Рассказы октябрятам

Дуня

На берегу речки была деревня. В деревне жила девочка Дуня. Мать Дуни часто хворала, и Дуне приходилось много работать: она помогала матери и стряпать, и стирать, и смотреть за коровой. Все это она делала охотно. Не любила только зимой ездить за водой на речку, к проруби, потому что везти оттуда ведро с водой было очень тяжело и трудно. Деревня была на горке, подниматься к ней было скользко, и Дуня часто падала.

А кроме того Дуня боялась леса, который был за речкой, боялась, что оттуда выбегут волки и съедят ее. Отец Дуни говорил ей, что волков в лесу нет, но Дуня этому не верила.

И вот раз зимой, под вечер пришлось ей ехать за водой. Мать лежала больная, а отец был в городе и должен был вернуться к ночи.

От сильного мороза дорога была скользкая.

Дуня закуталась в большой платок матери, взяла палку, поставила ведро на санки и отправилась.

Туда она дошла скоро; налила ковшом из проруби полное ведро воды и повезла сани в горку.

Вдруг на самом скользком месте санки раскатились и упали набок, ведро опрокинулось, и вода разлилась.

Дуня очень огорчилась. Что теперь делать?

Вернуться домой без воды — нельзя, — у них нет ни капли, а скоро приедет отец и запросит чаю; ехать назад к проруби и трудно, — Дуня очень устала, — и, главное, страшно, так как темнеет, и скоро, пожалуй, будет ночь. А ночью около леса так страшно…

Долго плакала Дуня, но все же решилась ехать назад. Повернула санки, подняла, поставила на них ведро и отправилась опять к проруби.

Но чем дальше шла она, тем труднее было идти: становилось темно, и Дуня с трудом различала дорогу.

А вдали темнел лес… Дуне казалось, что там кто-то бегает, — вон как шевелятся кусты, — что там блестят волчьи глаза…

И холодно как! У девочки совсем закоченели руки и ноги.

Нет, она не может идти дальше, — надо отдохнуть.

И Дуня садится на санки, плотно закутывается в платок и закрывает глаза. Так хорошо… Отдыхают ноги, не видно страшного леса.

«Отдохну немного и пойду к проруби», думает Дуня. Ей тепло, хорошо, хочется спать.

Она засыпает.

Пошел снег и стал засыпать Дуню. Все больше и больше покрывалась она белым одеяльцем, под которым ей так хорошо спалось.

А дома приехал отец и сейчас же спросил: «Где Дуня?»

Когда мать рассказала, что девочка давно уехала за водой, и все еще ее нет, — отец встревожился и на той же лошади, на которой приехал из города, помчался по дороге к проруби.

Едет, погоняет лошадь и все смотрит по сторонам, — где же Дуня? Ее не видно нигде.

Вдруг… Что это темнеет около маленькой белой горки? Он наклоняется и видит краешек ведра. Разметает снег… Дуня!

Обрадовался отец и испугался, — девочка была совсем, как мертвая! Он закутал ее в тулуп и быстро поехал в деревню.

Долго возился отец с Дуней, — растирал ее снегом, согревал. Наконец, она пришла в себя, открыла глаза и улыбнулась. Как обрадовались отец и мать!

Уложили Дуню в постель, напоили горячим чаем и стали расспрашивать, что с ней случилось.

Дуня рассказывала, а сама радовалась, что она дома, с отцом и матерью, что ей тепло, не надо идти по скользкой дороге и тащить тяжелое ведро, а главное, — нет темного, страшного леса, из которого могут выбежать волки!..

 

Ганька

Дошкольный детский дом остался на зиму в деревне. Здесь все нравилось ребятам. Кругом много чистого белого снега, какого никогда не видали в городе. В лесу все елки и сосны покрыты красивой снежной бахромой; тихо и спокойно вокруг, —  нет ни трамваев, ни автомобилей, ни извозчиков. Двор огромный, — есть где играть в снежки или в крепость, а спуск к речке — настоящая снежная гора, по ней санки катятся далеко, далеко.

В комнатах — печки, и, когда они топятся, очень интересно смотреть на красные и золотые огоньки, бегущие по дровам.

А как много новых товарищей!

