Потерянный хвост

Лёнька сидел па платформе большой узловой станции и, привалившись спиной к своему мешку, наблюдал, как толпа баб и мешочников брала приступом длинный-длинный поезд.

Кого только тут не было!

Вот демобилизованные красноармейцы в поношенных шинелишках и рваных валенках тащат на спине пятипудовые мешки с мукой, словно мухи обленили теплушку и лезут в нее всей ватагой, подсобляя друг дружке. Дальше бабы с жестянками и кошелками ругательски ругаются и дерутся на куче бревен, наваленных на вагон-платформу. Там безусые ребята и седобородые старики карабкаются на пыхтящий паровоз, спихивая баб и девчонок; глядя на них, беспомощно бранится, рычит не своим голосом чернолицый и сердитый от беспорядка машинист: он вопит, поминая и бабку свою, и прадедушку, что поезд с места не тронется, пока не слезут с паровоза мешочники. Но те не только хохочут в ответ, — обещают отсыпать дядьке мучицы пол пудика, и уж несется с горячей и шипящей спины паровоза звонкая, задорная частушка:

Паровоз, паровоз,
Как тебе не стыдно:
Спекулянтов насажал,
Самого не видно!

Лёнька был парень хитрый, поэтому он и не. торопился на поезд. Он прекрасно знал, что часа через два пойдет другой, воинский, со снарядами, на который никого не пустят. На этом-то поезде он и рассчитывал добраться до дома: он был сыном кондуктора, имел при себе удостоверение, а потому немало не сомневался, что сумеет примоститься где-нибудь на площадке воинского поезда.

Ездил Лёнька на Украину за мукой, как езжал уже не раз: мамка его занята была с малыми лёнькиными сестренками, а отец, кондуктор по службе, катался на север, где разжиться мукой было трудновато; вот и приходилось парнишке отдуваться за всю семью, своим горбом добывать ей хлеб. Время было голодное, ребята — хворые, а потому Лёнька через каждые десять дней мотался на Украину и обратно. Он прекрасно знал все станции по этой дороге, завел знакомство со стрелочниками и машинистами, — словом, был уже везде своим человеком.

Как только облепленный мешочниками поезд отошел, и платформа опустела, Лёнька отправился на запасные пути, где стоял готовый, составленный воинский поезд. Там он увидел обер-кондуктора и машиниста, которые беседовали, стоя на снегу возле паровоза.

— Здесь нам нельзя задерживаться, — говорил обер-кондуктор. — Из Ежовки два поезда идут, да навстречу им один ожидается: все пути забьем на станции, коли не поторопимся выехать.

— Дождаться бы встречного, — возражал машинист хмуро. — Лучше уж здесь стоять, чем застрять на разъезде: настоишься среди поля!

Дорога была одноколейная: идущие навстречу друг другу поезда могли разъехаться только на станциях или на разъездах. Лёнька по опыту знал, как неприятно стоять часами на каком-нибудь захолустном полустанке, где даже кипятком не согреешься.

Подходил вечер, снег из ослепительно-белого становился лиловым, суровым; ветер гудел в телеграфных столбах, сыпал метелью с крыш вагонов; вместе с тем крепчал и мороз. Лёнька, топчась возле поезда, прислушивался к разговору в тайной надежде, что машинист уговорит обера задержать поезд до прибытия встречного: уж очень не хотелось зябнуть в открытом поле.

Но обер-кондуктор стоял на своем.

— Нам ожидать не придется, встречный нас будет пропускать. Депеша пришла, через полчаса он отправляется со станции. Если мы сейчас выедем, аккурат подоспеем к разъезду минут через пять после него. Пройдем разъезд без остановки.

— Коли депеша, так будь по-вашему, — ответил машинист, пожав плечами, и полез в будку. Скоро из трубы паровоза заклубился черный дым, тяжелым пластом ложась на хмурый вечерний снег. Обер пошел осматривать пломбы па вагонах, а Лёнька побежал за мешком на станцию.

В дежурке, куда он приткнул этот мешок, было тепло, тесно и накурено; бригада воинского поезда отогревалась здесь перед долгим сиденьем на холоду, — на тормазах или в плохо отапливаемых теплушках.

Лёнька первым делом подошел к знакомому дежурному по станции.

