Поэт на чужбине

Срубил я ель — притон орлов любимый.
К моим ногам, стряхнув покров свой снежный,
Она легла. В глуши непроходимой.
Вдали от всех мой труд идет прилежно.

Мое чело нигде не отдыхало,
Нигде не знал я очага родного:
Мой первый дом рукой моей усталой
Создастся здесь, у моря мне чужого.

Он будет прост: траву я собираю
С высоких скал и конопачу щели;
Кору и мох с стропил я не срываю
И топором гремлю среди ущелий.

В сухой траве чуть слышен шорох странный —
О, дух лесов, храни мой дом пустынный,
Чтоб не снесли его ни ураганы,
Ни молнии, ни снежные лавины,

Чтоб он стоял, весь солнцем озаренный,
Чтоб он не пал от вражьих нападений
И не исчез, как снегом занесенный,
След от копыт промчавшихся оленей.

———

Да, хороша такая мастерская!
Кусты блестят, на ветвях бриллианты,
Весь лес горит, в лучах зари сверкая,
И каждая в нем ель — копье гиганта.

Касаются небес лазурных горы;
Живут в своем безмолвии долины;
Там у реки спешит достроить норы
Работник-бобр у снеговой плотины.

В густых ветвях мелькает рог красивый;
Чтоб снег лизнуть, бизон сгибает спину;
Кричит косач и слышно, как пугливо
Идет олень, хрустя, через лощину.

Выходит рысь отважно для охоты.
Несется лось… Как грудь свободно дышит!
И в глубине души, среди работы,
Созрела песнь, — но кто-ж ее услышит?

———

В леса, в леса! Повеяло весною.
Сбегает снег растаявший ручьями,
И крокодил с чешуйчатой спиною
Спит на песке под теплыми лучами.

И всплески рыб, и птичье щебетанье!
Весь в почках лес; травой он прорастает,
И с высоты, где слышно воркованье,
Чистки цветов к ногам моим роняет.

За самкою олень идет полями,
Глухарь в ветвях свой гребень прочищает
И диких пчел царица над кустами
Со свитою своей перелетает.

Не капнет-ли и мне хоть капля меда?
Скорее в лес! Среди благоуханий
Вольней дышать… И я к тебе, природа,
Иду, как царь, со свитою мечтаний.

По вечерам я направляюсь в горы:
В душе любви и ненависти муки,
У ног лежат гигантские озера —
И льются с уст невольно песен звуки.

Минувших дней напевы дорогие,
В кругу друзей звучавшие, бывало,
Я вас занес сюда, в леса чужие,
Где наша речь покоя не смущала.

Проснулись гор незыблемые кручи,
Откликнулась в ущельях скал природа,
Зашелестел верхами лес дремучий
В ответ на песнь любимую народа.

Приподняли рога свои олени,
Когда до них дошли с скалы высокой
Мелодии могучих вдохновений,
Мелодии певцов страны далекой.

В чужом краю родимых песен пенье
Терзало грудь, — но пел я, полный муки,
Второй Орфей, — и если не каменья,
То диких змей будили эти звуки.

———

Сегодня в ночь я видел в сновиденье
Родимый край и все, что сердцу свято;
Я вновь бродил в лесу под тою тенью,
Где я хотел и умереть когда-то.

Друзей живых и мертвых привиденья
Пришли ко мне. — «Да замолчат упреки
За мой побег!» — Но вдруг прикосновенье
Холодных рук прервало сон глубокий.

Меня будил мой спутник по охоте:
«Ты крепко спал! Бизонов мы травили
Среди лесов. Вставай скорей к работе!
За Винипег от нас они уплыли!»

———

Чуть брезжил день; туманами покрыта
Была река, когда, начав охоту,
Мы мчались в путь и конские копыта
Будили лес, спугнув его дремоту.

Промчалась лось, за него вслед пугливо
В густых кустах другие замелькали, —
Мы лошадей сдержали торопливо
И двадцать пуль по лесу просвистали.

Но ни один ветвистый рог пред нами
Не задрожал под пулею постылой:
Враги смелей тряхнули головами
И ринулись вперед с двойною силой.

Они, как вихрь, мгновенно прошумели,
Но говорил нам ясно след кровавый,
Что хоть одна из пуль достигла цели,
Что не уйдет от рук наш враг лукавый.

Следы зверей нас завели далеко
И разошлись внезапно перед нами:
Один из них без крови вел к потоку,
Другой в крови терялся за кустами.

Вожак наш встал и обратился к свите:
«Здесь лось одна метнулась прочь от стада,
Вы вслед за ним в «долину змей» спешите,
Мне с «белым» здесь искать добычу надо».

Своих коней мы шпорили сердито,
Скорее в глушь проникнуть мы хотели:
На сучьях кровь, клочки травы изрытой
Нам помогли найти дорогу к цели.

Мне говорил мой спутник: «Если ранят
Смертельно лось и смерть к ней подступает, —
От табуна сейчас она отпрянет.
Несется в глушь одна и издыхает.

«В тени дерев с широкими ветвями,
В ущельях скал, на мхе у их подножий,
Где никогда не блещет день лучами,
Предсмертное она находить ложе.

«Взгляни наверх: над елью коршун реет:
Он привлечен добычею желанной
И прежде нас добраться он успеет
Туда, где лось упала бездыханной».

Дикарь был прав: враг был смертельно ранен,
Погас огонь его живого взгляда
И труп его костистый бездыханен
Лежал вдали от дружеского стада.

В лесную глушь, которая не знала
Ни топора, ни солнца, в запустенье
Укрылся зверь — и эта глушь внимала
Одна его предсмертному хрипенью.