Все крестьянские ребята стали друзьями; с ними так весело и с горы кататься, и на дворе играть, и в лес на лыжах ходить.

После занятий ребята целые дни проводили на свежем воздухе и только вечером, когда совсем стемнеет, собирались в зале; там играли, пели, а то усядутся с руководительницей Ольгой Николаевной у топящейся печки и начнут по очереди что-нибудь рассказывать. Такие вечера были самыми любимыми.

Крестьянские ребята, то одни, то другие, приходили в детский дом каждый день и принимали участие во всех работах и играх дошкольников.

Все вместе расчищали от снега двор и сад, таскали к печкам дрова, сделали на дворе большую снежную гору и налепили из снега всевозможных фигур, которыми и украсили двор и сад.

Днем приходили малыши, а вечером собирались и школьники.

Вот раз катаются дети с горы на дворе и видят: стоит у калитки какой-то незнакомый мальчик. Одет в рваную кофту и дырявые валенки: сам маленький, худой, бледный. Стоит и смотрит на детвору.

— Кто это? — спрашивают у деревенских. — Мы его не видали.

— Это Ганька… Его из города привезли… Мать его померла, отца нет, ну, а у нас на деревне его бабка живет, — бабка Агафья, — нищенка. Его к ней и привезли. Он давно уж у нас, в деревне; ну, только мы не играем с ним, скучный он.

Малыши мигом у калитки. Рассматривают мальчика, теребят его, зовут к себе.

— Иди к нам, Ганька, будем с горы кататься… Ты не бойся, мы играть будем с тобой.

Тянут за руки. А Ганька упирается, молчит и робко смотрит на веселую ораву ребят.

— Ну, его, — кричат деревенские, — он скучный!.. Не надо его!

Но малыши настояли на своем, и скоро Ганька весело катил с горы на новеньких санках.

А потом зазвали его в дом. Ольга Николаевна расспросила его, как он живет с бабкой, и усадила обедать. Наказала на другой день приходить с утра.

И стал Ганька приходить в детский дом каждый день, а потом Ольга Николаевна и совсем оставила его в доме.

Сначала Ганька дичился, стеснялся больших ребят и взрослых, но постепенно освоился и полюбился всем.

Это был тихий, спокойный мальчик, очень ласковый. Он постоянно был чем-нибудь занят: то делает какие-нибудь замысловатые постройки из кубов и кирпичей, то мастерит из дощечек и картона игрушки для самых маленьких, то рисует и красит невиданных зверей, — и всегда около него ребята, с любопытством смотрят за всем, что он делает. Выдумывал Ганька и игры интересные, в которые и сам играл с увлечением. И никогда около него не было ни ссор, ни драк, — так умел он успокоить и занять.

По вечерам, когда у печки шли разговоры и рассказы, Ганька всегда молчал, но с жадностью слушал все, что говорилось. Забьется в какой-нибудь уголок, положит голову на руки и тихонько сидит, с рассказчика глаз не спускает.

Ольга Николаевна не раз пробовала вызвать Ганьку на рассказы о том, как жил он в городе, но Ганька всегда отказывался от рассказывания.

— Ну, что, — говорил он, — жил с мамкой… Она померла… С бабкой…

— В детский сад в городе не ходил?

— Не…

— Что же делал, когда мать на поденщину ходила?

— Сидел… играл… На дворе с ребятами был.

— Весело с ними было?

— Не… дрались они…

— А сколько тебе лет?

— Не знаю.

Стали учить Ганьку грамоте. Учился охотно и все спрашивал Ольгу Николаевну, скоро ли будет книжку читать?

Приближался конец января. Дети знали, что двадцать первое число, — день смерти Ленина, — будет днем памяти о нем, и что в их дом приедут гости — пионеры. Будет собрание, будут говорить и рассказывать о Ленине.

Наконец, стали готовиться: украсили залу гирляндами из сосновых и еловых веток, сделали новую раму на портрет Ленина из красного и черного сукна; повторили похоронный марш на смерть Ильича и разные революционные песни.

Ганька со всеми вместе оживленно работал, но петь не умел и ни одной революционной песни не знал.

Двадцать первого с утра стали собираться в детском доме крестьянские дети и взрослые крестьяне.

