Раненый

I.

Дядя Федя был штабс-капитан в отставке и, не смотря на то, что ему было уже за 60лет, — всегда страшно увлекался войной. А когда начались военные действия, — его узнать нельзя было: целые дни читает газеты, возится с картами, чертит какие-то мудреные планы.

Своему маленькому племяннику, Коте, который всегда с благоговением смотрел на «дядю капитана», старик подарил больше дюжины коробочек с оловянными солдатиками и сказал:

— Ну, вот, теперь мы с тобой можем делать примерные расположения войск и производить битвы…

Котя ужасно обрадовался, — но мама была недовольна.

— К чему ты это делаешь, Федя? — сказала она брату, — ну, что хорошего для Коти?

— Нельзя, нельзя, матушка, — резко сказал дядя Федя, — Котя должен быть настоящим мужчиной, а не бабой-кислятиной… Я его приучу, как в военном деле обращаться следует… Мы с ним и воевать еще будем. Да!..

Но мама долго спорила и, в конце концов, настояла на том, чтобы Котя только расстанавливал солдатиков.

— Прошу тебя, пожалуйста, Федя, — серьезно сказала она, — чтобы ни каких сражений у вас не происходило. Я этого не хочу и я требую этого!..

— Ну, матушка, я не мальчишка, чтобы мне в игрушки играть, — угрюмо сказал дядя Федя, теребя седой ус и обидчиво отвернувшись в сторону. — Ты бы уж Котю девчонкой нарядила… Хорош будет мужчина, нечего сказать…

Дядя обиделся даже на Котю, которому он хотел показать свои знания и блеснуть широкой осведомленностью в боевом деле.

Котя уныло расставлял солдатиков на окне, тщетно стараясь вовлечь дядю в игру. Но дядя делал вид, что он совсем не замечает племянника. И когда Котя начинал ходить по пятам за ним и приставать к нему, — дядя отрывисто замечал:

— Играй, как знаешь. Мне какое дело. А лучше попроси маму купить себе куклу, и играй с ней на здоровье!..

Однако, как-то раз, прочитав в газете о какой-то молодецкой схватке, дядя Федя не выдержал и стал с жаром объяснять Коте общее положение дела.

Мамы, кстати, не было дома, — она уехала куда-то надолго, и дядя Федя мог разглагольствовать вволю.

— Да вот что!.. — воскликнул, в конце концов, дядя Федя, — тащи сюда своих солдатиков, — мы сейчас восстановим всю эту битву…

Котя в восторге бросился за солдатиками, и, несколько минут спустя, дядя с племянником уже полулежали на полу и распоряжались разными армиями — и русскими, и союзными, и австрийскими, и германскими…

В пылу сражения и обходных движений они ничего не слышали и не замечали, и сами были захвачены врасплох…

II.

Мама неожиданно вернулась домой раньше обыкновенного и застала обоих злоумышленников на месте преступления.

Она очень рассердилась, но сдержала себя и только с укором сказала:

— Ну, не стыдно ли тебе, брат? Я ведь просила, кажется. А ты, точно маленький, тайком делаешь то, что меня беспокоит…

«Сражения» были запрещены строго и категорически.

И Котя, и дядя Федя надулись на маму и ходили мрачные, словно в воду опущенные, стараясь этим подчеркнуть маме свое неудовольствие.

Мама долго старалась не обращать на это внимания, наконец, не выдержала и сказала:

— Ну, хорошо. Делайте, как знаете… Я не хочу приневоливать никого. Хорошо, когда делается от чистого сердца, а не из-под палки… Я ненавижу войну, я боюсь одного этого слова, — но вы с Котей — как хотите… Я знаю, — чем больше запрещаешь, тем выходит хуже!..

Таким образом разрешение было дано, — и дядя с Котей могли теперь воевать, сколько им угодно. В тот же вечер на полу детской было устроено сражение по всем правилам военной науки, и о нем говорили долго после того за вечерним чаем.

— Я, мама, у дяди левый фланг обошел и скамейку опрокинул. А у него на скамейке три полка стояли в резерве… А потом я перебил у дяди целый полк в центре!.. — рассказывал Котя, и глаза его сверкали удалью, все лицо его горело от волнения.

Мама не выдержала. Она была поражена и видом Коти, и его словами, и не могла сдерживать своей досады…

— Ну, что, брат, этого ты добивался? Этого? — с укором и горечью сказала она.

Дядя Федя угрюмо молчал, глядя в сторону, и смущенно теребил ус дрожащей рукой.

— Ну, скажи мне, Котя, мой милый мальчик, — все с той же горячностью обратилась мама к смущенному мальчику, — неужели же тебе не страшно было играть так?..

Котя молчал, глядя себе на ноги и теребя пуговицы.

— Нельз яиграть войной, как нельзя играть святыней. Понимаешь ли ты это?..

Котя упорно молчал, и по его равнодушному, скучающему лицу она ясно видела, что слова ее не трогают его нисколько…

— Долг каждаго — защищать свою страну, заступаться за слабых. — великий долг, тяжелый подвиг, и так легко на это смотреть грешно!..

