Под Светлый праздник

(Картинки прошлого).

I.

Страстная неделя, бывало, угомоняла даже нас, детей. Мы говели, ходили в церковь, следили за собою, как бы не нагрешить, и беспрестанно впадали все в новые и новые грехи.

Володя споткнется или подавится за завтраком, — я со смеху давлюсь.

— Вот ты… смеешься, — ты, значит, согрешил, — укоряет меня Володя.

— А ты осудил меня, — это тоже грех… — защищаюсь я.

— А ты подметил, — вот уж и грех…

— Ну, будет, — этак вы запутаетесь в грехах, — смеясь, останавливал нас папа.

Во всем доме господствует запах жареного постного масла, ладана и копоти лампадок.

Бабушка молится целые дни; все ходят серьезные, сосредоточенные, — ни к кому ни притронься. Вообще творится что-то необычайное, не так, как всегда.

— Володя, давай в дурачки сыграем… — предлагаю я.

— Теперь нельзя… — серьезничает Володя.

— Ну, вот, — опять!..

Побежишь к Кирьянычу, в конюшню.

— Кирьяныч расскажи, как тебя домовой душил…

— Что ты, родимый, — этакое ли теперь время. В церковь теперь — в самый раз.

Бегу домой, достаю любимую книгу о «Степке растрепке», — откуда ни возьмись наша экономка…

— Этакие дни, а вы Бог знает, что читаете?..

— Авдотья Гурьяновна, а как же папа газеты читает?..

— Ну, то папа, а то вы…

Господи! И все нападают на меня, все хотят связать меня по рукам и ногам…

 

II.

Одеваюсь и бегу по березовому проспекту к церкви, а оттуда к домику, нашего причетника Харлампия Никитича… Там — двое моих друзей, дети Харлампия Никитича… Вбегаю в домик по ветхой лесенке, пробираюсь в сени и несмело приотворяю дверь. О, счастье!.. Петя и Сеня — в передней. Я делаю им знаки: идемте в палочку-выручалочку играть…

— Мама не пускает, — шепчут они…

— Кто там бормочет? — слышится из соседней комнаты строгий голос причетницы.

И мы мгновенно замираем…

— Кто там, Петя? — повторяется оклик.

— Александр Александрович, барчук, в гости зашли…

— В гости… Какие там гости?.. Такие ли дни теперь, чтобы по гостям шататься…

И тут — то же!.. Господи, вот уж не везет-то мне!..

Но причетнице все-таки не хочется обидеть меня, — она выходит ко мне и протягивает руку.

— Здравствуйте. Пожалуйте к нам в горницу…

Я робко вхожу, но беспрестанно оглядываясь назад.

— Дела много, а у меня сердце неспокойно.

— А что?.. — спрашиваю я.

— Да что, — огорчил нас с отцом старший сын, Николай; сколотились мы, — послали ему пять рублей, чтобы приехал нас повидать из городу. Куда тебе!.. И глаз не кажет. Вчера ждали, нонче ждали. Теперь, верно, не приедет. Вода уж пошла… не проехать. Закрутился малый, чай, загулял с дружками-товарищами и отца, и мать — всех забыл…

И какая-то глубоко скорбная нотка резко и явственно послышалась в ее голосе…

— Ну, да Бог с ним, не хочет нас знать, и не надо. Потом спокается, да поздно уж будет.

Я видел, как была расстроена причетница, и постарался скорее убраться от нее во-свояси по-добру да по-здорову!

 

III.

Пасху у нас делали в четверг, — всегда под наблюдением бабушки. Годами выработался рецепт ее; являлся повар в белом фартуке, с огромной кастрюлей. Бабушка строго следит, чтобы он клал всего постольку, поскольку у нее записано. А мы, как мухи, около толчемся и по-своему промышляем. То цукат, то кусочек сахару, то хвостик ванили уцепишь, и рад-радехонек, как невесть какому счастью.

— Довольно ли сахару? — спрашивает мама.

— Надо попробовать…

Повар достает кусочек пасхи на лопаточку, — а у нас у всех высовываются языки.

— Ну, Степа, попробуй ты! — предлагает старшему брату.

— Довольно, бабушка, — сладко!..

— Бомбочка, дайте мне! — взмаливаюсь я.

— На вот, попробуй, да только выплюнь, — скоромное!..

Я беру в рот комочек творогу покрупнее…

Ах!.. — всхлипываю я.

— Что? Подавился?..

— Нет… бабушка… только я… ей Богу… Он сам проскочил в рот… а я и не разобрал вкуса.

— Ах, Шура, — отмахивается бабушка, — и вечно ты с шалостями!

— Бабушка, ей-Богу, кажется кисло, дайте еще…

— Уйди, уйди!..

— Крошечку, бабушка, только…

— Господи! Точно ты никогда этого не видал! Ну, на!..

Но я еще успеваю незаметно ни для кого положить в рот упавший из кастрюли комочек творогу и с полным удовлетворением ухожу во-свояси. Больше мне здесь делать нечего. Теперь — куличи. Их привозили два из Москвы, хорошо убранные, непременно с сахарным барашком наверху.

— Уж теперь барашек — мой!.. — заранее заявляю я.

Мы начинаем ходить вокруг да около куличей и сначала только нюхаем. Пахнет чудесно… Потом кто-нибудь ковырнет изюминку и отломит кусочек кулича…

Когда не позволяют чего есть, так ведь хочется.