Дошкольники с Ольгой Николаевной ходили на вокзал встречать гостей. Приехали четыре пионера и комсомолец.

Устроили собрание и много рассказывали о жизни и работе Ленина, о его любви к детям, о его смерти и похоронах. Потом пели революционные песни, а после обеда всей толпой пошли на вокзал провожать гостей. Всю дорогу пели.

Вечером, как всегда, собрались у топившейся печки, погасили электричество и приготовились слушать рассказы.

— Ребята, — сказала Ольга Николаевна, — сегодня день памяти Ленина. Давайте рассказывать о нем. Пусть каждый, кто, что знает о нем, то и расскажет. Хотите?

— Хотим, хотим! — в один голос кричали ребята.

И начались рассказы.

Рассказывали школьники и то, что читали о Владимире Ильиче, что о нем слышали, а некоторые и свои впечатления: как ходили в Дом Советов прощаться с Ильичем, как были на похоронах, а потом и в мавзолее. Маленький Ваня рассказал, как он в день похорон (маленьких на площадь из-за мороза не взяли), никому ничего не сказав, выскочил около четырех часов на двор и ждал, когда загудят фабрики.

— Было очень холодно, — говорил он, — у меня ноги и руки вот замерзли! И вдруг загудело… Гу-у-у! Гу-у-у! Это они об Ильиче плакали…

Долго рассказывали. Но вот все замолчали, в комнате стало тихо, только дрова в печке потрескивали.

Вдруг раздался громкий плач. Все всполошились.

— Ганя, ты что это? — послышался голос Ольги Николаевны. — О чем это ты? Болит что-нибудь?

А Ганька уронил голову на колени Ольги Николаевны и, захлебываясь слезами, неожиданно громко сказал:

— Я-я… не… видал… Ле-енина-а-а!

А на другой день с самого утра Ганька исчез.

Искали его у бабки, в деревне, по дорогам и даже в лесу. Не нашли. Все очень волновались.

Поздно вечером Ганьку привез соседний крестьянин.

Он ехал из города и нашел мальчика на большой дороге. Ганька ничком лежал под березой и горько плакал. На расспросы крестьянина он сказал, что шел в Москву, чтобы в мавзолее увидать Ленина.

— Он там, как живой, — говорил он, — пионеры сказали…

Ганька имел такой больной вид, так устал и промерз, что Ольга Николаевна не позволила детям и говорить с ним.

Напоив его горячим молоком и хорошенько закутав, она тотчас же уложила его в постель.

И с этой постели Ганька не встал до самой весны: у него сделалось воспаление легких, и некоторое время боялись за его жизнь.

Дети очень жалели его и все время болезни заботились о нем.

Первое время, когда Ганьке было очень плохо, и когда их совсем не пускали к больному, они каждый день расспрашивали о нем Ольгу Николаевну и старались вести себя в комнатах как можно тише.

Если кто-нибудь из ребят забудется и начнет шуметь или закричит, всегда находился кто-нибудь из товарищей, кто говорил: «Тише! Ганя болен!» и сразу останавливал крикуна.

Весной, когда мальчик стал поправляться, детей небольшими группами стали допускать к нему. Они очень обрадовались этому и всячески старались доставить ему удовольствие: приносили новые игрушки, первые цветы, какие-нибудь находки вроде красивых черепков, камешков, пустых гнезд и рассказывали ему все что казалось им интересным.

Ганька всегда радовался им, и дружба между ребятами росла с каждым днем.

А когда Ганька совсем выздоровел, его свозили в Москву. Там он был в мавзолее и увидел Ленина.

 

Мишенька

Это было летом. Из ворот детского дома гурьбой высыпали дети. Они из окна увидели, что к ним на извозчике подъезжает их любимый доктор, дядя Сережа.

— Дядя Сережа, дядя Сережа! — кричали дети, окружая доктора.

— О-го-го! — засмеялся дядя Сережа. — Все ли вы тут? Идите смотреть, какую я вам игрушку привез!

Он слез с извозчика и, неся большую корзину, завязанную сверху тряпкой, пошел к дому вместе с детьми. Кое-кто из детей помогал ему нести корзину, и все спрашивали:

— Что тут, дядя Сережа? Покажи… Там что-то шевелится!

