Попка-Жако

1

Кто бывал в Москве, тот знает и Смоленский рынок.

Особенно оживлен бывает он по воскресеньям. Часов с восьми и до пяти кишмя кишит народ.

Раньше других бежит на рынок хозяйка. Простоволосая, шлепая ночными туфлями, в засаленном, мятом платье торопится она на Смоленский. Хозяйка направляется, конечно, на «продовольственный»; она потыкает пальцем мясо, пощупает масло в прозрачной бумаге, полижет сметану, поторгуется с лавочником; они поукоряют друг друга, она его — за обман, он ее — за скупость.

Вот уж бежит она обратно. Торчит на оттянутого веревочного мешка лук зеленый да хвост ржавой селедки, носом уткнувшейся в душистый край черного хлеба.

Потом придут на рынок деревенские девчонки — молочницы. только что расторговавшие молоко. Идут, неторопливые и робкие, загорелые свои лица не отрывают от палаток, потом остановятся у прилавка и долго рассматривают галантерею. А в разбежавшиеся их глаза с прилавка глядят и гребенки с стеклянными брильянтами, и брошки медные с камешками зеленоватыми да красными, и стеклянные с рубчиками пуговицы, такие голубые, что не хуже бирюзы. Подержат—подержат они брошку в почернелых толстых пальцах, поухмыляются да и отойдут, грузно ступая в пудовых своих полсапожках и толкая встречных пустыми бидонами.

Там любитель роется в разложенных на мостовой книгах, волосы спадают ему на лоб, на глазах очки, и даром, что у него штаны в заплатах, а не пожалеет он отдать копеек тридцать за грязную книжицу, в которой найдет он замысловатые греческие слова, пожалуй, никому, кроме него, и ненужные на всем обширном Смоленском.

Вот мимо него прошмыгнул мальчишка-карманник прямо по направлению к торговке с чулками. Через минуту там уж крик, суета, ругань. Бегут, ловят…

А там длинным рядом сидят «бывшие барыни»; лица у них обветрили от рыночного сиденья; а перед ними — чего-чего нет! И веера, и тарелки, и прошивки, и кружева, и туфли старые, и часы старинные. И тянется этот ряд чуть

не на версту до самого того места, где начинает на горку подыматься Новинский бульвар, полный детьми и благоухающий июньскими липами.

На самом бульваре торговли нет, зато здесь по-иному зарабатывают свой хлеб. Здесь прохаживаются цыганки. Подойдут. слегка покачивая стан в пестрых своих тряпках, блеснут белыми зубами из коричневого лица и скажут: «Погадать, что ли?»

А вот под липкой примостился и шарманщик, бледный, худой, пожилых лет человек в пожелтевшей и дырявой мягкой шляпе. Он равнодушно вертит ручку своей шарманки, и шарманка наполняет уличный воздух своими бедными и фальшивыми звуками.

На шарманке, тоже равнодушный и сонный, сидит серый попугай, Жако 1 Перейти к сноске. Хвост у него книзу, крылья сложены так, что концы заходят друг на друга, голова, с толстым и серым же клювом, опущена. Он чуть-чуть нахохлился, и от этого по всей шее встали перышки, похожие на рыбью чешую. Глаз у Жако круглый и внимательный. Грудь у Жако розовая. Его толстая, корявая, серая лапа прикреплена цепочкой к кольцу на шарманке. Иногда Жако поднимает серые свои крылья и издает пронзительный крик.

Наверное он скучает по своей стране попугайской!

Так, по крайней мере, думает Маша, которая стоит рядом с дедом.

Маше — восемь лет. Она — худенькая, голубоглазая и кудрявая. Она помогает деду, когда тот выходит с шарманкой. У каждого своя обязанность. Когда любопытный прохожий захочет узнать свою «судьбу», Жако достает клювом из

ящика билетики, на которых отпечатаны разные глупости — что с тобой случится, да сколько проживешь, да за кого замуж выйдешь или женишься. Хорошо еще, что каждому билетик сулит прожить добрых восемьдесят лет!

Маша собирает копейки и складывает деду в сумку. А дед тем временем играет и играет на равнодушной своей шарманке, пока не настанет, наконец, вечер, рынок начнет постепенно пустеть, и липы запахнут сильнее. Тогда дед взваливает на спину свой музыкальный ящик. Маша берет Жако, и уходят они вверх по Новинскому, освещенные склоняющимся, красноватым лучом солнца, — к себе, за заставу, в убогую и даже летом сырую свою каморку в подвале.

2

Бедный серый Жако! Одинокая старая птица!

Год за годом сидишь ты на шарманке, и в летнюю пыль, и в пронзительный ветер осенний, а то и в зимнюю стужу. Правда, в те крепкие морозные дни, когда у прохожих волосы и шапки седеют от инея, когда с усов звонкие свисают льдинки, когда солнце оранжевым шаром маячит в густом затуманенном небе, в такие дни Жако не берут на улицу, но ведь в злую зиму и в подвале у шарманщика бывает так холодно, и сыро, и темно! Жако зябнет и день и ночь, вяло клюет моченый горох и хлеб, предлагаемый ему Машей, хохлится, хмурится, почти не лазает по немногим предметам, составляющим обстановку шарманщика.

В каморке хозяина Жако живет на воле, но волей своей он в зимний холод и не хочет пользоваться, а все больше сидит, притаившись на ворохе старого платья или на драном ваточном одеяле на Машиной постели.

Жако уже много лет. Попугаи живут долго. Бывает, что попуган достигает и столетнего возраста. Если так, то Жако еще сравнительно молод. Ему всего лет двадцать. Но какие двадцать лет!

