Приёмная дочь

Ред.: Соавтором перевода указана: А. Иоделене. Каких либо сведений про переводчика не найдено. Возможно: О. Иоделене; О. Йоделене. Возможно: в 1940 году преподаватель русской литературы XVIII-XIX веков Вильнюсского государственного университета, кафедра русского языка и литературы. В начале войны, 1941, отстранена от занимаемой должности, в последствии, к концу войны, восстановлена, 1945-1946 годы старший преподаватель. Будем признательны за любую информацию об авторе.

Хозяин хутора Шалталаукяй, старый вдовец Жарцкус, который уж день лежит на смертном одре. Приводили к нему и ксендза, и доктора, не раз зажигали свечу, но старый вдовец упорно остается в одном и том же положении: не умирает и не выздоравливает.

Временами он заметно ослабевает, дыхание, кажется, совсем прекращается, глаза закрываются сами собой, но стоит только зажечь свечу, стоит сбежаться родичам и соседям, как старичок немедленно оживает. Надоел он и своим и соседям, и не будь тут приёмной дочери Настуте, некому было бы ходить за больным.

У Жарцкуса есть, правда, два сына и три дочери, но всем им наследственные доли давным-давно отданы: дочери повыходили замуж, младший сын живет в доме своего тестя, а в родительском гнезде остался только старший сын. Ему старик и передал всё хозяйство, выговорив для себя и для жены пожизненное содержание и почетные похороны. Жарцкус считал, что он удачно уладил свои дела, и надеялся на спокойную жизнь до самого смертного часа. Однако надежда его оказалась призрачной, а радость преждевременной: вскоре после раздела умерла его жена, а сам он стал недомогать да прихварывать. Тут-то и начались нелады с невесткой и сыном. Причиной неладов было не пожизненное содержание, хотя невестка и сын урезали его по меньшей мере наполовину, а приёмная дочь Жарцкуса Настуте.

Дело в том, что старик желал, чтобы и после смерти жены ему прислуживала Настуте, а сын и невестка требовали ее себе, обещая дать отцу в качестве служанки девочку-подростка. При этом они ссылались на раздельный акт, в котором имя Настуте ни разу не было названо.

Настуте, если говорить правду, не могла считаться приёмной дочерью Жарцкуса, потому что она не приходилась ему ни дальней, ни ближней родственницей. Жарцкус, взяв ее из приюта девочкой-сироткой, так и не удосужился удочерить ее, хотя всю жизнь собирался сделать это. Свои и чужие называли Настуте приёмной дочерью только потому, что сиротка была исключительно послушным и работящим созданием.

Из детского приюта ее взяли в то время, когда после рождения пятого ребенка Жарцкене, жена Жарцкуса, стала недомогать. Сообразив, что служанке надо платить жалование, да еще иной раз дарить подарки, Жарцкусы, посоветовавшись с родственниками, отправились в Каунас и выбрали в детском приюте девочку, какая им пришлась по вкусу, миловидную, крепенькую и, главное, совершенно одинокую.

Настуте шел всего восьмой годок, но хозяйка решила, что девочка не должна даром есть хлеб, и сразу приставила ее к делу: днем она качала в люльке новорожденную Бирутеле, стирала пеленки, чистила картошку, убирала и мыла посуду, а по вечерам у огня щипала вместе со всеми домочадцами куриные перья.

Когда сиротка начинала от усталости клевать носом, когда затуманивались ее глазки, переставая отличать перо от пуха, кто-нибудь из старших отсылал ее спать. Но перед тем, как лечь в постель, она должна была еще сотворить молитву и часто случалось, что за молитвою она задремывала и так и засыпала одетой.

В полдень, когда вся семья ложилась отдыхать, Настуте брала букварь и, водя пальчиком по строкам, училась читать. Так, при помощи старших детей Жарцкуса, она выучила несколько литаний 1 Перейти к сноске.

Весной приставили ее пасти гусей. Маленькая, пугливая, она испытывала трепет и перед гусаком и перед чужими людьми. Но гусак оказался не злым, а чужие люди были с ней приветливы, и она скоро освоилась с несложными обязанностями пастушки, которые сводились к тому, чтобы оберегать гусенят от хищных воронов. Босенькая, в короткой полосатой юбчонке, с длинной хворостиной в руках, она всегда была на страже и, если замечала летающего вблизи ворона, то взмахивала хворостиной и поднимала крик: «Атю! атю! Сгинь, нечистая сила!»