Доктор отдернул тряпку с одного угла корзины, и вдруг оттуда высунулась голова медвежонка!..

Что тут было!.. Крик, смех, радость! Так и посыпались вопросы:

— Дядя Сережа, это медвежонок, — правда?

— Где ты взял его?

— Он будет у нас жить?

— А он кусается?

А медвежонок вертел головой, тихонько визжал и старался вылезть из корзины.

Пришли в дом, в столовую, и пустили медвежонка на пол.

Какой он был неуклюжий, смешной и милый! У него была красивая шерсть, гладкая, густая, темно-коричневого цвета; на шее шерсть была белая, и потому казалось, что на нем надет ошейник или галстучек. Мордочка книзу узкая, ушки маленькие, кругленькие, хвост крошечный, еле заметный. А глазки быстрые, быстрые и выразительные.

Когда Мишку спустили на пол, он тотчас же забился под стол, в самый уголок. Там сидел, дрожал и тихонько повизгивал. Дети уж полезли под стол, чтобы его оттуда вытащить, но дядя Сережа остановил их.

— Вы его не трогайте, — сказал он, — Мишка успокоится и сам выйдет. Он не трус.

Спустя некоторое время, когда дети успокоились и перестали его трогать, Мишка вылез из-под стола и стал бегать по всей комнате. Он заглядывал во все уголки, все обнюхивал и осматривал. Дети принесли ему целую плошку молока, и он, косясь во все стороны, с жадностью все выпил, а потом опять спрятался под стол.

По совету дяди Сережи устроили Мишке в чулане комнатку: усыпали пол песком, в одном углу настлали соломы, в другом поставили плошку с водой. На ночь отнесли его туда, а весь день он провел с детьми.

Так и стал Мишка жить в детском доме.

Довольно скоро он привык ко всем в доме и стал совсем ручным. Бегал свободно по всему дому, выбегал на двор, в сад, ходил с детьми гулять.

Особенно любил он ходить в лес. И как он резвился в лесу, как ловко лазил по деревьям! На зов всегда слезал и шел за детьми, как собака. По улицам поселка, где жили дети, его вели на веревке, чтобы не отбился, и чтобы его кто-нибудь не утащил или не обидел, а дома веревку отвязывали.

Когда дети шли по улице с медвежонком, за ними всегда бежали соседние ребятишки, дивились и завидовали. Медвежонок спокойно смотрел на «чужих» и был с ними ласков. Когда в дом приходили чужие, он и с ними был обходителен, никого не боялся, подбегал и обнюхивал. Со «своими» детьми, с теми, кто жил в «его» детском доме, играл целые дни и доставлял им много радости.

Мишка был уже порядочным медвежонком, когда его привезли, а к концу лета он так вырос, что его стали бояться люди и чужие домашние животные. Он хочет приласкаться, поиграть, а его пугаются и с криком бросаются в сторону. Это медвежонку очень нравилось, и он привык мало-помалу пугать людей.

Пришлось посадить его на цепь.

И как же Мишка скучал по свободе! Грыз цепь, старался сорвать ошейник, вставал на задние лапы и начинал визжать, — это он звал кого-нибудь, чтобы приласкаться.

Когда к нему кто-нибудь приходил, он радовался, прыгал, обнимал лапами, терся о ноги, лизал руки.

Дети часто подходили к нему, ласкали, делились всем вкусным.

Мишка особенно любил лакомства, — пряники, яблоки, конфеты, — но получал их очень редко.

Домашние животные к нему совсем привыкли: коза, собака и кошка спокойно проходили мимо; курица с цыплятами разгуливала по двору совсем близко от Мишки, а он часто подолгу смотрел на них с любопытством.

Раз Мишка придумал такую игру: набрал в передние лапы песку, встал на задние лапы и стал потихоньку высыпать песок на землю, как делали дети с крупой, когда кормили кур и цыплят. Увидала это наседка и со всех ног бросилась к Мишке, скликая цыплят, — она думала, что он сыплет корм.

А Мишка наклонил голову и разглядывает интересных птичек.

Иногда Мишку спускали с цепи, и дети брали его с собой в лес.