За эти двадцать лет Жако перевидал больше на земле, чем мы с вами увидим за всю нашу человеческую жизнь…

Жако вывелся из яйца очень далеко. Пожалуй, в самом отдаленном от нас месте на всем земном шаре.

Где же находится это место?

Оно находится в беспредельных просторах Великого, или Тихого океана, на маленьком островке со странным названием Гаваи. Островок не один: вот рядом из воды поднимается еще один, там еще, и еще, одни поменьше, другие побольше. Все вместе образуют они группу островков с лесистыми горами и вулканами, вокруг которой вода и вода на многие сотни, даже на тысячи верст. Огненные и золотые закаты отражаются в волнующемся зеркале теплых волн, благоухают по вечерам тропические цветы, пальмы длиннолистыми вершинами взмывают в ослепительное небо, а в вершинах пальм гнездятся пестрые, белые, крикливые, цепкие попугаи.

На островке живут темнокожие люди, стройные, сильные и веселые: они почти не прикрывают своего смуглого тела, ловят рыбу и черепах, лежат на циновках под тенью широколистых деревьев, молятся черным, уродливым идолам, пьют кавакава 2 Перейти к сноске и молоко кокосовых орехов.

Правда, уже много лет тому назад белые, европейцы и американцы, прознали про природные богатства чудесных океанских островков: они построили у моря свои селения, завели свои торговые склады и заводы, и превратили тихий остров в источник хищнической наживы, оттеснили местных жителей, которые не могут оказать никакого сопротивления могучему и грубому белому; теперь сюда к белым заходят океанские пароходы, сообщающие Америку с Японией и Австралией, пароходы привозят почту, увозят товары. На островах гудят телеграфные столбы, даже бегает трамвай, озаряя бананы и тропические низкие дома неожиданными вспыхиваниями своих голубоватых искр. Несколько месяцев в году на островах идут обильные дожди. Зато никогда не бывало там ни снега, ни мороза. Но и летом жара там мягкая, не мучительная, морская.

Жако воспитывался не один. Попуган почти всегда живут стаями. Днем лазают они по деревьям, держась клювом и лапами за стволы и ветви, красуясь своим ярким оперением в солнечных лучах, падающих совсем отвесно на бананы и пальмы. Деревья в тропическом лесу обвиты лианами, особыми растениями с узловатым и вьющимся стволом. Их зеленая бахрома свисает иногда до земли, до ярко-зеленой травы, до прохладных родников, до старых древесных дупл, где таятся кусты самых причудливых на свете цветов, — «орхидей».

Жако лазал по деревьям и то и дело встречал птиц и насекомых, во много раз превосходящих его красотой. Одни бабочки чего стоят в тропическом лесу! У иных крялья сияют переливной лазурью, другие, — с желтыми крыльями, такие великаны, что кажутся целыми птицами, и садятся они на такие же гигантские, яркие цветы.

Среди попугаев своего леса Жако не отличался особенно своей внешностью. Пожалуй, жадные руки белого могли бы и не коснуться его. Так и прожил бы Жако свой долгий век в обществе своих пестроперых братьев, сверкающих бабочек и ядовитых тропических змей, — но случилось иначе, и жизнь серого Жако сложилась совсем не так, как для многих попугаев его жаркой, благоуханной родины.

В один прекрасный день, — только для Жако он был далеко не прекрасный, —  охотник из белых расставил в тропическом лесу силки, насыпал туда зерен и притаился.

А проголодавшийся Жако увидел с своей пальмы насыпанные зерна, неспеша спустился вниз, поклевал, насытился, а когда хотел карабкаться обратно, почувствовал, что он во что-то попал, завяз, что его что-то держит. Не прошло минуты, как сильная рука схватила доверчивую птицу. Жако пытался сопротивляться и клювом и лапами, но человек быстро посадил Жако в парусинный мешок, где бедный попугай мог биться сколько угодно…

Так окончился для Жако первый период его жизни, жизни привольной и радостной.

Человек принес Жако в селение белых и передал его другому белому, заплатившему ему за это несколько монет.

Первым делом нового хозяина было то, что он привязал Жако за лапку.

Вскоре пришел океанский пароход, шедший в Америку, и вот Жако был погружен на него вместе со многими другими попугаями.

Остров остался в океане со своим крикливым, сырым, благоуханным лесом, со своими жаркими дождями, пропитанными солнцем, со своими тихими дикарями и дымящимися вулканами, с золотыми закатами и сладкой прохладой океанских волн, — а Жако плыл на огромном пароходе — в Америку.

Тогда Жако был еще молоденьким попугаем, оперение у него было шелковистое и гладкое, розовый цвет на груди был свежий и густой, и голос Жако раздавался звонко по просторной палубе парохода.

Прощай, мирная Океания!

Жако уехал. Его увез белый человек.

3

Представляете ли вы себе, что такое океанский пароход? Вряд ли, да представить его себе не так-то легко. Наши речные пароходы, которые ходят по Волге, кажутся нам большими, но сравнительно с океанским наш волжский пароход —

карлик. А о тех пароходах, что бегают по Москва – реке от Устинского моста к Коломне и Рязани, и говорить нечего.

Океанский пароход имеет высоту доброго пятиэтажного дома, длиной он раза в два превышает обычный большой дом, а население его — несколько тысяч человек. Одна труба имеет 15 шагов в разрезе. Нижняя часть его, — самый корпус, — черный и весь в круглых люках. Над корпусом возвышается несколько этажей, окрашенных в белый цвет, с окнами и крытыми галереями. Две громадные черные трубы изрыгают черный же дым, а две высоченные мачты служат радиотелеграфными антеннами. Когда такой стальной гигант уходит в океан, он не порывает связи с землей. Радио-приемники соедшяют его с оставшимися на берегу.

