

На следующее утро Путялис увидел из окна своего домика запряженных в плуги лошадей. Их погоняли с веселыми шутками Жакайтис, Трейнис, Алькснинис и другие односельчане.

Путялис обеспокоился. Он знал, что все участки, кроме его и Руйбиса, уже вспаханы. Руйбису никто землю вспахивать не станет, довольно уже на него спину гнули. Значит, уполномоченные выполнили свой план, предложили односельчанам сообща испахать участок Путялиса.

Путялис с минуту смотрел в окно, потом опрометью бросился в конюшню. Торопясь надел он на лошадей сбрую, запряг их в плуг, щелкнул кнутом.

Но всё же ему не удалось приехать в поле первым. Односельчане уже успели поделить его участок на полосы. Под лемехами плугов отваливались пласты блестящей земли. Путялис оглядывался, не зная, откуда же ему начинать вспашку.

— И Путялис на работу вышел! — послышался насмешливый возглас.

— Спасибо, сосед, что приехал на помочь!

— Уж не знаем, чем угостить такого гостя!

Путялис был огорошен всеми этими восклицаниями. Не думал он, что так получится.

— Ну, что вы меня, ребята, срамите? — пробормотал он, не решаясь поднять глаза на своих односельчан.

Вскоре весь участок был вспахан. Путялису удалось только несколько раз повернуть своих лошадей.

Поздно вечером у дома Жакайтиса остановилась телега. Послышался стук в окно. Жакайтис увидел через стекло Путялиса.

— Выйди на минутку! — позвал Путялис.

Когда Жакайтис подошел к телеге, Путялис сказал, махнув рукой в сторону дома Руйбиса.

— Рассчитался я с ним! Отвез ему все котлы и трубки и сбросил через забор. Вы больше никому не говорите, как я Руйбису на удочку попался.

Осенние работы близились к концу. На полях зазеленели первые всходы озимых.

Почти каждое воскресенье крестьяне собирались и толковали о колхозе.

— Бывает так — хочется каши с маслом, а получится горчица, — приговаривал Руйбис. — Большое дело затеяли, а вот что выйдет…

Но к его словам уже никто не прислушивался. Каждый помнил, как работал на этого кулака, как приходилось брать у него за высокие проценты хлеб до следующего урожая. Если будет колхоз, если все будут жить в достатке, Руйбису некого будет обирать. Поэтому он и поет такие песни.

В одно из воскресений на усадьбе Жакайтиса собралось особенно много народу. Пришел и Руйбис. Обросший жёсткой щетиной, в рваном полушубке, он походил на нищего, посторонний человек вряд ли бы догадался, что это самый крупный в селе кулак.

С докладом выступил Жакайтис. Он говорил о преимуществах коллективного ведения хозяйства, о правильных севооборотах, о молочной ферме.

— Электростанцию на реке построим. И свет у нас будет, и работать электричество заставим.

— И без света ложку мимо рта не пронесем! — пробурчал Руйбис.

— Ишь, филин, света испугался! — прикрикнул на него Трейнис.

Когда Жакайтис закончил свой доклад, Руйбис поднялся с пенька, на котором сидел.

— На словах это очень хорошо получается. И хлеба вдоволь, и скота полно в сараях, и читальня у нас будет, вроде как в городе. Выходит, все господами станем. Только всем придется танцовать под чужую дудку. Нет, извините, я хочу сам своим участком пользоваться!

— У нас и на деле хорошо получится. Это тебе колхоз поперек горла стоит. А мы-то знаем, как на своих наделах мучились и без хлеба сидели! — вскрикнул Трейнис.

— Постойте, Руйбис не так уж попусту говорит, — раздался голос. — Надо его послушать.

Все обернулись. Говорил Пусдешрис.

— Кто из вас жил в колхозе? — продолжал он. — Кто видел колхозные порядки? Может, оно и хорошо, а, может, и плохо. А на своем поле всяк себе хозяин.

— Ишь, какой умный, — насмешливо заметил Бугянис. — Недаром вчера был в гостях у Руйбиса, самогоном угостился.

— Вот оно что! Тогда понятно, — послышались голоса.