Товарища восторженные звуки
Я услыхал и стало мне так больно:
Я вспомнил вдруг про собственные муки:
Здесь пала лось — здесь плакал я невольно.

———

Я позабыт давно у вас, родные,
Еще к борьбе в далеком этом мире
Готовлюсь я, а там бойцы иные
Уже давно гарцуют на турнире.

И снится мне: их лошади несутся
И шлемы их под перьями сверкают;
Вот и мечей удары раздаются, —
Там в рыцари кого-то посвящают.

Отрекся я от рыцарства былого,
Но и теперь, припомнив лат сверканье
И звуки шпор, я бросился-бы снова.
Как в старину, на поле состязания.

Еще мой меч здесь ржавчина не съела;
Я стал владеть искусней им с годами
И был-бы рад пустить его я в дело
И силою померяться с врагами.

Я отточил его в уединеньи.
Я с песнями пойду на бой желанный —
На бой идей, — пусть шлет мне враг к сраженью
На корабле попутном вызов бранный.

Ну, рыцари, я жду турниров ваших
И, верьте мне, заставит старый воин
Вас высказать: «Да точно, копий наших
Томагаук его вполне достоин».

———

За вожаком своим неторопливо
Плелись мы вброд, когда вдали пред нами,
На вороном коне с косматой гривой,
Мелькнул ездок, взлелеянный степями.

Казалось, он был выбит из гранита.
Весь в голубом с пурпурной бахромою.
В цветном платке, он ехал сановито,
С копьем в руке, знакомою тропою.

Он на лету окинул нас глазами,
И тщетно я манил его рукою,
Напрасно звал: пришпорил он ногами
Сильней коня и пролетел стрелою.

Из-под копыт коня с прибрежной крути
Со звоном вниз посыпались каменья…
Да, сын степей, свободный и могучий,
Сегодня-ж ждет тебя отдохновенье.

С женой, с детьми так сладко увидаться:
Погладит сын коня по шее влажной,
Проговорит, «позволь мне покататься»,
И за узду ухватится отважно.

Своей жене под кровлею родною
Расскажешь ты как жизнь идет далеко,
Про подвиги, свершенные тобою,
И, может быть, о встрече у потока.

Ты добрался до своего порога.
Мне след копыт в траве легко заметить…
И приведет к жилищу та дорога,—
Но некому меня там с лаской встретить.

———

На солнышке я греюсь в час заката,
Лес шелестит вокруг меня ветвями, —
А ты, мой друг, в роскошные палаты
Идешь теперь: весь зал блестит огнями,

И рой гостей вокруг тебя толпится
И, красотой твоею обольщенный,
Готов он пасть к ногам твоим, царица,
Из-за одной улыбки благосклонной.

О, подари меня своим приветом,
Пусть он дойдет в мое уединенье,
Пусть образ твой возникнет пред поэтом,
Хотя-бы он и не принес спасенья.

Я помню дни: сидишь ты перед нами
За арфою; все, слушая, немеют…
Твой взор горит и локоны волнами
За струнами блестящими темнеют.

Вот голос твой. И страстный, и глубокий,
Он пышный зал наполнил песнью жгучей…
Чу, ветерок рыдает одинокий
И сходят мрак и ночь на лес дремучий.

———

Один, один! — и здесь я ждал спасенья?
Один, один! — так вот в чем мир природы?
Один, один! — хотя-б одно творенье,
Способное понять мои невзгоды!

Я говорил, не соразмерив силы:
«Прочь, прочь от тех, кем был я встречен с злобой!
Забуду их и что мне свет постылый,
Когда в себе я создал мир особый?»

И год один сломил мой дух кичливый!
Взор омрачен, на сердце скорбь. О, Боже,
Как я плачусь за дерзкие порывы:
Здесь нет вражды, но и любви нет тоже.

Один, один! — и здесь я ждал спасенья?
Один, один! — так вот в чем мир природы?
Один, один! — хотя-б одно творенье,
Способное понять мои невзгоды!

———

Перед огнем вечерним на свободе
Сидит кружок индейцев молчаливый,
Но вдруг один — должно быть, старший в роде —
Заговорил и мрачно и тоскливо:

«Да будет мир над тем, кого в могиле
Зарыли мы в том месте, где с саванной
Граничит лес. Еще не заходили
Подобные из белых в наши страны.

«Он, на своих собратов непохожий,
Жил здесь и мы ценить его умели,
Когда он шел с толпою краснокожей,
Как светлый сноп маиса между елей,

«Был странен он. Порою молчаливо
Под деревом вставал он на охоте
И вдруг, наш крик заслышав, торопливо
Шел наугад, как будто-бы в дремоте.

«Порой один стоял он у потока,
И сквозь кусты собратья замечали,
Что говорит он что-то одиноко,
Но чуждых слов они не понимали.

«Да, те слова не понимались нами,
Но тешил нас их звук размером странным.
И мнилось нам, что ровными шагами
Идут войска по вымерзшим полянам.

«Не одного из слов не понимая.
Любили мы их музыку живую,
Так щит гремит, но сучьям ударяя,
Когда он к ним привешан в бурю злую.

«Порою вдруг он умолкал пред нами
И, увидав, что речь нам непонятна,
Он закрывал лицо свое руками
И тихо шел в домишко свой обратно.

«Мир, мир ему! К востоку над могилой
Построим мы шалаш здесь одинокий,
В предсмертный час его желанье было
Взглянуть хоть раз на этот край далекий».

Из Фрейлиграта

Сочинения А. Михайлова. Том VI. СПб.: Издание А. И. Бортневского. Типография П. П. Меркульева, 1875

Добавлено: 21-11-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*