Несколько десятков лет тому назад удалявшийся в океан пароход, был, действительно, оторван от всего мира, а теперь, после того, как Попов и Маркони изобрели радио-телеграф, на пароходе уже не чувствуешь себя одиноко. Раньше на высоте мачты сидел лишь матрос, высматривавший, не покажется ли вдали желанная земля, теперь чуткий радио ловит волны, передающие по воздуху вести и из Нью-Йорка, и из Токио, и из Парижа, и из нашей Москвы.

Мощно разрезает корпус парохода соленые океанские волны, поднимает вокруг себя брызгающую пену и несет на себе целый обособленный мир.

В самом деле, чего только нет на океанском пароходе! Не десятки, а сотни кают и в самом корпусе парохода и наверху, с мягкими постелями и умывальниками, а часто и с ваннами, огромные, залитые электричеством столовые, с, длинными роскошно накрытыми столами, комнаты курительные, музыкальные, бильярдные — все, чем могут пользоваться богатые пассажиры… На палубе устроена даже площадка для лаун-тенниса.

А почта, а множество помещений для служащих, а склады для багажа, а машинное отделение, а динамо, — все есть на стальном великане! Сильное и жуткое впечатление производит он, если подплыть к его черному корпусу на небольшой лодке или даже на пароходике.

Вот такой-то гигант и увез Жако с его родины.

На третий день переезда в океане случилась буря. Когда у нас налетит ветер, неся с собой грозовую тучу, загромоздит небо черными с светлыми краями громадными облаками, обрушится на ниву беспощадным градом, зашумит бешено в лесной листве, загромыхает железной крышей, вырвет с корнем старый вяз или березу, и то нам бывает не по себе. Буря грозна и на земле. Какой же бывает ужас и какая сила, когда буря разыгрывается в открытом море, тем более

в океане, где ничто на тысячи верст не может сдержать ветра, где волны расходятся без всяких препятствий, где лишь один пароход выдерживает на себе свирепый натиск неба и воды.

Нашему Жако пришлось увидеть такую бурю. Но Жако отнесся к ней довольно спокойно. Знавал он страшные морские бури и на своем маленьком острове, —  зато, что делалось с людьми! Паника и морская болезнь владели ими. Волны поднимались вышиною с дом, — да, в этом нет преувеличения, с дом высотой подымались зеленоватые водяные холмы, ударяясь с грозным грохотом о корпус парохода, разбиваясь водопадом брызг, заливая соленым потоком всю палубу, и капитанскую будку, и черные трубы, продолжавшие уверенно изрыгать черный дым.

Наш Жако был переведен вниз, в трюм, потому что на палубе был настоящий ад. И человека, и зверя, и вещь, все снесли бы в бездну разбушевавшиеся волны и ветер! От времени до времени вспыхивали молнии, грохотал оглушительный гром. И в ответ на натиск бури стонал стальной великан, стонал мачтами, трубами и всем гигантским своим скелетом. Его черный корпус то опускался, то поднимался на водяных холмах, то накренялся набок, так что предметы, если бы они не были привязаны, попадали бы в одну минуту. Все пассажиры спрятались по своим каютам, только красноносый старый капитан не терял спокойствия и громко распоряжался матросами, наполняя приказания отборной морской руганью.

Наконец, к вечеру буря стала стихать, а ночью над пароходом было уже звездное небо. Сиял Южный Крест 3 Перейти к сноске, но пароход все еще опускался, и поднимался, и ложился на черный бок, колеблемый «мертвой зыбью» 4 Перейти к сноске.

Но Жако — птица. Что ему пароход, что ему страдания человека? Жако легко перенес океанскую бурю. Он ест плод манго 5 Перейти к сноске и кричит, растопыривая серые крылья…

4

Вот и Сан-Франциско! И города же у американцев! Они совсем не похожи ни на наши русские, ни на города всей остальной Европы. Во-первых, план… Что за скучный план у города Сан-Франциско! Не город, а шашечница. Все улицы в городе на одно лицо. Все прямые и ровные, а дома высокие-высокие. Они своими верхушками точно хотят задеть небо, их прозвали даже «небоскребами».

А какое движение! А где же лошади? Лошадей вовсе нет, — все автомобили, автобусы, железные дороги — висячие, подземные, — трамваи. Грохот стоит оглушительный. Толпа в Сан-Франциско пестрая, не столько платьями, сколько лицами: тут и белые, и черные негры и желтые китайцы, и коричневые малайцы и мулаты, и красные американские индейцы. С парохода издали еще виден стал город Сан-Франциско со своими небоскребами. Ведь есть небоскребы и в 20, и в 30, и в 40 этажей, и даже больше! А мы в Москве и Ленинграде считаем и пятиэтажный дом высоким.

В городе Сан-Франциско выгрузили попугаев, и не успели они опомниться, как уже неслись по железной дороге.

Долго ли, коротко ли ехал наш Жако в вагоне, только приехал он в другой, совсем такой же город, только еще шумней, еще больше. Этот город назывался Нью-Йорком. Оказывается, это был как раз другой край страны Америки. Если вы посмотрите на карту, то увидите, что наш попугай в поезде проехал целиком всю Америку по прямой линии.

В Нью-Йорке торговец предложил попугаев матросам на пароходе, отправлявшемся в Европу. Матросы охотно купили попугаев, зная, что втридорога перепродадут их в Европе.

Теперь Жако предстояло переплыть и другой океан, так называемый Атлантический. Это путешествие ничем не отличалось от первого, разве лишь тем, что погода была все время спокойная, и никакой бури не случилось.