— Дяденька, — робко сказал он. — Ты мне позволь на тормоз примоститься. Я легонький, и мешок у меня невелик.

— Нельзя, приятель, — отвечал дежурный, приветливо улыбаясь Лёньке. Меня за это не похвалят: разве можно посторонних пускать на поезд со снарядами?

— Какой же я посторонний? — удивился мальчик. — Я кондукторов сын да еще и бывалый: думаешь, не сумею на уклоне вагон затормозить?

— Как же, я с ним ездил, — отозвался один из бригады. — Парнишка приученный. Я его отца давно знаю.

— С собой возьмешь? — спросил дежурный.

— Отчего не взять, возьму.

— Ну, коли так, бери, пожалуй.

Дежурный снова погрузился в свои бумаги, а обрадованный Лёнька отошел в уголок и улегся на свой мешок, прислушиваясь к разговорам бригады. Кондуктора казались чем-то недовольными.

— Разве мыслимо этакий поезд составлять? — говорил сцепщик, только-что вошедший в комнату с мороза и теперь отогревавший руки возле печки. — Цепи старые, вагоны гружены до отказа, долго ли беде случиться? Хоша бы с толкачом отправляли.

— Где тебе взять толкач? — перебил дежурный. — У меня все паровозы в расходе. Небось, доедет, подъем невелик.

— И чего только пускать этакие длиннущие поезда? — продолжал ворчать сцепщик. — А в случае чего, кто будет виноват? — Сцепщик! Чего, мол, цепи плохо осмотрел. Вот я и заявляю: не вытянет паровоз на подъеме, али болты лопнут, — вы уж на меня не валите!

— Я не в праве задерживать поезд, — сказал дежурный, — он — воинский, с срочным грузом. А паровозов лишних, сам знаешь, нет. Понятно, лучше было бы подпихнуть его сзади толкачом, ну, да авось кривая вывезет!

— Все-то у нас авось, — ворчали кондуктора, разбирая свои фонари и заматывая башлыки вокруг шеи. — С авосем недалеко уедешь… а, впрочем, время военное, сам себе помогай. Экая разруха! Просто горе одно, а не езда!

— То-то и есть, потеряете хвост, лоботрясы! — закричал сердито сцепщик.

— Ты, дядя Егор, зря пугаешь, — накинулся на него молодой паренек-смазчик. — Вагоны прочные, я все скрозь осмотрел. Доедут, куда надо, за милую душу. Вы его, ребята, не слушайте: у него нынче баба оладьи пережарила, вот он и серчает!

Все засмеялись, а сцепщик, тоже усмехнувшись, махнул рукой.

— Зубоскал ты! Разве я что говорю? Понятное дело, доедут.

— Ну, айда, братцы! — сказал дежурный. — Не задерживайте поезд, встречный уж вышел. На разъезде он вас дождется, и вы там долго не застоитесь.

Лёнька взвалил на плечи свой мешок, и все гурьбой вышли из дежурки. Стоял зимний, звездный вечер. Снег хрустел под ногами, пар так и стыл на устах. Морозный ветерок попархивал и взметал тонкую снежную пыль.

Бригада подошла к бесконечному товарному поезду и рассыпалась по тормазным площадкам. Обер-кондуктор спрятался в теплушку с несколькими кондукторами. Лёньке показалось далеко тащить мешок до теплушки, и он взгромоздился с ним на площадку заднего вагона.

— До разъезда здесь посижу, — решил он. — А там, если замерзну, переберусь в вагон.

Знакомый кондуктор уселся было с ним, но когда поезд дал свисток, вдруг спросил:

— Ты, в случае спуска, тормозить сумеешь?

— Понятно сумею!

— Так я, браток, пойду в теплушку. Здесь путь ровный, тормозить не понадобится. Что даром мерзнуть. А на разъезде я тебя сменю, перетащу и мешок твой. Тогда разбудишь меня. Я буду в пятом вагоне с конца.

— Ладно! — ответил Лёнька, плотнее усаживаясь на мешок. — Будь покоен, никуда не пропаду.

Кондуктор ушел. Через минуту поезд попятился, зазвенел буферами, потом дернул, снова попятился, и, наконец, с трудом сдвинувшись с места, медленно покатился мимо станции, постукивая колесами на стыках рельс. Один за другим промелькнули фонари на стрелках, проплыла черным пятном водокачка, — и вот необъятные, смутно белеющие снеговые поля замкнули поезд в свой широкий круг.