Нечистая сила улетала прочь, и девочка целыми и невредимыми пригоняла гусенят домой. Все хвалили ее, а хозяйка награждала кружкой парного, еще теплого молока.

Всё было хорошо, но от ветра и от ходьбы по лужам и по колючему жнивью, кожа на ее ногах так потрескалась, что под вечер девочка двигалась уже с трудом. Пригнав домой гусей, она не могла ни пить, ни есть: сон обессиливал ее, а ноги были словно чужие и от зуда горели, как в огне. Хозяйка натирала ей ноги камфарой, смазывала гусиным жиром, обвязывала полотняными обмотками, но это мало помогало, и ей приходилось иной раз оставаться дома.

К счастью, ее ноги со временем обтерпелись, привыкли и к воде, и к ветру, и к колючему жнитву. Кроме того, гусенята подросли, и опасность от воронов уменьшилась. К хозяевам девочка тоже понемногу привыкла. Никогда не знавшая родительской любви, она так привязалась к ним, как привязываются к своим кормильцам только бездомные животные. Хозяева досыта ее кормили, не били, без нужды не бранили, а называли приёмной дочерью. Она звала хозяев дядюшкой и тетушкой.

Осенью, когда продали первую партию гусей, хозяин наградил ее серебряным литом, а хозяйка подарила освященные четки с серебряным крестиком.

Зимой девочка пошла учиться к деревенскому дарактору 2 Перейти к сноске. Так как дарактор писать не умел, то и Настуте и других ребят он обучал только чтению и катехизису. Настуте прошла с ним весь молитвенник и на этом закончила свою науку.

Весной она опять выгнала гусей в поле. Чтобы с ее ножками не случилось того же, что и в прошлом году, тетушка Жарцкене заранее позаботилась приготовить ей обмотки. Они были не очень красивы, вернее совсем некрасивы. Настуте ходила в них, словно в белых длинных штанишках, но зато икры были предохранены и от уколов стерни, и от весенних ветров.

Так прошло второе лето…

В двенадцатилетнем возрасте Настуте стала уже пасти коров. Она выгоняла стадо на общее пастбище, где много было и других пастухов. Девочка перенимала от них пастушью науку. Справляться с коровами было несравненно труднее, нежели с гусями, но девочка считала себя взрослой и не боялась никого на свете, даже волка.

Иногда, чтоб показать свою храбрость, она осмеливалась стегать по ляжкам огромного быка, когда тот, неизвестно на кого разъярясь и выпучив кровавые глаза, начинал реветь и рыть землю копытами.

Старший пастух находил, что она недурно справляется с работой, а младшие дружили с ней и никогда ее не обижали.

Незаметно минуло лето, незаметно пришла осень, и хозяин дал ей уже не один, а пять серебряных литов, хозяйка же подарила ситцевый платок с цветочками и синими полосками, пообещав в будущем году сшить ей праздничное платье.

В четырнадцать лет Настуте превратилась уже в ловкую и умелую работницу. Целый день с утра до вечера она хлопотала по дому: убирала, мыла, таскала дрова, топила печи, кормила скот, стирала, шила и при всем этом всегда умудрялась быть здоровой, опрятной и даже красивой.

Старшие дочери тетушки Жарцкене научили ее прясть и ткать, и она так искусно стала изготовлять не только простое, но и восьминитное полотно, что скоро превзошла в этом деле и самих наставниц.

Лето выдалось дождливое, а осень пришла необыкновенно рано. Только успели убрать яровые и засеять озимь, как в одну прекрасную ночь пал первый заморозок. Встав рано поутру, крестьяне даже диву дались, увидя посеребренные инеем луга.

Встревоженная Жарцкене кинулась будить мужа.

Жарцкус оторвал голову от подушки и, увидев в приотворенную дверь обожженные морозцем георгины, испуганно сказал:

— Бог ты мой! А у меня лён не убран! Подымай скорей девушек!

— Пускай поспят еще, — заступилась за дочерей Жарцкене. — Вчера поздно вернулись с храмового праздника.

— А кто же мне поможет лён убрать?

— Много ли его, справитесь вдвоем с Настуте. Вот разбужу ее и ступайте, —сказала жена.