Нашего Жако купил англичанин Джон.

Уж и веселый же малый был этот матрос Джон! Лицо его было такое загорелое, точно его сделали из самой доброй чемоданной кожи! Говорил он очень мало, хохотал громко. Бывало, даст попугаю свой крепкий, жесткий палец, Жако раскроет клюв, схватит его за палец, а Джон заливается. О-го-го! Yes! 6 Перейти к сноске О-го-го-го! — и другие-то матросы за Джоном хохотали.

Впрочем, шутки Джона не всегда приятны были бедному попугаю. Однажды Джон заставил Жако выпить виски 7 Перейти к сноске, и когда птица охмелела и стала нетвердо держаться на ногах, Джон хохотал до слез, точно не было веселей минуты в его матросской жизни!

А в другой раз Джону вздумалось предложить попугаю покурить; он взял свою обкуренную, заслуженную трубку и стал пускать дым прямо в нос Жако, но эта игра совсем пришлась не по вкусу птице; Жако, все время отвертывался, наконец зачихал к великому восторгу Джона и его товарищей. О-го-го, yes, го-го-го — раздалось в трюме, пропахшем табаком, потом и водкой.

Жако не полюбил своего хозяина.

5

Вот Жако и в Европе. Пароход, на котором ехал наш попугай, стоит в порту, в городе Гамбурге. Вы думаете, что один пароход стоит в гамбургском порту? Куда! Десять, тридцать, пятьдесят пароходов, да каких больших, выгружают здесь свои товары, или, наоборот, грузятся, или ожидают пассажиров, чтобы везти их далеко-далеко, в Америку, откуда только что прибыл со своим пароходом наш серый Жако. Если кинуть взор на гамбургский порт, то подумаешь, что целый лес мачт поднялся из моря; а на мачтах треплются флаги всех стран: одноцветные, пестрые, яркие, полосатые и с рисунками! То один пароход загудит, то другой. И днем и ночью на разные голоса гудит гамбургский порт.

Когда какой-нибудь пароход приходит из далекого плавания, матросы шумной ватагой выходят на берег. Приятно опять почувствовать под ногами твердую землю, повидать знакомых, которых встречал в прежние плавания.

И наш Джон отправился под вечер в Гамбург, погулять по улицам и выпить. Так уж ведется исстари на море, что матросы на берегу не жалеют денег, заработанных в море.

Шел Джон по старой гамбургской улице, заглядывал с любопытством в окна лавок и трактиров; вдруг остановился. Увидал он. что прямо перед ним переходит улицу плотный, краснорожий матрос. Джон расплылся в улыбку, подошел к матросу сзади, хлопнул его по спине всей тяжестью своей большой костлявой руки и закричал на всю улицу:

— Иван! О-го-го!

Тот обернулся, тоже расплылся в улыбку.

— Джон!.. — закричал он в свою очередь, и приятели заключили друг друга в объятия.

Надо вам сказать, что приятели Джон и Иван худо могли говорить друг с другом, они даже не знали, что носят одно и то же имя 8 Перейти к сноске. Джон объяснялся только по-английски, а Иван, хоть и знал на разных языках по два слова, но разговаривать по-английски не умел.

— Вот черт бы тебя побрал! — продолжал Иван по-русски.

— Значит, мы с тобой, дружище, нынче празднуем?

И еще раз облобызавшись, приятели пошли пить…

Скоро маленький кабацкий столик уставился целым лесом бутылок. Как водится, сначала приятели говорили друг другу ласковые слова, потом прослезились, потом и поспорили: англичанин стал хвалить Англию, а Иван — Россию. Спорили, спорили и наконец решили, что спор их должен решить кто-нибудь третий.

Отправились к Джону на пароход. Пошатываясь, вошли в трюм, где грустный Жако, не евший с вечера, давно напрасно дожидался возвращения хозяина.

За решением спора обратились к старому матросу – китайцу, умевшему говорить и по-английски и по-русски.

Китаец выслушал спорящих, улыбнулся и сказал:

— Прежде, чем решить спор, я должен знать, что вы поставили в залог?

— Я ставлю свой новый кисет для табака, — сказал Иван.

— Yes, — ответил Джон, а я эту птицу! — и он костлявым своим пальцем указал в темный угол, где сидел привязанный за ногу Жако.

— Идет, — заключил китаец.

Оба приятеля объяснили своему неожиданному судье, о чем шел у них спор, и китаец, выслушав обоих, сказал:

— Я разрешу ваш спор. Англия могучая страна, и Россия — могучая страна. Англия — жестокая страна, и Россия — жестокая страна. Каждый из вас предпочитает свою страну, и каждый в этом прав, а на самом деле все страны одинаково хороши и плохи перед лицом правды. Так не спорьте же больше, обнимитесь и в знак примирения поменяйтесь своими залогами!

Приятелям очень понравился суд мудрого китайца. Они так и сделали, и наш старый Жако был торжественно передан краснорожему Ивану, который с птицей в руках и вернулся на свой русский пароход уже поздно ночью и тотчас завалился спать, привязав Жако у изголовья своей койки.

Когда Иван на следующее утро проснулся и, продрав глаза, увидал у изголовья молчаливо копошившуюся птицу, он был так поражен, что стал сомневаться, уж не продолжает ли он спать? Потом мало-по-малу вспомнилось Ивану, как ходил он с вечера в кабак вместе с англичанином Джоном, тотчас в памяти всплыло и все остальное, но Иван был в немалом смущении. Что же теперь делать ему с заморской птицей?

Но колебался он недолго. Пароход все равно идет в Россию, там Иван получит отпуск и поедет в свою деревню, к бабе, к ребятишкам. Надо ж и ребят чем-нибудь заморским потешить!