И как же радовался он тогда! Обежит двор несколько раз, начнет пресмешно кувыркаться, бросаться с ласками на детей и радостно урчать. А в лесу приходилось держать его на длинной веревке и все время следить, как бы он, играя, не напугал кого-нибудь из прохожих.

Но вот настало время отъезда в город. Что делать с Мишкой? Решили отдать его в зоопарк и за несколько дней до отъезда отвезли его в Москву.

Дети с грустью прощались с Мишкой и долго вспоминали его ласковость и шалости.

 

«Бывшая»

Мы жили на даче, — я и мои дети, Наташа и Алеша. У нас была небольшая терраса, на которой мы обедали и пили чай, а перед террасой — большая клумба с цветами. От клумбы шла дорожка к калитке.

Вот раз приехал к нам знакомый доктор, и стали мы все пить чай на террасе. Вдруг видим — бежит из калитки по дорожке собака, — да какая!

Худая до того, что кости видны, грязная, желтая, густая шерсть всклокочена. Бежит робко, с опущенной головой, шатается…

Дети вскочили.

— Смотрите, смотрите, — кричат, — собака! Бешеная…

Встал доктор, подошел к собаке, осмотрел ее и сказал:

— Нет, дети, она не бешеная, а просто очень голодная, может быть, она дня три не ела.

Собака, когда подошел к ней доктор, легла на землю и стала махать хвостом и тихонько повизгивать.

Когда доктор вернулся на террасу, собака вскочила, вбежала по ступенькам и легла под столом.

— Лучше все-таки ее выгнать, — сказал доктор, — очень уж она грязная, да и больная, должно быть. Разве это собака? Она была собака, а теперь — что это такое? Ну, бывшая собака, уходи, откуда пришла, — и доктор стал ее гнать. Но собака не двинулась. Она плотно прижалась к полу и лежала, не шевелясь. Тогда все принялись звать ее всякими именами, манили хлебом, чашкой с молоком, толкали — ничто не действовало. Собака положила голову на вытянутые лапы, дрожала всем телом и не выходила из-под стола.

Доктор взял ее за лапы и силком вытащил из-под стола; потом он стащил ее с лестницы и оставил у клумбы.

Собака легла там, где оставил ее доктор.

Кричали, толкали, махали палкой, наконец, ударили — собака не уходила.

— Оставьте ее, — сказала я, — не обращайте на нее внимания, она сама уйдет. Ведь есть же у ней где-нибудь дом.

— А может быть, и нет, — сказал доктор, — ведь она не настоящая собака, а бывшая. — Решили оставить ее в покое.

Ушли с террасы в дом, а когда вернулись, — «Бывшая» лежала под столом!..

Ну, что было делать? Решили оставить несчастную собаку у себя, назвали ее Бывшей и приласкали.

Что тут с ней сделалось! Она вскочила, стала как-то глупо лаять и нелепо прыгать на каждого, кто с ней ласково заговаривал и гладил. Наташа принесла полную миску супа с мясом и подставила под самый нос собаки. Она гладила ее и говорила:

— Ну, Бывшенька, кушай, пожалуйста, мы не будем тебя гнать, будем тебя любить.

И Бывшая стала с жадностью есть.

Так она у нас и осталась. Ее вымыли, отстригли клочки свалявшейся шерсти, пригладили, и собака приняла совсем другой вид. Кормили ее много и хорошо, и, спустя некоторое время, нельзя было и узнать прежнюю Бывшую. Потолстела, стала веселой, резвой и даже красивой, — у нее была такая милая мордочка, такие умные, выразительные глаза!

Имя «Бывшая» мы так за ней и оставили. И она всегда на него отзывалась.

Собака очень привязалась ко всем нам, особенно к детям, за ними она ходила всюду.

Ночь она проводила на террасе и прекрасно караулила дом.

Мы привязались к собаке и радовались, что оставили ее у себя.

Но раз вот что случилось.

Гуляли мы в полях. Бывшая была, конечно, с нами. Убежит далеко вперед, а потом вернется, посмотрит веселыми глазами, помахает хвостом и опять убежит.