— Настуте обуться не во что, — попробовал возразить Жарцкус. Но жена сразу же напала на него:

— Не замерзнет и босая, не махонькая ведь!

— Пускай тогда обуется в анелины или в уршулины сапожка, — сказал хозяин и пошел запрягать лошадь.

Но анелины сапожки оказались Настуте велики, а уршулины были еще совсем новые, и хозяйка не дала их.

— Не замерзнешь и босиком, — сказала она. — Подымется солнышко и тепло будет.

Спрятав уршулины сапожки в шкаф, хозяйка стала торопить Настуте:

— Поспеши, дитя, поспеши. Отец в телеге поедет, а ты пешком иди, так не застынешь.

И вот приёмная дочь Жарцкуса отправилась в поле босая. Холод щипал ей ноги, ветер обжигал щеки, и Настуте, чтобы согреться, бежала во весь дух. При этом она все поглядывала на восток, но солнышко, как нарочно, медлило и не показывалось из-за леса.

Придя на поле, Настуте принялась за работу. Стебли льна были, как ледяные: и твердые, и жесткие. Сквозь ситцевое платье ветер пробирал ее до сердца. Она дрожала от холода, и даже работа не могла согреть ее.

Хозяин приехал на подводе, и они принялись вязать лён и складывать снопы на телегу.

Домой Настуте вернулась совершенно больная. Она даже за стол не села, а сразу улеглась в постель, устроенную для нее в сенях. Озноб бил ее, и она не могла согреться даже под тулупом.

— Настуте, может ты встанешь? — спросила из избы хозяйка.

— Тетушка, мне холодно и очень голова болит, — отозвалась Настуте.

Тетушка подошла, потрогала ее за голову и заохала:

— Говоришь холодно, а вся как в огне горишь!

Жарцкене окутала девочке ноги, оправила подушку и велела еще полежать.

К вечеру Настуте начала бредить. Хозяйка заварила липового цвету с вереском, принесла масла, сыру, но Настуте выпила только лекарства, а на еду и не посмотрела.

На другой день ей стало еще хуже: девочка металась, бредила, несколько раз вскакивала с постели и порывалась бежать.

Вечером пришли из деревни женщины. Одна советовала одно, другая — другое. Ничто не помогало, и советчицы стали поговаривать, что, пожалуй, следует съездить за ксендзом.

Хозяин сказал:

— Нечего ксендза по пустякам беспокоить. К тому же лошади в поле… И колеса не мазаны…

— А как отойдет без ксендза, тогда что? — спросила одна из женщин.

— Ксендз бы хоть помолился. Гляди, какие у девочки глаза! — укоризненно добавила другая.

Хозяин сдался и пошел за лошадьми.

Привезли ксендза, Настуте не полегчало.

Кто-то посоветовал банки: поставили банки, но тоже без пользы. Хозяйка поила больную разными травами, окуривала девятилистником, звонила в колокольчик счастливой смерти, — Настуте лежала пластом.

Поправляться она начала неожиданно для всех.

Однажды, подойдя к ее постели, хозяйка увидела, что Настуте не мечется, не бредит, а лежит спокойная, хотя и очень бледная.

— Настуте, не хочешь ли клёцек? — спросила ее хозяйка.

Настуте взглянула на нее, но ничего не ответила.

Хозяйка повторила вопрос, Настуте опять не ответила и закрыла глаза.

— Не буди ее, пусть спит, — сказал из избы Жарцкус назидательно и прибавил: — Сон скорей вернет здоровье, чем твои клёцки.

Утром, увидев, что Настуте не спит, хозяйка спросила:

— Настуте, может, свежего молочка хочешь, а?

Больная промолчала.

— Настуте, может, молочка дать?.. А?.. Хочешь молочка? — повторила хозяйка.

Настуте чуть повернулась и каким-то дребезжащим и словно не своим голосом спросила:

— Чего?

Хозяйка подошла ближе и опять повторила вопрос. Девочка опять спросила:

— Чего?

Жарцкене села возле нее на постель, обеими руками взяла больную за голову, потрогала ее за уши и спросила:

— Тебе ушки заложило, маленькая, а?

— Чего? — сказала Настуте и своими широко раскрытыми глазами уставилась в испуганное лицо хозяйки.

— Господи боже! Неужто совсем оглохла?! — встревоженно пробормотала Жарцкене.