И решил Иван отвезти тропического попугая в свою деревню, в Новые Позабыткн, в свою ветхую избу, детям своим: Ваньке, Маньке, Сеньке, Петьке да Феоктистушке.

На русском пароходе, возле койки добродушного Ивана Фомича, нашему Жако стало житься много лучше, чем с англичанином. Иван не поил его водкой и не заставлял курить. Наоборот, аккуратно давал ему корм и свежую воду, гладил грубой своей рукой по серым перышкам, приделал ему на лапку металлический обручок на память, и на следующий же день начал его учить разговаривать.

«Ничего, думал Иван, — что ты у черта на куличках на свет вывелся, мы тебя и по-русски научим. Будешь ты по-нашенски разговаривать, чтоб мне тебя бессловесного в дом-то свой не привезти, чтоб не опозорил ты меня».

Стал Иван Фомич учить попку попросту, по-солдатски, по-старому: первая фраза, которую выучил наш Жако, была «здравия желаю».

Когда капитан однажды обходил матросские помещения и увидел Жако, тот как заорет «здравия желаю!»

И Ивану Фомичу от всего этого вышло одно только удовольствие.

Второе слово было похуже. Научил Иван Фомич попку говорить «дурак», — без этого не обходится ни одно попугайское воспитание!

А третье слово было дельное; попка говорил свое собственное имя — «Попка-Жако!»

И приехал наш попугай в Россию не простым попугаем, а ученым.

6

Жил-был в то время на Руси помещик Храпов. Возрасту он был среднего и росту среднего, среднего ума и доброты средней. Имел он дочку Лилю лет одиннадцати. Лиля была девочка веселая, беззаботная, кудрявая, кружевная, розовая.

Но что было хорошо у помещика Храмова, так это имение. Дом белый, двухэтажный, стоял на высоком берегу реки; по горе к дому подымалась ровная луговина, за домом распространял свою темную тень липовый парк, а река поблескивала на солнце, пригревая свои песчаные отмели и приглашая купаться в быстрой, чистой воде.

Хорошо жилось семейству Храповых в их имении. Зимой уезжали в Москву, где маленькая Лиля часто проводила вечера в театрах и на балах, где мамаша пропадала целый день в магазинах, а отец то занят был непонятными для Лили делами, то просиживал до зари за карточным столом. Летом богатые экипажи, горевшие на солнце желтыми и красными рукавами кучеров, звенели бубенцами по далекой дороге, соединявшей имение Храпова со станцией, и привозили шумные компании гостей из города. Бывали в именины и фейерверки и балы; лето в имении Храпова напоминало постоянный праздник.

Но пока ничто еще не предвещало близкой бури, и Храпов без боязни проезжал по улице деревни Новые Позабыткн, ближайшей к его имению.

Так ехал помещик Храпов и в один ясный августовский день со станции в свою усадьбу, ехал один из соседнего города и ужасно досадовал, что в городе он не успел ничего купить своей любимице, избалованной им с самых пеленок, одиннадцатилетней Лиле. Он ехал, задумавшись, как вдруг его поразило совсем небывалое в тех местах зрелище.

По дороге к Новым Позабыткам ровным шагом, не спеша, шел краснощекий малый лет тридцати, в матросской форме; на спине он нес мешок, а на плече у него сидел настоящий живой попугай. Попугай был серый с розовой грудью.

У Храпова тотчас мелькнула мысль:

«Попугай, — да это редкость по нашим краям! В подарок для Лили!»

И когда пролетка поравнялась с Иваном Фомичом, Храпов велел остановить лошадь и крикнул, приподнимаясь в экипаже и держась за кучерской кушак:

— Эй, послушай-ка, любезный! Куда это ты попугая тащишь?…

— Домой, — нехотя ответил Иван.

— Послушай, любезный, уступи мне его. Ну, на что тебе в избе попугай? Ведь после попугая надо и рояль заводить.

Иван не ответил и пошел ровным шагом дальше. Храпов велел тронуть лошадь, и колеса, задевая за траву проселочной колеи, медленно задвигались вровень с шедшим по тропке Иваном.

— Ты, любезный, напрасно отказываешься, — продолжал, уже начиная сердиться, Храпов. — Я тебе заплачу хорошие деньги.

И в руке его мелькнула красненькая десятирублевка. Матрос приостановился. Хоть и жалко было попугая, к которому Иван успел пристраститься во время пути, хоть и хотелось подивить деревню говорящей птицей, но все же Иван подумал, что деньги на полу не валяются, и при его нужде да большом семействе надо быть порасчетливее.

— Так дешево нешто можно за такую птицу? — сказал он. — Птица-то ишь с краю света… Надо прибавить…

Помещик предложил пятнадцать. Иван не уступил и запросил двадцать пять. В это самое время Жако, сидевший на плече у Ивана Фомича, раскрыл свой толстый, серый клюв и закричал: «здравия желаю».

— Это замечательно! — воскликнул просиявший помещик, и тотчас синяя двадцатипятирублевка перешла из его руки в руку матроса, а Жако с матросского плеча — в кожаную помещечью коляску.

Иван Фомич молча вздохнул и пошел — в деревню, а для Жако начался новый период жизни.