— Сейчас станет еще понятней! — вмешался в разговор Алькснинис. — Пусть Пусдешрис расскажет, как он на землицу Норкуса зарится. Взял старика под свою опеку и хочет его землей завладеть. Участки-то ведь рядом у них.

— Это ложь! — закричал Пусдешрис. — Да знаешь ли ты, что я за такие слова…

— Ты кулаками не размахивай. Вот бумага, которую ты ему на подпись подсовывал.

Пусдешрис опешил. Он думал, что, кроме него и Норкуса, никто не знает о готовившейся сделке.

Вокруг раздался дружный смех. Пусдешрис поспешил сесть.

— За чужой счет хотел нажиться! — заключил Жакайтис. — Поэтому ему колхоз не по душе. Теперь у них с Руйбисом одна компания.

— Если человек против колхоза идет, значит, у него совесть не чиста, — поддержал его Бугянис.

— Давайте решим, когда заявления будем подавать, — предложи Жакайтис. — Все обдумали, обсудили, пора и за дело браться.

Крестьяне стали переглядываться, словно спрашивая друг у друга совета.

— Подождем, посмотрим, как другие, — несмело предложил кто-то из толпы.

— А зачем на других смотреть? — запротестовал Трейнис. — Пусть лучше на нас смотрят. Не всегда же нам в хвосте плестись.

Наконец решили написать заявления к следующему воскресенью.

Когда крестьяне уже стали расходиться, к Жакайтису подошел Руйбис.

— Если я не пойду в колхоз, что мне будет? — спросил он, глядя в сторону.

Жакайтис усмехнулся.

— Все обдумываешь, идти ли тебе в колхоз?

— Почему же не подумать? — возразил Руйбис. — Дело серьезное, надо и подумать.

— А ты не подумал о том, что, может быть, мы тебя и не примем?

Обступившие их крестьяне с интересом прислушивались к разговору.

Руйбис растерялся. Он никак не ожидал такого ответа.

— Почему же меня не принять? Я такой же пахарь, как и все.

— Чужими руками ты пахал! — не выдержал Трейнис.

— Мы так думаем, — продолжал Жакайтис. — Не каждого надо в колхоз принимать. Только достойных зовем, таких же трудовых крестьян, как мы. Взять тебя. Кого ты раньше к себе в дом звал? Уездного начальника, ксендза, прокурора, начальника полиции. Они были тебе равны. А нам ты не ровня. Ты привык на чужом хребте ездить. А мы всю жизнь своим трудом кормились. Так-то, Руйбис, ты уж себя зря размышлениями не расстраивай!

Руйбис не спешил уходить. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел в землю. Его лицо отразило и злобу, и растерянность.

— Так, значит… — протянул он. — Раньше все к Руйбису за хлебом шли, всех выручал. А теперь я уже никому не нужен.

— Твою помощь мы хорошо помним! — вмешался в разговор Путялис. — Вся деревня у тебя в кабале была.

Руйбис притворился, будто не слышал этих слов.

— Как же со мной теперь будет? — спросил он Жакайтиса.

— Живи, как сам знаешь. Нам с тобой не по дороге. Выделим тебе участок за пределами колхоза, чтобы ты у нас под ногами не путался.

Жакайтис отвернулся.

— Где ты будешь, там и гниль заведется, — добавил Путялис. — Потому что сам-то ты гнилой.

— Выбрал горчицу и лижет ее, — послышался из толпы чей-то насмешливый голос. — А уж каша с маслом, видно нам достанется!

Руйбис остался один. Только несколько поодаль от него стоял Пусдешрис, который слышал весь этот разговор. Оба они понимали, что не свернуть им крестьян с намеченного ими пути. Рушатся все кулацкие расчеты и планы.

Мимо них прошел старый Трейнис.

— Не хочу ждать до воскресенья! — говорил он возбужденно. — Завтра же напишу заявление!

Несколько голосов поддержали его.

Усадьба Жакайтиса постепенно пустела. Двинулся и Руйбис. Он шёл медленно, глядя в землю. Его душила злоба, он всё еще не мог поверить, что разом порвались те сети, которыми он столько лет оплетал деревню.

1950

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 09-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*