Дошли мы до перекрестка двух дорог и видим, что Бывшая, только что весело бегавшая около нас, вдруг остановилась, как-то странно вытянула морду и хвост и пристально смотрит на другую дорогу, которая шла в сторону от нашей.

По этой дороге шли какие-то люди — взрослые и дети.

Бывшая немного постояла, а потом стремглав бросилась к этим людям с радостным лаем и стала прыгать вокруг них.

— Рыжка, Рыжка, — кричали те дети, — мама, это наша Рыжка! — и ласкали собаку.

В это время мы сошлись на перекрестке.

— Это не Рыжка, это Бывшая, — заявил, волнуясь, Алеша, — и не ваша, а наша…

— Она у нас давно… Сама пришла… Мы ее любим, не отдадим, — заговорила Наташа.

Я познакомилась со встретившимися дачниками и узнала, что Бывшая жила у них все прошлое лето и называлась Рыжкой; что они тоже любили ее.

Потом они уехали в Москву, собаку взять с собой не могли и поручили ее до лета дворнику той дачи, где жили. Они оставили ему на корм собаки денег. А когда они теперь приехали, узнали, что дворник тот давно ушел с места, а где собака, — никто не знает.

Значит, дворник просто бросил собаку, и она скиталась где попало и, конечно, страшно голодала.

— Ну, дети, — сказала я, — собаку нужно отдать. У них она жила раньше.

И мы разошлись.

Но дети были очень огорчены и не могли успокоиться.

Когда собака была с своими прежними хозяевами, дети вдруг начинали кричать:

— Бывшая, Бывшенька! — и она стремглав бежала к нам.

Но вот раздавались крики:

— Рыжка, Рыжка, — сюда! — и она мчалась туда.

Бедная собака совсем замучилась.

— Нет, дети, так нельзя, — сказала я, — перестаньте ее звать.

— Мы вот что сделаем, мама, — сказала Наташа, — мы пойдем вперед молча и не станем оглядываться. Пусть и они сделают так же. И пусть Бывшенька сделает, как хочет, — с ними пойдет или с нами. Я читала рассказ, где так сделали, и собака сама выбрала себе хозяина. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я. — Догони тех, расскажи им, что придумала, они наверное согласятся сделать так, как ты предлагаешь.

И Наташа побежала.

Вернулась и сказала, что они согласились.

И вот мы пошли. Собаку больше не звали, шли молча и не оглядывались. То же сделали и другие.

И вот что вышло: сначала Бывшая бежала то с нами, то с ними. Подбежит к нам, приласкается к Алеше или к Наташе, постоит в нерешительности и вдруг помчится назад; пройдем мы дальше, смотрим, а уж Бывшая опять бежит к нам… И так много раз. Устала бедная, совсем замучилась. А мы молчим, строго исполняем, что обещали, только глазами показываем на Бывшую, когда она прибежит.

Но вот прошло некоторое время, и Бывшая к нам не вернулась. Дети ждали, ждали, — не вытерпели и оглянулись.

— Посмотри, мамочка, Бывшая за ними бежит, — сказал Алеша.

Я оглянулась. Вдали по дороге, — дорога была прямая и далеко было видно по ней, — шли наши новые знакомые, и за ними шла наша Бывшенька. И странно, — шла тихо, не прыгала, не радовалась больше.

Так мы и вернулись домой без собаки.

После Бывшая прибегала к нам на дачу несколько раз, но оставалась недолго. Прибежит, приласкается, попьет молочка и убежит — в гости приходила.

Лето прошло, и мы поехали в Москву. Когда мы уже были в вагоне и смотрели из окна на платформу, мы вдруг увидали Бывшую. Она тревожно бегала по платформе между пассажирами и провожающими и как будто чего-то искала.

От начальника станции мы узнали, что ее хозяева уезжают с этим поездом, но собаку оставляют… И опять, значит, собака сделается бесприютной, опять «бывшей»… Настанут для нее плохие дни, холод, голод, тоска…

 

Муравьи

Было лето. Муравьи строили себе дом, большой, большой муравейник. Целый день таскали они в кучу палочки, травинки, кусочки земли. Внутри земли устраивали комнаты, коридоры. Дружно работали все.