Лёнька прикорнул за мешком, прячась от стенного ветра. Мерно постукивал вагон; красной дочкой горел огонек где-то далеко, в занесенной снегом деревушке. Белые деревья в инее проносились, как облака. Путь убегал из-под вагона двумя ровными темными полосками рельс и пропадал в тусклой мгле полей.

Дрема одолевала.

Мальчик лениво думал о том, как он утром приедет домой, как притащит свой мешок в маленькую комнатушку, где жили они впятером — отец, мать и трое ребят, как обрадуются сестренки пшеничной белой муке, и как мамка сейчас же испечет им пампушек: так уж полагалось Лёньке в награду за его поездки. А на этот раз ему еще и повезло: жена мужика, продавшего ему муку, подарила мальчонке большой кусок сала. Пампушки с салом! То-то объяденье!

От таких сладких дум, от качанья и морозного ветерка мальчик задремал, и снилась ему какая-то неразбериха: стоял зверь, — не то медведь, не то бык, — и махал хвостом; а хвост у него был, как у лошади — длинный, метелкой. Махал, махал, да вдруг хвост — как оторвется, свалялся комком да и покатился по полю, словно тыква. А зверь обернулся к Лёньке, зубы оскалил, да как прорычит:

— Хвост потеряли, лоботрясы!

Тут Лёнька и проснулся от страху. Глаза протер, очухался, оглянулся по сторонам. Глядит — с обеих сторон стены белые, снеговые откосы, а поезд словно бы останавливается — едва катятся вагоны, все тише, да тише, и, наконец, стали.

— «Разъезд, — подумал Лёнька, — надо слезать, бежать в теплушку: шибко мороз щиплет».

Только на ноги поднялся, глядь, — а поезд потихоньку назад пошел. Что за история? Катится назад, да все ходу прибавляет. Уж не идет ли ему навстречу другой? Быть-может, на разъезде встречный почему-либо не задержали, и теперь грозило столкновенье; а машинист заметил опасность и дал задний ход.

Лёнька подбежал к краю площадки и выглянул, — да так и ахнул: далеко-далеко на белых снегах темнело пятно удалявшегося поезда; два же последних вагона, оторвавшись от него, медленно катились под уклон, назад. Расстояние между ними и поездом увеличивалось с каждой секундой, — и вот, наконец, поезд исчез во мгле, и Лёнька остался один со своим мешком на площадке одного из неудержимо катившихся назад вагонов.

«Хвост потеряете, лоботрясы!» — вихрем пронеслись в его голове слова сцепщика Егора и, оторопев, он так и сел с размаху на свой мешок. В первую минуту ужасная растерянность овладела им: вагоны неслись все скорей и скорей, и неизвестно было, куда они мчатся.

Соскочить как можно скорей. Но — мешок! Неужто оставить его здесь? Сбросить разве и его? Да куда денешься с ним среди поля?..

Но через миг мальчик уже пришел в себя. Стой, дело не так страшно! На площадке, ведь, есть тормаз!

Он подскочил к торчавшей рукоятке тормаза и начал ее вертеть изо всех сил. И вправду, под вагоном заскрежетало, стал он словно к рельсам прилипать и, наконец, — стоп! — прилип совсем.

— Станция Петушки, — сказал Лёнька и засмеялся от удовольствия.

Однако, радость его сейчас же улетучилась. Станция-то станция, да доколе же здесь, на морозе, среди гладкой степи стоять? Ведь, пожалуй, и замерзнуть успеешь, пока хватятся этих вагонов, или пока путевой сторож набредет на них. А если на них сослепу налетит поезд, — тогда пиши пропало! Снаряды взорвутся, в щепки разлетятся и вагоны, и поезд, — все вверх тормашками полетит!

И тут он вспомнил, что с разъезда должен отправиться встречный, при чем он уже ждет воинского поезда и отойдет одновременно с его приходом, может-быть, даже раньше, чем успеют заметить пропажу двух вагонов. Так оно и будет! Знакомый кондуктор спит себе в теплушке, зная, что Лёнька его разбудит, когда надо. А обер-кондуктор уж наверное поленится идти смотреть, цел ли хвост у поезда: коли тревоги нет, значит все в порядке. На разъезде тоже не станут осматривать поезд, — некогда, отправят встречный дальше, не подозревая о беде. А встречный со всего размаху врежется в этот потерянный хвост, — и крышка!