Котя не проронил ни слова; дядя отвернулся к окну и барабанил пальцами по стеклу…

Мама больше ни чего не сказала, но на щеках ее проступили красные пятна. Руки ее дрожали, и на глазах сверкали слезы.

— Это ужас, что такое!.. Как они не могут понять этого!.. — словно про себя прошептала она и вышла из комнаты.

III.

Между дядей Федей и Котей было решено — ни в каком случае не беспокоить больше маму и играть в солдатики осмотрительно, чтобы только она не заставала их за этим занятием, а главное — ничего не рассказывать ей о блестящих победах или поражениях…

Мама теперь уезжала из дому на целые дни в один из комитетов помощи раненым, и дядя Федя с Котей чувствовали себя совершенно свободными. И вот снова начались сражения, обходы флангов, победы, поражения; опять полетели кедровые орешки, вместо пуль, — и Котя равнодушно смотрел, как падали оловянные солдатики от метких выстрелов.

Как-то раз Котя только что стал одерживать победу над войсками дяди Феди и готовился уже взять штурмом знаменитую скамейку, с резервами, как вдруг дверь в детскую с шумом распахнулась, и к ним ураганом ворвалась горничная Палаша и прерывающимся от волнения голосом крикнула:

— Идите скореича!.. К няньке Афимье сына с войны привезли… Худой весь, в ногу сильно ранен и в голову!.. Жаль его сердечного!..

Котя тотчас же бросился в кухню, а за ним заковылял и дядя Федя. Няниного сына ждали со дня на день, потому что он написал им письмо, что скоро приедет, и мама заранее распорядилась приготовить ему помещение около кухни.

На широкой койке, около окна, в не большой комнате лежал раненый — молодой парень, с русой бородкой, с лицом — бледным, как воск, которое наполовину было скрыто под бинтами, окутывавшими его голову.

Руки его худые-худые, белые, почти прозрачные, с тонкими, синими жилками, неподвижно покоились на груди, выпростанные из-под одеяла.

Больной дышал тяжело, порывисто и, морщась от боли, изредка стонал. Он, видимо, очень устал от долгого переезда, вовремя которого его сильно растревожили.

И это был тот Василий силач, весельчак, который на одной руке мог носить Котю, подбрасывать его к потолку и ловить на лету?!.

Котя чувствовал, что слезы подступают у него к самому горлу, и сердце у него до боли сжималось от жалости…

Василий лежал такой серьезный, строгий, величественный, что Котя сразу почувствовал к нему глубокое уважение, какую-то робость перед ним…

— Ему нужен отдых, — сказал фельдшер, присутствовавший при этом, — так вы его не беспокойте вопросами, оставьте его пока!..

И все покорно, сейчас же, на цыпочках вышли из комнаты…

И все словно перевернулось в душе у Коти: ему за раненого Василия словно самому было больно — и голову, и ногу, и грудь ломило. Куда бы он ни пошел, чтобы он ни начинал делать, — образ раненого Василия стоял перед его глазами…

В первый раз воочию, лицом к лицу, увидел Котя само страдание; в первый раз услышал он своими ушами только единый звук вымученного болью стона из этой мощной груди, — и ужас, и оторопь какая-то охватили все его существо, и он, стискивая молитвенно руки, шептал:

— Господи!.. Господи!.. Что же это такое?..

Ему было страшно чего-то, как-будто он ясно чувствовал, что это страшное «что-то» надвигается на него самого и грозит ему задавить собой…

Никогда еще Котя не ждал с такой жаждой и нетерпением маму, чтобы около нее, прижавшись к ней всем телом, отряхнуть с себя тяжелое впечатление, кошмаром давившее его…

Он и в детской не мог оставаться долго, где один вид разбросанных повсюду оловянных солдатиков пугал его и заставлял нервно вздрагивать и ежиться, как от холода.

Он избегал встречаться взглядами с дядей Федей и понимал, что и сам дядя Федя избегает этого…

Выходило так, как-будто они оба совершили какое-то преступление, как-будто они были виноваты в чем; будто они оскорбили какое-то священное чувство и виноваты даже перед Василием… И теперь они оба не могли без содрогания вспомнить свои «победы», свои «сражения».

Величие человеческого страдания, величие смерти грозным призраком, казалось, тяготело над ними и заставляло их совесть мучиться тем, что они могли так легко смотреть на такое великое дело, как страдание человека, исполняющего свой долг…

И когда приехала мама, и Котя бросился к ней и зарылся лицом в ее платье, пряча от нее глаза, пряча слезы, сами собой вырывавшаяся из его чистого, нетронутого сердца, — она поняла все.

Она поняла, какой серьезный переворот произошел в душе ее мальчика, — и произошел сам собой, и увидела, что в нем пробуждается «человек», а значит — сама любовь и сострадание…

Ни намека на прошлое, ни лишнего слова не сказала она ему. Такие чувства понимаются сами собой, молча, самой душой…

Под боевой грозой. Рассказы и очерки. С рисунками в тексте. М.: Типо-литография торгового дома «Печатник», 1915

Добавлено: 31-07-2016

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*