Один муравей тащил с маленькой песчаной горки палочку. Вдруг запнулся за камешек, покатился вместе с палочкой вниз и упал там в ямку. С ним вместе покатился с горки и песок.

Внизу песок засыпал у муравья ножки, животик и спинку, только головка и усики остались не засыпанными.

Лежит муравей, шевелит усиками. Трудно ему. Песок тяжелый, давит его.

Пробует стряхнуть его с себя муравей, старается высвободиться из-под песка, — никак не может.

Лежит муравей, шевелит усиками…

Идет мимо другой муравей. Смотрит, — в песке шевелятся муравьиные усики. Что такое? Подошел ближе и увидел, в какую беду товарищ попал. Бросился помогать ему, стал песчинки стаскивать, да очень уж много их, скоро сделать не может, а тому муравью, что под песком лежит, совсем плохо приходится.

Перестал муравей песчинки с товарища стаскивать и пустился бежать к муравейнику.

Прошло немного времени, и на дорожке показалось много муравьев. Бегут, торопятся, а впереди муравей, который нашел засыпанного. Подбежали, да как примутся все сбрасывать с товарища песчинки, — они так и летят во все стороны!

Вот и ножки показались из-под песка, потом спинка, а потом и встал муравей, схватил свою палочку и вместе со всеми товарищами побежал к муравейнику.

 

Ванина очередь

— Вставай, вставай! — будит мать маленького Ваню. — Надо тебе к молочной бежать, очередь занять. Скорей вставай!

Живо встал Ваня, оделся, кое-как умылся, поел, вот и готов.

— Ну, давай кувшин-то за молоком идти, — говорит матери.

— За молоком я сама приду, ты только очередь займи. Я покормлю Гриньку и приду, сама на твое место встану. Ты знаешь молочную-то? Очередь видал?

— Знаю, видал.

Бежит Ваня, торопится, — надо поближе к двери встать.

Вот и молочная. Ух, сколько народу! Пришлось Ване встать далеко, у самого окна в подвал. Ну, ничего, молоко еще не привезли.

Стоит Ваня, — скучно.

Все на дорогу смотрят, не едут ли с молоком.

— Везут, везут! — кричат.

Нет, это не молоко, молоко на грузовике возят, — Ваня знает, — а это сани, и не одни сани, — Ваня сосчитал, — семь саней, и на всех них огромные светлые куски льда, — красивые.

Остановились первые сани как раз у окна в подвал, где Ваня, — ему хорошо видно.

Мужик что-то в окно покричал, а потом стал стаскивать куски льда и кидать их в окно подвала.

Подошли и другие возчики, стали работать.

Один за другим куски так и летят в окно. Интересно Ване смотреть! Заденет который-нибудь за стенку, сломается, и падают осколки на тротуар.

Тут уж и Ване нашлась работа, — возьмет небольшой кусок и тоже кинет в окно, слушает, как он стукнет в подвале.

Мужики не сердятся, — можно кидать.

Весело Ване. А тут и разговоры пошли. Спросил Ваня, откуда лед, и как его достали.

Рассказали возчики, что лед из Москвы-реки вырубили.

— А как?

— А это ты уж сам посмотри, — сказал один возчик, — приходи завтра пораньше на реку, и увидишь.

— Я беспременно приду, дяденька, — говорит Ваня и весь сияет от радости. Вот интересно будет посмотреть, как такие огромные куски вырубают, ведь он толстый, лед-то! А как же стоят мужики на льду, которые рубят?

Непременно надо пойти.

Кончили. Со всех семи саней лед побросали. У окна в подвал осталось много кусочков и маленьких, и побольше.

— Можно мне взять кусочек льду? — спрашивает Ваня.

— А на что тебе?

— Гриньке снесу показать, он не видал, — маленький…

— Ну, неси.

Схватил Ваня кусок льда, какой только мог сдержать, и понес его Гриньке.

— А где же очередь?

Нет никого… Все вошли уже в молочную. Ваня и не видал, как молоко привезли и про очередь забыл.

Бежит скоренько домой и бережно тащит кусок льда Гриньке.

М. Свентицкая. Рассказы октябрятам. Рисунки К. Кишкина. М.: Государственное издательство. 1-я Образцовая типография Госиздата, 1928

Добавлено: 17-10-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*