7

Прошло полных шесть лет с того дня, как помещик Храпов купил у матроса Ивана Фомича попугая Жако. В имении жилось спокойно. Даже когда грянула европейская война, и каждый день стал уносить тысячи жертв на полях сражения, в имении Храпова почти ничто не изменилось. Так же по утру пахло в комнатах кофеем, так же звучал но вечерам рояль в углу длинной залы, так же лился воздух липового парка в широкое раскрытое окно, перед которым стояла клетка с попугаем. Клетка была высокая, круглая, посеребренная, с верхушкой в китайском вкусе. Сверху свешивалось кольцо, а снизу поднимался сук, так что Жако мог развлекаться, то качаясь в висячем положении на кольце, то лазая по суку. На полу клетки стояла кормушка с двумя отделениями для разных зерен и специальная фарфоровая посудина для воды.

Лиля, ставшая теперь уже взрослой девушкой, каждое утро подбегала, гладко причесанная и по-утреннему свежая, к клетке и совала между прутиками кусок сахару. Жако, видя ее, говорил по-французски «mersi». А зимой он оставался на попечении старой няни, которая, чтобы угодить Лиле, ходила за попугаем, как за ребенком. Комната, где он стоял, была всегда, в самые лютые морозы, тепло натоплена, вода менялась каждый день, — словом Жако стал совсем избалованным попугаем. Он уже начал входить в возраст, стал плотнен и крупней, — и прожил бы Жако в имении, у широкого окна, в серебренной клетке долгую-долгую жизнь, если бы не случилась… революция!

Была весна, заливались в парке соловьи, и Жако ночью слушал сквозь сон их громкое щелканье в липовом парке, — а в доме, несмотря на ночное время, было необычайное смятение.

Пробежали с чемоданами, и помещик Храпов тащил чемодан сам, чего раньше никогда не случалось. Вбежала в комнату Лиля на секунду, подошла к клетке Жако, и не успел он хорошенько проснуться, как она исчезла, а за ней прошмыгнула в мягких шерстяных туфлях нянюшка, держа в руке зажженную свечу. Потом послышался стук колес во дворе, и неожиданно дом опустел. Только нянька прошла боязливо обратно мимо клетки Жако; ее лицо было очень бледно, и глаза заплаканы.

Потом все стихло, и Жако задремал в своей клетке под рокот соловьиных песен.

Помещики поспешно бежали из имения, дом опустел, а на утро во дворе раздались угрожающие возгласы толпы. Это были крестьяне из Новых Позабыток. Они шли вооруженные чем попало, некоторые и ружьями. Они шли отомстить помещикам. Первый камень, брошенный в окно помещичьего дома, был знаком, что дело началось.

Толпа вошла в парадные комнаты дома. Со звоном рассыпались золоченые зеркала, тяжело ударил топор по старинной картине. Смех и громкие возгласы встретили всхлипывание старушки-нянюшки. Громившие дом подошли к клетке попугая. В ослеплении гнева толпа не делала отличия в предметах своего уничтожения. Уже топор вознесся над домиком тропической птицы, забившейся между кормушкой и чашкой с водой, как вдруг раздался громкий голос:

— Стой, не тронь Жако! Попугай-то ведь мой…

Это был Иван Фомич, пришедший вместе с другими пошевелить помещичье гнездо. С этими словами Иван Фомич подошел к клетке, раскрыл дверцу, взял в руки попугая и увидел на лапке птицы свой металлический обручок. Однако в эту минуту Ивану Фомичу было не до попугая. Он швырнул птицу в открытое окно. Жако огляделся, оправился и, взмахнув неловкими, отвыкшими от полета крыльями, с трудом взлетел на ближайшую к дому липу и недоуменно огляделся в этой чуждой для него зелени, в которой то и дело мелькали незнакомые ему птицы.

Долго сидел Жако, не решаясь лететь дальше.

К вечеру помещичий дом запылал громадным костром на зеленоватом майском небе. Комары и майские жуки полетели во все стороны от дыма и пламени. Наконец огонь, поднимавшийся все выше и выше и уже жадно пожиравший павильон над вторым этажом, обеспокоил и сидевшего на липовой ветке попугая.

Жако слетел с липы и сел на аллею, но и здесь было жарко от пылавшего дома. Жако захотел есть. На сей раз наготове не стояла перед ним кормушка с вкусным зерном и моченым в молоке хлебом! С самых своих океанских островов не приходилось ему ни разу думать о своем пропитании. Жако поплелся по аллее, долетел до ворот усадьбы и очутился в открытом поле.

8

Жако поужинал гусеницами и жучками, и ночь застала его подле дороги в канаве с густой травой. Тут приключилась с ним встреча, роковая для последующих событий его жизни.

На край той самой канавы, где пробирался в траве наш попугай, присел отдохнуть прохожий. Такого прохожего не пожелаешь увидать во сне, тем более жутко повстречаться с ним на-яву. На теле его было не обыкновенное платье, а жуткая смесь заплат, дыр и висящих лохмотьев. Голая грудь была черна от загара, так же как и лицо, поросшее черной, жесткой бородой, над которой выпячивались красные, мясистые губы. Шрам пересекал ему лицо, — след какой-нибудь драки или другого какого-нибудь темного дела. Шапки на нем не было, волосы торчали лохмами. С первого же взгляда без ошибки можно было сказать, что это бродяга, босяк, один из тех, которые всю жизнь странствуют по привольным дорогам России или отсиживаются в тюрьмах и на душе у которых немало краж и грабежей, а. то и убийств. Бродяга курил махорку; его огонек светился красноватым пятнышком в полутьме наступающей ночи. Долго сидел он и смотрел вдаль. А попугай, привыкший не бояться людей, тем временем добрался до самого того места, где сидел бродяга, незаметно примостился около

его сумки и задремал, усталый от непривычного странствия. Уснул, наконец, и бродяга. Так спали они, один — человек, исходивший все русские дороги от Одессы до Вятки, поплававший и по Каспию, пограбивший и на Кавказе и волжским берегам, другой — птица, попугай, — привезенный из краев сказочных и теперь бесконечно далеких и недостижимых, с тихих островов, залитых золотыми закатами.