Все еще спали. Хозяйка налила в кружку молока, принесла масло, сыр. Девочка пила, ела, но не отвечала ни на один вопрос.

Когда встала вся семья Жарцкусов, хозяйка объявила о несчастьи, постигшем девочку. Все собрались у постели больной, каждый с ней заговаривал, о чем-нибудь спрашивал, но Настуте ничего не слышала и только повторяла свое «чего». А если она сама что-нибудь говорила, то произносила слова странным и каким-то обесцвеченным голосом.

Казалась она очень измученной, очень исхудавшей, личико ее побледнело, щеки впали, носик вытянулся, и мертвое ее «чего» ударяло каждого по сердцу.

Только сам хозяин оставался спокойным.

— Пустяки! — говорил он. — В прошлом году, когда я возвращался из лесу, мне тоже надуло ветром, и я целый месяц ничего не слышал на левое ухо, а потом понемногу прошло. Пройдет и у нее. Пусть полежит еще.

— Полежи, дочка, полежи! — обратилась к Настуте хозяйка. — Бай, бай еще… бай, бай!

Вечером она сходила к соседкам посоветоваться, погоревать.

— Ничего страшного, это от ветра, кума, — успокоила ее соседка и тут же принялась давать наставления: — Промой ей на ночь уши горячей водой, такой горячей, чтобы только вытерпеть, а потом теплым платком повяжи. К утру всё, как рукой, снимет.

Жарцкене и уши больной промыла, и капельки пустила, но девочке это не помогло.

— Отец, надо бы девчонку доктору показать, — сказала тогда Жарцкене.

Муж ее немного помолчал, а потом с явным неудовольствием ответил:

— Доктор к нам не поедет.

— А мы сами свезем ее к доктору, — не унималась Жарцкене. — Закутаем в твой тулуп и свезем.

— Подожди малость! — всё также неохотно отозвался муж. — Я думаю, и так пройдет… У меня же прошло…

— Воля твоя, отец, — сказала тогда Жарцкене. — Только я боюсь, что будет так, как с девочкой Улекене… Ты ведь знаешь, Улекене пожалела лит на доктора, а теперь девочка без палки ни за порог!

— Подожди, — упрямо повторил Жарцкус. — Сейчас не до того. Лён надо трепать.

На этом разговор окончился…

…Только через несколько месяцев Настуте поднялась и начала ходить. Слух не вернулся к ней, и выражение ее исхудалого и тонкого личика изменилось. Говорила она надтреснутым и безжизненным голоском, а ступала так осторожно, точно боялась упасть на каждом шагу.

— Настуте, — спрашивала ее хозяйка. — Что у тебя болит?

Настуте, уловив движение ее губ, неизменно выкрикивала:

— Чего?

— Не болят ли у тебя ушки? — переспрашивала хозяйка. — Ойеей… тут, — и поясняла свой вопрос жестами.

Настуте жестами и мимикои давала понять, что у нее ничего не болит.

— А ты сама, когда говоришь, то слышишь ли свой голос? — допытывалась хозяйка, опять прибегая к жестам.

Настуте таким же способом ответила, что не слышит.

— Не слышит она, отец! — сокрушенно докладывала мужу хозяйка. — Я уж и так и этак пробовала, ни словечка не слышит. Когда ударишь кулаком по столу, то, может быть, и услышит, а голоса вовсе не понимает. Надо бы доктору показать, отец.

— Погодим еще, — упрямо стоял на своем муж. — Коли удар слышит, то услышит и голос. Погодим. Я ведь тоже оглох, а потом, слава богу, прошло…

— У тебя тогда от ветру ухо заложило, а не от простуды, — пробовала возражать жена.

Муж не сдавался.

— А какая разница, от ветра иль от простуды? — говорил он и спокойно добавлял: — Да и некогда мне сейчас, надо рожь веять.

В таких спорах прошел еще месяц. Настуте окончательно поправилась, но слух не вернулся к ней.

Тут Жарцкене вспомнила, что девочка уже полгода не была на исповеди. Почувствовав себя виноватой, она пошла к настоятелю спросить, как быть с глухой.

— Приведите ее в будничный день, когда меньше народу в костёле, я буду ее исповедывать в закристии, — сказал настоятель.

