Поезд идет

І.

Сильно занемог стрелочник Алексеич. До последнего дня перемогался, все силы напрягал, чтобы не слечь в постель, — да осилила болезнь его. Прилег, было, от слабости отдохнуть немного — и забылся… Стала Анюта его будить к ужину.

— Тятя, а, тятька, вставай!.. — не откликается старик. Жутко стало Анюте; страх охватил ее, больно сжалось сердце, и слезы подступили к горлу.

А уж ночь стояла на дворе; метель подымалась сильная. Словно предостерегая ее отчего-то, сердито завывал ветер в трубе и с шумом ударял мерзлым снегом в стекло; и чудилось тогда, что кто-то стучит под окном.

— Тятя, а, тятя!.. вставай!.. — кличет Анюта, — почтовый скоро пойдет… вставай!..

Стрелочник Алексеич с трудом приподнял голову, мутными глазами посмотрел на Анюту, но не узнал ее.

— Город… во… тут… кваску!.. — прошептал он, откинулся назад… и забылся.

Маленькие часы с почерневшей гирей, с розаном на циферблате, прошипели семь ударов.

— Через полчаса — почтовый пойдет. Анюта достала фонарь, обула валенки, надела полушубок, обвязала платком голову и села в ожидании около скамейки, где лежал Алексеич.

«Что делать-то, мамыньки мои, — раздумывала девочка, — расхворается, знать, тятька… Разве к Григорию Ильичу сбегать ужо, как почтовка пройдет?..»

Это ее несколько успокоило…

Стрелки на часах стали отклоняться вбок от цифры ХІІ… Анюта захватила фонарик, метлу и вышла в сени. Лохматый Шарик — стрелою вылетел перед нею. Она плотно притворила дверь за собою и вышла на двор. Разом ее охватило холодом и засыпало мерзлым, колючим снегом сверху и сбоку, точно только ее и ждала метель, притаившись за углом.

Прикрывая полою полушубка фонарь, она пошла к полотну; спустила шлагбаум на переезде, прошла вдоль по полотну в ту и другую сторону, потом вернулась к переезду и прислонилась к столбу, в ожидании. Сердце ее пугливо колотилось, как всегда, когда она ждала поезда, но сегодня к этому волнению примешивалось еще чувство страха от сознания своего одиночества и полной беззащитности, — и едва удерживала она слезы, душившие ее… Шарик смирно сидел около нее, прижавшись к ногам.

Кругом — темно, неприютно; только миллионы снежинок, как живые, пляшут в воздухе вокруг нее в свете фонаря. А вдали тяжело носится, колыхается в воздухе точно белая пелена из снегу…

Чу!.. идет… Легкий гул слышится издали, далекий, пронзительный свист; чуть подрагивают рельсы… Сердце у Анюты бьется, чаще, тревожнее…

Три яркие огненные точки вспыхнули вдали, мелькнули и пропали, огибая ближайшую рощицу.

Вот опять зажглись три огонька и словно остановились, замерли на месте.

Неудержимо, бесстрашно идет грудью вперед могучий великан, пристально вглядываясь немигающими кровавыми глазами в непроницаемую тьму вьюжной ночи…

Ближе и ближе… Свисток. Она высоко-высоко подняла фонарь над головой…

Поезд с грохотом пронесся мимо, за ним замелькали вагоны. В освещенных окнах промелькнули человеческие фигуры… хорошо там, уютно…

Промчался поезд, последний вагон дал ей сигнал издали своим единственным глазом, Тише и тише становится вокруг… И опять Анюта одна среди ночи… На мгновенье ей стало хорошо с людьми, а теперь еще не уютнее, еще страшнее ей одной в поле…

«Беспременно надо к соседу, Григорью Ильичу идти!..» — решила Анюта, возвращаясь в сторожку…

ІІ.

Дома отец лежал в прежнем положении; но по ровному дыханию Анюта догадалась, что он заснул. Не мешкая, выбежала она на двор, заперла дверь за собой и скорым шагом пошла налево вдоль по полотну. Шарик — за ней. Трудно идти Анюте в поле. Ветер — напротив, наваливается всей тяжестью на нее, гонит назад и бросает ей в лицо мерзлый снег. Идти неровно, — под ногами — то сугроб снегу, то голые шпалы, с которых ветер сдул весь снег.

Идет Анюта, спотыкается, а у самой сердце не на месте. Ну, как отец встанет, да застудится; или еще что недоброе случится. Поскорее бы до сторожки соседа добраться!.. Да и страшно и жутко одной в поле!..

Шла она шла, запыхалась. Остановилась передохнуть и присела на полотне. «Дескать, посижу с устатку, так, самую малость, да и дальше — с Богом!..»

А сойти с рельс боязно, — ну, как заплутаешься в поле в метель! — И не заметила она, как задремала… Спит она, а сама думает, — «а ну, как поезд — мне навстречу: убегу я, или нет?..»

И чувствует Анюта, что подымается она куда-то высоко-высоко, и несет ее ветром, так осторожно несет, неведомо куда…

Только Шарик внизу, под ногами у нее прыгает, и лает, заливается, как шальной!..

ІІІ.

Девочка открыла глаза и вскрикнула: она лежала в сторожке Григорья Ильича.

— Здорово, Анютка!.. — сказал ей стрелочник Григорий, наклоняясь к ней, — Молодца! Как это ты, на ночь-то, да на метель глядя, к нам пошла? Ах, сорви голова, право!.. Чего Алексеич смотрит. Ведь, задавило бы тебя поездом. Ишь, ведь, лежит, спит на полотне; насилу углядел тебя, и то — Бог навел!..

— Дяденька, — слабо проговорила Анюта, — иди к нам скореича,  тятенька больно занемог… Глядеть на него страшно. Жуткость это меня взяла даве… Я и пошла.

— Молодца, Анютка, молодца, — бормотал Григорий Ильич. — Ладно, коли так. Пойду сейчас!..

Он поспешно стал одеваться.

А жена его возилась с Анютой, укутывая ее своим полушубком. И не помнила Анюта, как она заснула от усталости…

Рано утром открыла она глаза. Утро стояло ясное, морозное. Солнце весело било в полузанесенные снежной пылью окна…

— Ну, Анютка, — сказала Лукерья девочке, — радуйся, матка!.. Тятьке твоему полегчало… Ильич ему снадобья вчерась снес, да чайком его попоил. Полегчало сердечному… Отлегло!..

Зимние сумерки. Рассказы, сказки и стихотворения. М.: Издание типо-литография В. Рихтер, 1902

Добавлено: 31-07-2016

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*