Спали они крепким сном и не видели снов.

А утром, как только солнце заискрилось в обильной беловатой росе, оба проснулись. Бродяга прокряхтел, потянулся, зевнул, закурил — и заметил попугая.

Всяких видов много видывал бродяга и не очень удивился попугаю в придорожной канаве, взял его да и сунул к себе в сумку на всякий случай. В сумке пахло черным хлебом и какой-то кислятиной. Но Жако было даже приятно

в сумке, потому что он озяб на утреннем холодке. Бродяга забросил сумку за спину и пошел по дороге, молчаливый и угрюмый.

А кругом расстилались волнистые поля, сияющие в прохладе утра, справа зеленая рожь, слева овес, густо-зеленый и жирный, еще не начинавший колоситься. Над березовыми рощами, стоял только что поднявшийся туман. Опять перед Жако была неизвестная дорога… Куда?.. Бродяга сам не знал, где приклонит голову на эту ночь… Но случилось так, что именно в эту ближайшую ночь бродяга очутился в уездном городе и ночевал на сей раз не на улице и не на огородах за городом, а в городском ночлежном доме.

9

В ночлежном доме на жестких грязных нарах рядом с нашим бродягой поместился какой-то хилый человек лет пятидесяти, около него лежал черный ящик.

— Куда путь держишь? — ласково спросил бродягу человек с черным ящиком.

— По миру шляюсь, — отвечал бродяга. — У тебя это что? Шарманка?

— Шарманка, — подтвердил хилый человек и продолжал: — вот иду в Москву, довольно наигрался по провинции. По теперешнему времени много не наработаешь. Ни у кого денег нет, и так все голодают. А у меня еще внучка маленькая в Москве… Эх. горе! — грустно закончил шарманщик и стал укладываться.

Другие соседи уже спали. Жако шевелился в мешке, потому что бродяга с самого утра и не подумал дать ему поесть. Вот уж все захрапели на нарах. Один только бродяга не спал. Зорко следил он за каждым движением шарманщика, и когда тот уснул тяжелым сном замаявшегося человека, бродяга осторожно привстал на нарах, потихоньку придвинулся к соседу, и если кто-нибудь мог в этот момент видеть, что делал бродяга, он увидал бы протянутую руку, шарящую за поясом и потом за чулком спящего шарманщика. Наконец бродяга нащупал мешочек с деньгами, ловким движением его вытащил и хотел было незаметно лечь на свое место, как услыхал шорох на соседних нарах.

Боясь, что его накроют с чужими деньгами, бродяга так поспешно соскочил с нар, что забыл наверху даже свой мешок с попугаем; в одну минуту очутился он у выхода, и когда бедный шарманщик по утру хватился своих денег, нашего бродяги и след простыл.

Велико было горе шарманщика. Бродяга унес все гроши, которые тот накопил за последние месяцы работы так было ему досадно, что даже слезы выступили у него на глазах.

В это мгновение, после того как он обшарил всю свою пару, он заметил на той паре, где спал бродяга, оставленный им мешок. «Что-то этот негодяй мне в наследство оставил?» — подумал шарманщик. С этими словами он взял мешок, и каково было его удивление, когда он в мешке нашел нашего Жако! Ведь для шарманщика это была настоящая находка! Серый попугай, как раз такой, какой требуется для шарманщика! Да ведь это клад, истинный клад!

Теперь он сможет устроить гадание по билетикам. Если бы не этот случай, когда бы он накопил денег, чтобы купить себе попугая? А как внучка-то будет довольна!

И бедняк почти утешился, тем более, что денег-то было немного, а попугай птица дорогая. Вот уж, как говорится в пословице, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Вот каким образом попал попугай Жако к этому шарманщику, с которого мы начали свой рассказ. Тяжелы были для попугая последние голодные и холодные годы. Если бы не постоянная забота шарманщика и его внучки Маши, Жако давно бы погиб от голода и холода. Но вы знаете, что и дед и внучка лелеяли своего попугая, да и заработок их увеличился, как на шарманке появился Жако.

Посудите же теперь сами, много ли видел и испытал наш попугай прежде, чем мы познакомились с ним на Новинском бульваре? Но мы не расстанемся с Жако и постараемся узнать, как закончил он свою необыкновенную жизнь.

10

Как холодно! Никогда не бывает такой злой стужи, как глубокой осенью. Сегодня по городу запорхал первый снег.

Шарманщика, Маши и попугая не видно на Новинском бульваре.

Они, наверное, не решились выйти в такую стужу и сидят дома. Но почему в комнате шарманщика днем горят тонкие желтые свечи?

Это потому, что шарманщик — умер.

Вот и маленькая Маша плачет неутешными слезами у тесового, необитого гроба, в котором лежит восковое тело ее дедушки. Жако у нее в руках. И в комнате ни-

кого больше нет. Приходила с утра соседка-старуха прибрать покойничка, да ушла к себе обед готовить. Шарманщик проболел всю осень, и теперь Маша осталась и без дедушки и без куска хлеба, — что делать ей на свете со старым серым Жако?

Когда шарманщика схоронили, и Маша вернулась домой, у них в комнате была старуха-соседка. Маша боялась этой старухи. К ней всегда приходили какие-то странные люди, и сама она глядела сердито, и ласковость у ней была нехорошая, недобрая. Шарманку она тотчас забрала себе.

Не прошло и двух дней — как старуха взяла к себе Машу, одела ее в какие-то грязные лохмотья и строго велела выходить на улицу.