И в понедельник Жарцкене повела приёмную дочь на исповедь. Они вместе отстояли обедню, а когда народ разошелся, ксендз позвал Настуте в закристию. Жарцкене осталась у дверей. Она стояла на коленях, молилась и в то же время думала, что Настуте, пожалуй, надо сводить к доктору и притом сегодня же, чтобы уж сразу покончить со всеми хлопотами. Ксендз, между тем, кричал в закристии. Настуте вышла от него красная, смущенно поправляя на голове платок.

Жарцкене взяла ее за руку и, когда они вышли из костёла, нетерпеливо спросила, поняла ли девочка, что говорил ей ксендз. Чтобы пояснить свой вопрос, она поцеловала себе руку и пальцем показала на костёл и на дом настоятеля.

— Поняла, — дребезжащим голосом ответила Настуте и добавила: — Ксендз говорил, что боженька меня наказал за грехи!

Жарцкене показала пальцем на небо и на костёл, покивала головой и повела девочку к доктору.

В квартиру доктора Жарцкене вошла через чёрный ход и, рассказав прислуге о болезни Настуте, осторожно спросила, сколько барин берет за осмотр больных. Только разузнав всё, что нужно, она ввела Настуте в приёмную. Доктор тотчас же принял их и, поговорив с Жарцкене, обратился к Настуте и велел ей раскрыть рот.

— У ней не горлышко болит, господин доктор, а ушки, — попробовала вмешаться Жарцкене, но доктор ее прервал сразу, сердито сказав:

— Ладно, ладно, мать, посмотрим и ушки. Ну, раскрой рот, девушка… раскрой рот…

Настуте не уловила движения губ доктора и ничего не поняла. Тогда доктор сам раскрыл рот и показал Настуте, как это надо сделать.

Осмотрев горло, доктор надел на лоб блестящий, металлический кружок на ремешке, осмотрел оба уха и опять велел раскрыть рот…

— Плохи дела, мать, — сказал он, наконец, и, опустив руки, задумался.

— Что же нам делать? — осмелилась спросить Жарцкене.

Доктор порылся в инструментах, разыскал блестящую ложку и, отерев ее ватой, опять велел девочке разинуть рот. Девочка поперхнулась и начала хватать доктора за руки, но доктор сделал сердитое лицо, и она покорилась.

— Плохи дела, мать, — опять повторил доктор, отступая от Настуте. — Надо было девочку раньше показать, а теперь уже поздно.

Жарцкене хотела что-то объяснить, но доктор прервал ее, произнеся чудное название болезни.

— Да у нее, господин доктор, только ушки заложило, — опять принялась объяснять Жарцкене. Но доктор не дал ей договорить и велел, немедля, везти девочку в Каунас: иначе она на всю жизнь останется глухой.

— Ей бы капель каких или мази, — взмолилась Жарцкене.

— Ни мазь, ни капли не помогут, — угрюмо сказал доктор. — Не помогут!.. Надо было раньше…

— Так же вот и с моим мужем было, да понемногу и прошло, — настаивала на своем Жарцкене.

— Я напишу записку! — не слушая ее, говорил доктор. — С этой запиской поезжайте в Каунас!

— Вы бы каких капелек дали или мази! — лепетала Жарцкене.

— Капель я пропишу, — согласился доктор и тут же добавил: — Но без операции всё равно не обойтись… Так куда же дать направление? В Каунас?

И доктор, обмакнув перо в чернильницу, уставился на Жарцкене.

— Пишите, пожалуй, в Каунас, мы еще посоветуемся с отцом, — согласилась, наконец, она.

Настуте всё время следила глазами за губами доктора и тетушки.

— Что сказал доктор? — спросила она на улице.

— Доктор сказал, что тебя надо везти в Каунас. Операцию надо делать. Понимаешь — джиру-джиру шнай, — и Жарцкене жестами показала, что означает джиру-джиру шнай.

Настуте заплакала. Жарцкене отерла ей слезы платком, и обе пошли в аптеку.

У аптекаря Жарцкене попросила, кроме капель, и мази какой-нибудь. Аптекарь только пожал плечами, и женщина с приёмной дочерью, получив пузырек с капельками, невеселые отправились домой.

Была уже весна. В поле пели жаворонки, паслись стада, над болотом рыдали чибисы, на пашнях трудились пахари. Настуте видела всё это, но мир звуков был закрыт для нее и, когда по дороге их нагоняла телега, девочка сторонилась только потому, что ее оттаскивала в сторону женщина.