Но бабушка натуру нашу знает хорошо, и поэтому вокруг кулича учиняется строжайший караул.

В субботу все ходят какие-то озабоченные, сосредоточенные. Вечером рано пьют чай и ложатся отдохнуть перед заутреней. Но мне до сна, нет никакого дела… Кирьяныч приходил на кухню за свечами для иллюминации церкви, и я увязываюсь тайком с ним. Мы отправляемся к церкви. Темно кругом. У паперти — куча ребятишек и Харлампий Никитич, — а рядом с ним — тот, кого они дождаться не могли, — сын Коля.

— Коля! — кричу я.

— А, здравствуй! — радушно откликается он.

Харлампий Никитич ухмыляется во весь рот.

— Ась! Какой сынишка-то у меня? А?.. Можете себе этакое вообразить, — я ему пятерку посылаю на проезд, а он ухитряется все двадцать верст пешком отломать и пятерку нам с матерью в презент приносит: — Это, — говорит, — вам к празднику пригодится!.. А? Ведь, можно сказать, герой. Весь измок, иззяб, а пришел пешком. Вот это сила воли, — весь в меня. Да!..

Я сам с чувством глубокого уважения начинаю смотреть на Колю и должен сознаться, что я бы так героически не поступил, — не отказал бы себе в удовольствии прокатиться по такой слякоти…

 

IV.

В одиннадцать часов в доме поднимается невообразимая суматоха. Все торопятся, бегают, хлопают дверями; беспрестанно по коридору взад и вперед слышатся торопливо бегущие шаги.

— Воды в рукомойник налейте!.. Господи!..

— Барину новый сюртук!.. Слышите!..

— Пасхи принесли с погреба?

— Принесли-с, да грех случился. Самая большая сверху обсыпалась… Авдотья Гурьяновна пасочницей толкнула.

— Ну, делать нечего, все равно. Позовите Кирьяныча, пусть увяжет пасху и куличи и несет в церковь.

— Он уж и то в кухне дожидается…

Мы готовы и выходим на улицу. Воздух тихий, свежий. Хорошо-то как!.. Небо темное, все словно играет, переливается мерцающими звездочками… На улице суета. Не видно людей, — только тени какие-то и голоса слышны, смех…

— Лужа, лужа!.. Прыгай, что ли!.. Ну?..

— Эх, ты!.. В самый раз угодил…

— Гаврилка, чего топчешься по лужам?.. Сапожищами все обдал!.. Чего право?..

Ближе к церкви — народу больше… Огоньки мигают в окнах… Вся колоколенка словно из крохотных огоньков, воздушная, легкая такая, вырисовывается на черном фоне темной апрельской ночи… Все карнизы у церкви уставлены разноцветными шкаликами, — нарядная какая стала наша маленькая церковка!..

У ограды жизнь ключом бьет. Тени ходят, движутся, разговаривают, перекликаются. Видны сани, лошади приехавших из дальних деревень богомольцев. Лошади фыркают, звучно хрупают сено… Оживление около церкви праздничное.

А в церкви все ждут чего-то. Я знаю чего, — удара большого соборного колокола из ближайшего города С.

Батя Василий Иванович, — видно через боковую дверь, — в алтаре облачается, потом выбрасывает волосы из-под воротника ризы, причесывается, и как-то особенно нагибается, чтобы заглянуть в крошечное зеркальце; на клиросе — кучка ребятишек; это — хор; они кашляют, шмыгают носами и шепчутся о чем-то… Коля читает «жития» нараспев.

Трое карапузов, повернувшись спиной к алтарю и засунув в рот пальцы, во все глаза смотрят на всех нас, как мы раздеваемся, кладем шубы, платки на принесенные из дому стулья…

Все как-то так таинственно и жутко настроено, что невольно поддаешься общему настроенью и тоже начинаешь ждать чего-то великого, хорошего, торжественного. И сердце замирает от ожидания, и жутко-хорошо становится.

Зажигают свечи… Я немедленно же начинаю налеплять на свою свечку ряды шишечек и безмолвно радуюсь, что от ветра свечка моя быстро оплывает и по одному боку ее течет и застывает бородавчатая, уродливая восковая гугля…

Бом!.. — глухо слышится где-то, и торопливо отвечает наш колокол… По церкви проносится шорох крестящихся рук… Богоносцы двигаются с образами, хоругви стучат своими палками… Батя с крестом в руках и свечей быстро выходит из алтаря… За ним, какая-то беспорядочно колыхаясь, бестолково топчется толпа, напирая к выходу.

А колокола неумолчно гудят и гудят, и у всех как-то радостно и возбужденно горят лица, ярко освещенные сотнями огоньков.

А когда снаружи до нас доносится громкое, возбужденное пение: «Христос воскресе из мертвых», — общее радостное чувство охватывает всю молящуюся толпу, и мне тоже хочется петь, вместе со всеми присоединить свой голос к этому общему, радостному возгласу, так и рвущемуся к темному необъятному небу, на котором бледно отражается заря Светло-Христова утра…

Что сердце говорит. Рассказы и сказки для младшего возраста А. А. Федорова-Давыдова. Рисунки Р. Шнейдера и В. Спасского. Третье издание. М.: Издание А. Д. Ступина. Типо-Литография «Печатник», 1912

Добавлено: 27-02-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*