Лёнька так и обомлел от этой мысли.

— «Надо выручать!» — промелькнула отчаянная мысль, и он, спрыгнув на землю, кинулся во всю мочь бежать поезду вдогонку. Холодный ветер крутил в поле поземку и швырял в лицо пригоршни снега, ослепляя мальчика. На пути, там и сям, намело сугробы, ноги вязли и путались в них. Раза два Лёнька упал, зацепившись в темноте за шпалы. Но он вставал и снова бежал, задыхаясь, жмурясь от резкого ветра, охваченный только одной жуткой мыслью: не добежит, не поспеет во-время! А встречный поезд остановить нечем: ни фонаря, ни красного флага! Да машинист и не разглядит мальчика в этакой темноте!

Сколько времени прошло с той поры, как он спрыгнул с площадки, мальчик не знал. Бесконечные рельсы уходили в снежную мглу, а он все бежал, бежал навстречу ветру. Он уже совсем выбился из сил, и отчаянье начало охватывать его, когда вдруг вдали, за поворотом, блеснули три яркие точки. Встречный поезд!

Лёнька собрал все свои силы и пустился еще шибче, размахивая руками и отчаянно крича. Огни все росли и приближались, а он, неотступно глядя на них, не сворачивал с рельс, будто забыв, что поезд может его раздавить. Вдруг он споткнулся: рельсы разбежались из-под его ног. Стрелка! Разъезд!

— Стой! Сто-ой, — вопил он, надрываясь. — Хвост потеряли! Сто-ой!

— Чего ты воешь, оглашенный? — спросил вдруг чей-то голос, и из-за будки вынырнул стрелочник.

Огни паровоза надвигались на Лёньку. Задыхаясь, он еле смог пролепетать:

— Останови! Останови поезд! Хвост!

— Какой еще хвост? Очнись ты! — закричал сторож, фонарем освещая мальчика. Но едва только стрелочник увидел его бледное, перекошенное страхом и усталостью лицо, он тотчас смекнул, что дело неладно, и замахал машинисту красным фонарем.

Поезд дал тревожный свисток и остановился. Ленька, как подкошенный, опустился на снег. Он тяжело переводил дух, побелевшими глазами глядя на обступивших его людей.

— Хвост потеряли, хвост потеряли! — повторял он, как безумный, все еще не веря, что добежал во-время.

С разъезда тоже бежали люди, — и среди них Ленька, наконец, увидел своего знакомого кондуктора, который мчался к нему весь бледный и испуганный.

— Лёнька! — кричал он. — Это ты? Хвост-то наш где?!

— Эвона! — отвечал ему Лёнька. — Хвост где! Ты скажи спасибо, что этот вот поезд вверх тормашками не свалился! Поздно ты хвоста своего хватился, дяденька!

Кондуктор ахнул да так и присел. Только теперь все поняли, в чем дело. Как думал Лёнька, так оно и вышло: никто не заметил во-время пропажи двух вагонов, и встречный поезд уже отправлялся с разъезда. Опоздай Лёнька минуты на три — беды бы не миновать!

Пока обер-кондуктор ругал бригаду., на чем свет стоит, пока паровоз встречного поезда, отцепившись, ходил за оторвавшимися вагонами, пока все ахали вокруг и хвалили Лёньку, — он стоял перед жаркой печкой в будке, хлебал горячий кипяток и думал о приснившемся ему звере, который так во-время разбудил его. Хороший был зверь, добрый! И как это он беду почуял! И, усмехнувшись этому зверю, Лёнька важно сказал, погрозив пальцем:

— То-то, братцы! Стало-быть и надо было сцепщика слушать: он свое дело знает. Хвост потеряли, лоботрясы!.. Э-эх, разруха какая! Беда!

Л. Остроумов. На паровозе. Рассказы. Рисунки А. Могилевского. Новая детская библиотека. Средний и старший возраст. М.-Л.: Государственное издательство, 1927

Добавлено: 27-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*