Дома Жарцкене усердно принялась за лечение приёмной дочери. Она делала всё, как велел доктор, но никаких улучшений не замечала.

— Не помогает, отец! — сказала она однажды мужу. — Придется, наверное, в город ехать.

— А лекарство еще осталось? — спросил Жарцкус.

— Маленько осталось, да что в нем толку? — безнадежно пробормотала женщина.

— Ну, погодим, пока лекарство кончится, там будет видно, — решил муж. И Жарцкене покорно замолкла.

В одно из ближайших воскресений разговор о Настуте возобновился. Все дети Жарцкусов, и Настуте с ними, уехали в костёл, — дома остались только муж с женой.

Посидев некоторое время, Жарцкене взяла молитвенник и, не раскрывая его, сказала:

— Обедня, наверное, началась.

— А, может, и нет еще, — с сомнением отозвался Жарцкус и, глянув на жену, которая так и не открыла молитвенник, спросил:

— О чем призадумалась?

— Да вот о Настуте, — не сразу ответила жена. — Надо что-нибудь делать, отец, и уж если не в Каунас, то хоть в Паневежис надо свозить девочку.

— Вези, коли хочешь.

— А ты не хочешь?

— Мне некогда. . . Да и к чему это? Девочка здоровая, шустрая, работящая. А что не слышит, так это пройдет.

— Когда же пройдет-то? — спросила жена.

Жарцкус долго молчал, глядя в окно, и, наконец, затрудняясь, с явным усилием произнес:

— Божья воля, мать. И может, всё это к лучшему?..

— Как же к лучшему?! — удивилась жена.

— А так, — медлительно и рассудительно заговорил Жарцкус, — и от мирской суеты подальше, и за домом лучше присмотрит… Пока живы будем, мы позаботимся о ней, а как умрем, наши дети позаботятся.

— Побойся бога, отец, — тихо, но с явным волненьем сказала Жарцкене. — Девочка красивая, лицом чистая, может и замуж бы вышла, своей семьи дождалась бы…

— А нам от этого какая прибыль? — прервал ее муж. — Растили, растили, заботились, а она замуж выйдет и прощай. Ты сама подумай: через год-другой, она, глядишь, и девкой станет. А нынче хорошей девки за сотни литов не получишь.

Тут муж и жена замолчали, избегая смотреть в глаза друг другу.

Наконец, опять заговорил хозяин:

— На зиму полушубок ей сошьем, сапожки справим. Ты платьишко ей какое-никакое сметай. А детям скажем, чтобы не звали ее глухой. Тоже она, ведь, человек и ее другой раз пожалеть не грех.

И опять оба замолчали.

— Теперь-то обедня началась, — пробормотал вдруг Жарцкус, глядевший в окно на большую дорогу.

Хозяйка глубоко вздохнула, раскрыла молитвенник и перекрестилась. Жарцкус встал, взял с полки кантычку 3 Перейти к сноске, полистал ее и, опершись локтем о стол, забормотал под нос:

Пробудись, человече, вознеси очи горе
и услышь духом своим слово божие…

… Всё это было давно. Теперь же лежит старый Жарцкус, хозяин хутора Шалталаукяй, на скорбном одре, и все ждут не дождутся его смерти. Только вчера все дети собрались у его постели: и старший сын с женой, и дочери со своими мужьями, и младший, отпущенный в дом тестя, сын.

Все выказывали ему мнимое сочувствие, все божились, все целовали ему руки и, не дождавшись его кончины, разъехались по своим домам, с трудом скрывая недовольство. Жарцкус знал своих детей. Он хорошо понял их еще тогда, когда выделял им их доли из хозяйства. Жадное, лживое, злобное племя, — они только притворяются огорченными, а в душе желают ему скорой смерти! И если теперь, на скорбном одре, он и выслушивал их просьбы и обещания, то делал это только потому, что хотел сохранить свой покой.

