Предисловие к книге стихотворений Жана Мари Гюйо «Стихи философа» в переводе Ивана Ивановича Тхоржевского

Существуют две школы в поэзии: одна добивается верности мысли, искренности ощущения, естественности и совершенной точности в выражении, — хочет, словом, чтобы на месте автора читатель «находил человека»: для этой школы нет поэзии, раз нет мысли и чувства, которые были бы действительно продуманы и прочувствованны.  Для других, напротив. глубина содержании. ценность идей — вещи в поэзии второстепенные: блестящая ткань поэтических выдумок не имеет ничего общего ни с философией, ни с наукой: это игра воображения и стиля, очаровательная неправда, и никто не должен наивно обманываться в ее значении, — меньше всех сам поэт. Разве актер на сцене, ели он хочет вызвать в зрителях иллюзию действительной правды, не вынужден усиливать голос, преувеличивать жесты, — всегда несколько утрировать выражение своих чувств? Таков и художник — для тех, кто думает, будто искусственность —  основная черта искусства. Они хотят чтоб поэт был виртуозом в отношении своего же собственного сердца.

Мы не можем допустить этой второй теории: она, на наш взгляд, отнимает у искусства все, что есть в нем серьезного. Мы думаем, напротив, что единственный способ сохранить за поэзией ее место пред лицом науки, это и в ней отыскивать ту же истину — только под другой формой и другими путями. Если справедливо было замечено, что поэзия часто бывает истиннее самой истории, то не может ли она также подчас быть более философской, нежели сама философия?

Нам возразят, что абстрактные построения философии и современной науки не созданы для языка стихов. Мы ответим, что философия касается также,  некоторыми сторонами, самого конкретного в мире, наиболее способного волновать: она ставит себе проблему нашего бытия и назначения. Философия стремятся в наши дни заменить собою религию, и религия была некогда одним из величайших источников поэзии. Философский язык только тогда выходит действительно из области, доступной стиху, когда он становится дидактическим и техническим; но тогда, может-быть, он теряет более, чем выигрывает: самый глубокий смысл принадлежит часто самым простым словам, а их поэт может употреблять, как и прозаик. Отнюдь не исключая чувства, философская мысль всегда обнимает его собой: где дело идет о великих проблемах человеческого назначения, там, можно сказать, каждый из нас думает столько же сердцем, сколько и головою.

Этот род искреннего и затаенного волнения, постоянно сопровождающего философскую мысль, показался нам достаточным, чтобы одушевить небольшой томик стихов. Ошиблась ли мы? Есть ли в нем что-нибудь более сильное, нежели простая правда и искренность? Или, быть-может, несмотря на все наше желание, мы не сумели добиться ни того, ни другого? Судьей в этом может быть только читатель.

В поэзии — не менее, чем в других искусствах — содержание и форма должны быть неотделимы друг от друга: первое определяет и одухотворяет второе. Это выражено в словах английского поэта: «будем подражать владычице-природе в создании формы, — такой формы, которая была бы не темницей, а телом; всегда будем идти от внутреннего к внешнему, в жизни как и в искусстве, которое есть опять-таки жизнь». Для того, чтобы так согласоваться с малейшими оттенками взволнованной и трепещущей мысли, чтобы выразить ее во всей полноте и нигде ей не изменить, форма должна обладать всей возможной гибкостью, всей возможно-разнообразной гармонией. Вопросы метрики, фактуры, так-сказать, модуляции в поэзии кажутся нам заслуживающими особенного внимания; мы думаем, что их следует обсуждать с точки зрения чистой истины и чистой красоты, — следовательно, вне искусственных и условных традиций. каковы эти литературные моды, меняющиеся с каждой эпохой. Всякая теория на этот счет может быть подвергнута двоякой критике: научной, — со стороны ее результатов. Мы не можем трактовать здесь о проблемах научной метрики: это завлекло бы нас чересчур далеко. Мы рассчитываем посвятить этому впоследствии целый труд.  Но один вопрос, поднятый некоторыми современными школами, заслуживает и сейчас нашего рассмотрения. По мнению некоторых поэтов нашей эпохи, рифма в стихе — все, ей стихотворец должен посвятить все свое внимание; «рифма доставляет идею». Что же касается размера, то он служит только каким-то дополнением к рифме. В результате — новые цели, более или менее выкупаемые новыми вольностями (в пример последних, укажем, на разрешение помещать в александрийском стихе цезуру после любой строфы). Напротив, согласно истинно-научной теории, французский стих, как и всякий стих вообще, состоит прежде всего плавности, ритме, чередовании. Рифма, хотя и незаменимая для оттенения самого ритма, является уже элементом второстепенным; ценность ее проистекает из того же ритма. Без сомнения, белый стих сам по себе неполон; но это, все-таки, стих; в нем чувствуется гармония; после прозы, он привлекает внимание, как более или менее внятная музыка. Наоборот, слова, нагроможденные без ритма и правильной цезуры, — в роде тех стихов, которые предлагаются нам в последнее время, — относятся к прозе, не смотря на периодическое повторение сносной или даже богатой рифмы. Вот ряд белых стихов, каждый из которых взят у Мюссе:

«Je vondrais m`en tenir a l`antique sagesse,
Qui du sobre Epicure a fail un demi-dieu;
Je ne puls malgre moi l`infini me tourmente;
Je n`y saurais songer sans cralnte el sans espoir;
Une immense esperance a traverse la terre;
Malgre nous, vers le ciel il faut lever les yeux».1 Перейти к сноске

Гармония в этих стихах все-таки чувствуется еще, хотя, конечно, в весьма слабой степени. Теперь вообразим себе рифмованные стихи без правильной цезуры, — приблизительно того типа, который теперь пытаются к нам ввести:

«Tant que mon cocur faible el plein encore jeunesse,
N`aura pas a ses illusions dil adien,
Je ne ponrral m`en tonir u cello sagesse,
Qui du sobre Epicure a fail un demi-dieu»2 Перейти к сноске

Всякая музыка, всякая мерность исчезли. Рифма, вместо того, чтобы ласкать ухо, скорее режет его, как это бывает, когда она попадается нам в прозе. — из этого простого примера мы можем уже заключить: во 1-х, что стих существует, — по крайней мере в зародыше, —  раз есть ритм, и, в александрийском стихе, цезура; — во 2-х, что рифма не создает стиха, а только дополняет его, и что ухо требовательнее по отношению к ритму, чем к рифме. Мы надеемся представить в более ярком свете этот, а равно и другие, важные, по нашему мнению, пункты — в специальном этюде о поэзии и ее отношениях к научному знанию.

В тексте 1 На русский язык это можно было бы передать приблизительно следующими стихами:
«Хотел бы верить я, как мир античный верил,
Что мудрый Эпикур для смертных полубог,
И не могу топить мне душу бесконечность;
Не думать мне о ней без страха и надежд!
С тех пор, как в мир сошла великая надежда,
Невольно к небесам мы поднимаем взор».

В тексте 2 По русски было бы:
«Пока мой ум, исполнен детских упований,
Прости сказать иллюзиям своим не мог,
Я не поверю мудрости седой преданий,
Не верю, чтобы Эпикур был полубог».

М. Гюйо. Стихи философа. Перевод Ив. Ив. Тхоржевского. СПб.: Издание Товарищества «Знание». Типография Товарищества «Народная польза», стр. 3-6, 1901

Добавлено: 06-03-2017

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*