— Ступай, говорила она, — Москва велика, походи, милостынки попроси, а коли не принесешь ничего, есть не дам. Ты что ж думаешь, я тебя даром кормить стану? Ну, ступай, ступай.

Не думала, не гадала Маша, что после дедушки и всей его ласковости придется ей стать уличной нищенкой. Маша боялась оставить Жако у старухи, которая с первого дня их совместной жизни возненавидела птицу, и взяла его с собой.

Бледная, робкая, совсем потерянная, вышла Маша на улицу с серым Жако на плече. Как только пошла она к Кудринской, какой-то мальчишка рваный подбежал к ней и дернул попугая за хвост, да так сильно, что бедный Жако закричал на всю Красную Пресню.

Маша вся похолодела, но мальчишка уже смеялся на другой стороне улицы. Да и что могла сделать Маша в защиту своего попугая?

Наконец, не зная куда идти дальше, присела у забора.

Голодный Жако, нахохлившись, сидел на ее плече.

В это время из кирпичных ворот показался старичок. У него была седая борода и очки, на голове мягкая шляпа, почти такая, как была у Машиного дедушки, — в руке зонт, а на ногах старые рваные калоши. Пальто у старичка было тоже старое, позеленевшее. По всему виду старичка можно было сразу сказать, что он — ученый. Наверно старый профессор и не заметил бы маленькую нищенку, если бы его внимания не привлек ее громкий плач. Профессор обернулся, и в глаза ему бросился серый попугай с розовой грудью. Профессор остановился, пригляделся и подошел.

— Откуда у тебя попугай, милая? — спросил он, и Маша сквозь слезы рассказала ему и про деда, и про шарманку, и про Жако. Профессор постоял немножко, потом раскрыл зонт и выставил его против ветра, потому что вдруг стало очень

холодно, и сказал Маше:

— Пойдем за мной.

И все вместе, скрытые громадным профессорским зонтом, вошли в кирпичные ворота с надписью «Зоологический сад».

Эпилог

В одном из тихих переулков улицы Герцена стоит одноэтажный особняк. По вечерам, в освещенных окнах, можно видеть еще оставшиеся от прежних владельцев люстры, а на стенах плакаты, портреты, детские рисунки. В этом особняке помещается детский дом. В нем теперь живет Маша. Она успела вырасти и поздороветь за полгода. Теперь она ходит в красном платке и особенно пристрастилась к музыке, и хотя дичится выступать на собраниях, но все ее очень любят и считают своей.

В детский дом ее устроил тот самый профессор с зонтом.

Он устроил и попугая. Профессор оказался зоологом, и не только зоологом, но он специально занимался птицами и любил птиц, кажется, больше всего на свете. Он взял попугая и пожертвовал его в зоологический сад. Здесь Жако вновь попал в хорошую клетку и на хороший уход… Все это было бы еще не так удивительно, — но с нашим попугаем случилось еще нечто совсем удивительное.

Как только попал он в зоологический сад, на него обратил внимание уборщик отделения попугаев. Это был краснорожий малый лет под сорок. На руке его был вытатуированный синий якорь. Когда он увидал нового попугая, в уме его пронеслось много-много всяких воспоминаний, уже далеких и почти стершихся. Вспомнилось ему, что когда-то в то время, как он попал из Гамбурга в Россию, был у него попугай, — такой точь-в-точь, — и что он приделал ему тогда металлический обручок на левую лапку, потом продал помещику Храпову, а потом спас этой птице жизнь, когда громили помещичье имение. При этой мысли бывший матрос кинул взгляд на левую лапку попугая — и так и ахнул!

— Да ведь это Жако, чтоб его!.. Ах, ты птичье отродье! — восклицал, улыбаясь во весь рот, Иван Фомич, а Жако, услыхав свое имя, повторил внятно и громко:

— Попка-Жако.

Тут уж Иван Фомич не мог больше сомневаться, даже расцеловал попугая, хоть вовсе уж не был из особенно нежных.

И зажил наш Жако совсем хорошо. По воскресеньям толпы народа приходили в зоологический сад, останавливались перед его клеткой и дивились человеческому разговору. Иван Фомич заботился о нем, как об родном. А иногда

к Жако заходили и гости. Прибегала Маша с товарищами, заходил и старичок профессор.

Теперь Жако уж наверное тихо доживет свою долгую и бурную жизнь в зоологическом саду.

А, не правда ли, что жизнь этого серого попугая куда удивительнее, чем жизнь всех нас? Теперь простимся с Жако, а как-нибудь соберемся и пойдем навестить его в зоологический сад.

В тексте 1 Особая порода серых попугаев (Psittacus erithacus); прошито Жако нередко употребляется и в качестве имени собственного.
В тексте 2 Особый напиток, приготовляемый жителями Океании.
В тексте 3 Созвездие, видное под тропиками и не видное у нас.
В тексте 4 «Мертвой зыбью» называется продолжающееся на море волненье после того, как ветер уже затих. Качка при «мертвой зыби» бывает очень мучительна. У некоторых, во время «мертвой зыби», морская болезнь сильней, чем при буре. Болезнь эта (тошнота, головокружение, рвота) у некоторых продолжается даже на берегу. Кто не испытал ее, не может себе и представить, какое она вызывает тягостное, почти невыносимое состояние.
В тексте 5 Тропический фрукт. Он так нежен, что привозить его в Европу невозможно.
В тексте 6 «Да» по-английски.
В тексте 7 Английская водка.
В тексте 8 Иван по-английски «Джон».

С. Шервинский. Попка-Жако. Рассказ. Рисунки Л. Бруни. Новая детская библиотека. Младший и средний возраст. М.: Государственное издательство, 1927

Добавлено: 02-04-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*