Да, да… каждый из детей перед отъездом просил у него, чтобы он именно ему оставил Настуте, и он, отец, каждому дал обещание. Но напрасно они надеются: ни одному из своих детей, ни сыновьям, ни дочерям он не оставит Настуте. Он не хочет этого. И не потому не хочет, что жалеет Настуте, Нет, он решил досадить им, потому что они не жалеют, не заботятся о нем, а только ждут его смерти, в нетерпеливом желании овладеть остатками его имущества. И это — благодарность за то, что родители всю жизнь работали, отнимая от себя лучший кусок, чтобы собрать дочерям приданое, а сыновьям прикупить земли. Вместе с Жарцкусом и его женой без устали работала и Настуте. Она всегда была главной опорой в их хозяйстве, и, если б не она, многое было бы упущено. Вот потому-то дети так и стараются сейчас заполучить ее… Да, своих сыновей и дочерей он и жена любили и жалели, а вот себя, да и Настуте тоже, — не берегли нисколечко!

От этого еще нестарой умерла жена, а сам он раньше времени износился и сгорбился. Занятые вечной погоней за богатством, они никогда не знали спокойной жизни. Но что же дало это богатство? Счастье? Нет, счастья он не видел, как не видел и удовлетворения. Богатство — это ведь вроде солёной воды: чем больше пьёшь, тем сильнее жажда…

Денег у него, конечно, было вдоволь, но он и гроша ломаного не потратил для своего удовольствия; всегда ходил в некрасивой, заскорузлой одежде, всегда покупал всё самое дешевое, самое плохое, а продавал из хозяйства самое лучшее. Каждый кусок повкуснее непременно везли на рынок. А для себя оставляли лишь то, что не годилось в продажу.

Так он жил всю жизнь, — и к чему же теперь пришел? Богатством завладели дети, а ему осталось одно лишь одиночество старости, да нездоровье. Так-то вот!..

А дети только о том и помышляют, как бы последнюю подушку у него из-под головы выдернуть, да Настуте поскорее к себе увести. Им и дела никакого до того нет, что Настуте одна о нем заботится. И это — итог всей жизни!..

Старый Жарцкус застонал, с трудом сел на постели, потом, медленно перебирая иссохшими руками по бревенчатой стене, кое-как перевалил свое тело к окну, возле которого стояла кровать.

Ночь была лунная, светлая, тень оконного переплета изрешетила пол, печь белела отчетливо, а над ее устьем, черным, как пасть смерти, зловеще поблескивали деревянные ложки, засунутые за планку головками вниз.

Под окном темнели кусты шиповника, на клумбах колыхались стебли пионов, в саду под деревьями было темно, но вершины яблонь и крайние их ветви, которых касались лунные лучи, были светлее воздуха. Пока ветер не тревожил их, они словно кружева висели в беловатой мгле, но едва легкое дуновение перелетало через частокол, как яблони содрогались от верхушек до корня, и тени ветвей и листьев колеблющейся сетью ложились на траву.

Только строения с посеребренными луной крышами стояли недвижно и из-под темного навеса прямо в окно избы двумя сверкающими глазами неотступно глядело чудовище странной формы, — это был передок телеги с поднятыми вверх оглоблями и с двумя освещенными луной кругами кованых колес.

Много таких ночей видел в своей жизни старый Жарцкус, но ни одна не томила, не угнетала его с такой силой, как эта, последняя его ночь.

Кряхтя и охая, старик спустил ноги с кровати, обеими руками подпер голову и долго сидел так, скорченный, согбенный, погруженный в думы.

Но вот он протянул длинную, трясущуюся руку и ударил кулаком в стенку.

В сенях послышался шорох, через мгновение в накинутом на плечи полушубке в избу вошла Настуте.

— Не надо ли чего, батюшка? — спросила она, приблизив свое лицо к его лицу.

Старик указал слабым взмахом руки, чтобы она села. При этом он уронил свою палку, прислоненную к краю кровати. Настуте подняла палку, плотнее закуталась в полушубок и села. Старик жестами начал объяснять ей что-то, но сразу же качнулся, уронил голову и запрокинулся на постель. Настуте чуть приподняла его, помогла лечь удобнее. Старик схватил ее за руки и, указав глазами на окно, слабо оттолкнул ее, вложив в это движение остатки последних своих сил. Настуте не поняла. Старик изнеможенно закрыл глаза, несколько минут лежал так, потом опять глянул на девушку и, весь дрожа от усилий, жестами и мимикой начал пояснять, чтобы она, когда он умрет, не оставалась в работницах у его детей, а шла бы туда… туда… в поля…

Теперь Настуте поняла и в отчаянии охватила свою голову руками: старик приказывает ей покинуть дом, но в этой последней его воле выразилась не столько забота о ней, сколько злобная обида на своих дочерей и сынов. Да, она всю жизнь верно служила ему, и он не может смириться с мыслью, что вот так же она будет служить детям. Она — последнее средство, последнее орудие мести в его руках, только и всего.

Настуте медленно встала и, пошатываясь, вышла из комнаты.

К утру старик умер. Настуте сама зажгла свечку и закрыла ему глаза. Когда съехались дочери с мужьями, когда прибыл младший сын с женой, покойник уже лежал на столе, обряженный приёмной дочерью для своего последнего путешествия.

Родственники с удивлением и надеждой отметили, что Настуте не принимала ни малейшего участия в хозяйственных делах. Хозяйка дома, жена старшего сына, сама возилась у печки и хлопотала вокруг съехавшихся родственников и песельников, а Настуте держалась, как чужая. Приказывать ей что-нибудь хозяйка пока еще избегала из боязни, что Настуте рассердится: этим ведь могли воспользоваться дочери покойного и жена младшего сына. Они только о том и помышляют, чтобы переманить сироту к себе, тогда как хозяйка была твердо уверена, что покойный только ей и ее мужу завещал работницу. Она ждала лишь подходящего случая, чтобы заявить свои права на Настуте. Но этого же случая ждали дочери Жарцкуса и жена младшего сына.

Если б Настуте не была глухой, то невестки, сыновья и дочери наговорили бы ей самых лучших обещаний и посулов. Но пока что они таили друг от друга свои мысли и только украдкой поглядывали на сироту.

Когда настало время торжественно-печального обеда и Настуте, вместе с родными и гостями усадили за стол, — младшая невестка сделала первый и очень ловкий ход: она вышла в сени и, показав собравшимся там женщинам жалкую постель Настуте, напыщенно заявила:

— У меня она будет жить, как родная!

Выбив сенник и отряхнув рваное одеяло, она еще более напыщенно добавила:

— А пить и есть Настуте будет вместе с нами.

После этого она отправилась в хлев, сама подоила коров и задала свиньям корму. Все увидели, какое у нее «золотое сердечко». Только одна Настуте осталась совершенно равнодушной и за все великодушные хлопоты даже спасибо не сказала.

Когда покойника повезли из дому в костёл, дочери Жарцкуса и оба сына наперебой стали приглашать Настуте в свои телеги. Она отрицательно покачала головой и поехала вместе с песельниками.

В костёле она также заметно сторонилась от детей Жарцкуса.

Ксендз сказал у могилы проповедь, расхвалив добросердечие покойника и его заслуги перед костёлом и общиной. Ему удалось до слез растрогать не только родных, но даже и посторонних. Гроб опустили в могилу и засыпали землей, — все стали расходиться.

Только тут родня Жарцкуса хватилась Настуте. Ее искали на кладбище, искали в костёле, но не могли найти. Все видели ее у могилы, куда же она делась потом, никто не мог сказать.

— Должно быть, чтоб скандала не было, прямо к нам пошла, — с печальной миной, но вся содрогаясь от затаенной радости, шепнула младшему сыну его жена.

— Наверное, так, — оживился тот. — Давай-ка поедем да нагоним ее.

— А в дом тестя не будем заезжать?

— А зачем?

— Хотела я батюшкину подушку взять да постель Настуте, — озабоченно сказала жена.

— Черт с ней, с постелью! Нам бы только Настуте заполучить, — ухмыльнулся муж.

Супруги не стали спорить и покатили домой…

… Настуте, между тем, шла по широкому полю, мимо кустарников, мимо болот, только изредка оглядываясь, чтобы, в случае погони, во-время затаиться в укромном месте. Она шла на восток, туда, где светит солнце Сталина, где нет ни кулаков, ни эксплуататоров, где все свободны, равны и где человек человеку не враг, а друг. Она шла и шла, а жаворонки заливались над ее головою, и попутный ветер подталкивал ее в спину.

Только под вечер, когда солнце низко повисло над придорожной рощей, она остановилась, обернулась в сторону покинутого дома Жарцкусов и кому-то погрозила кулаком.

1945

В тексте 1 Литания — молитва.
В тексте 2 Дарактор — так называли в старой литовской деревне учителей-самоучек.
В тексте 3 Кантычка — сборник церковных псалмов.

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 28-02-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*