Рассказы полковника Нарокова

Словоохотливый полковник опять попал на свою излюбленную тему.

— Как можно быть трусом? Я не понимаю, — говорил он зычным, раскатистым голосом, вполне соответствовавшим его широкому сложению и тучности: — разве вы, господа, знаете, где опасность? Разве вы встречали когда на жизненных перепутьях эти самые сказочные столбы с надписями: сюда поедешь — коня потеряешь, сюда поедешь — голову долой, сюда — бабу-Ягу встретишь?… Будущее каждого из нас где-то там написано и решено и в виду у судьбы имеется, — все равно, как ни поворачивай, станешь на свое место. Тут трусость не поможет, — не увильнешь: что назначено — будет. А хорошо это тебе, или плохо, во вред тебе, или в самую, что ни на есть, пользу настоящую, — так этого даже вперед и не сообразишь, — думаешь, вот тут-то меня несчастие пришибло, — ан нет! как раз оно самое счастьем выходит, хранит тебя промысел Божий. Я, сколько жил, всегда в этом, господа, убеждался: меня мой жизненный опыт самым отъявленным фаталистом сделал.

Обрадовавшись тому, что в среде слушателей были новые люди, полковник обвел присутствовавших испытующими глазами.

— Кажется, не все знают… Так я расскажу.

Любил он рассказывать эти свои знаменитые истории, на всю жизнь оставившие в нем такое сильное воспоминание странным сцеплением фактов. Многие их знали наизусть; полковник всегда рассказывал одно и то же, не допуская никаких прикрас, никаких отступлений «для красного словца». Он решительно не был способен к вымыслу, этот милый, добродушный полковник, такой всегда прямолинейный и непосредственный.

— Служил я тогда в Дагестане, — начал он, — еще совсем молодым человеком, и появился у нас в округе замечательный разбойник Садык-хан. Ловили его, ловили, да только каждый раз все не удачнее, — и выросла о нем громкая слава в народе. Население верило, что это оборотень какой-то, который может дикой козой прыгнуть или орлом, в трудную минуту, взвиться на скалы, ящерицей спрятаться в трещину. Он перекидывался и в Чечню и там вербовал для себя абреков, говорил, кажется, на всех местных наречиях и очень большую и сильную шайку вокруг себя создал, сделался одно время настоящим хозяином нескольких округов. Как только известным становилось, что в окрестности появился Садык-хан, так всякое движение замирало; только со специальной оказией, с изрядным воинским конвоем и можно было с места на место двинуться. Вот и случилась у нас эта самая история: обнаружился опять Садык-хан. Застряла, поэтому, в нашем округе целая партия инженеров, да еще какие-то чиновники и один богатый купец, — ждали выезда через три-четыре дня, когда вернется конвой и выяснится состояние пути, возможность благополучного следования. Должен был как раз с ними и я ехать. Я тогда ходатайствовал о переводе и уже получил отпуск, — собирался в наш главный город — в Темир-Хан-Шуру. Досадно было ждать оказии, тратить свободные дни на нелепое сидение без дела в опротивевшей трущобе, да и была к тому же еще и другая причина, крепко меня привлекавшая.

— Вы, конечно, понимаете, что речь идет о женщине. Ведь годы-то молодые, да и случаев подходящих я в свое время не пропускал. Одним словом, — дело обстояло так, что она меня со дня на день в городе Темир-Хан-Шуре ждала с распростертыми объятиями, а я из-за какого-то проклятого разбойника, как подлый трус, сидел дома и ни с места: вот ужо поедут инженеры, — тогда и меня, героя, к тебе в безопасности доставят, — подожди еще немного, милая… И такой, знаете постыдной показалась мне подобная философия, что я один по короткой дороге верхом в самую полночь удрал, — будь, что будет, думаю, — где наша не пропадала! A мне, как военному, могли грозить всякие неприятности. И, представьте себе, проехал совершенно благополучно. К рассвету через сутки был уже в городе, хотя в селении, где я останавливался передохнуть и покормиться, все кругом говорили: «Садык к городу не пропустит».

— Ну, а с оказией и с инженерами история вышла трагическая…

Полковник вздохнул, и тон его стал серьезным:

— Выехали они дней через пять после меня, когда, по всем сообщениям, Садык-хан опять кинулся в Чечню. Только сведения эти оказались неверными: они все попали как раз на самую разбойничью засаду. И конвой им не только не помог, а даже повредил, — благодаря сопротивлению разбойники не стали брать в плен. Только один купец, тяжело раненый, был потом выкуплен, а остальные все до одного погибли. Это нападение известное, о нем в свое время только и писали газеты.

— Ну, вот видите, — полковник еще понизил голос: — был бы и я среди погибших, если-б только дожидался оказии. Разве здесь разберешь, — где бойся, а где не бойся?

— Другой случай, — начал он снова, с прежним подъемом, точно боясь, что его перебьют: — произошел со мною в Волынской губернии, в имении одного приятеля, тоже давно, через два года после. Большое, прекрасное имение, доставшееся ему от матери. В имении был старый дом, вернее сказать, замок, живописно расположенный на крутом берегу речки среди старого запущенного парка. Только замок этот стоял запертым и заколоченным, потому что шла о нем нехорошая молва: последним там жил и умер дед его матери, человек необузданный и жестокий, кончивший буйным помешательством. Устраивал он в замке ночные оргии, привозили туда молодых девушек и, — говорят, — некоторые так и пропадали без вести, в подвалах ли замка, или в тинистом дне реки. Рассказывали, будто там нашли какое-то подземелье и спуск прямо в реку и комнату, полную человеческих костей, а ночью в замке слышалось какое-то пение и появлялись призраки. Во всяком случае, место это прослыло в народе нечистым, дом заперли, а приятель мой, решивший заняться своим имением, пока жил верстах в пяти отсюда, в небольшом деревянном доме. Я приехал к нему на месяц погостить и помещался в единственной комнате второго этажа, вместе с другим гостем — очень милым молодым человеком, чиновником судебного ведомства, весьма болезненным и нервным. По соседству с нами проводила у себя лето радушная, гостеприимная помещица с большою семьей, где было несколько молодых барышень. Приезжали к ней еще знакомые, сыновья с женами, — словом, составилось у нас веселое, занимательное общество: вместе всегда гуляли, устраивали пикники, катались в лодках.

Старый замок чрезвычайно интриговал наших дам. Его боялись, но говорили о нем постоянно. И вот зашел однажды самый горячий спор о действительной возможности привидений. Я, разумеется, смеялся. Но сожитель мой, молодой судейский чиновник, был другого мнения: он допускал существование какой-то порочной атмосферы, — словом, не сумею вам хорошо объяснить, но он верил в чертовщину. Я, откровенно говоря, просто считал его трусом. А дамы были скорее за него: им не хотелось расстаться с мыслью о таинственных страхах старого замка. И вот одна из барышень, как раз та, которая мне больше нравилась, сделала такое коварное предложение: «если вы не допускаете привидений и вообще ничего не боитесь, так останьтесь на целую ночь в замке». Я принял вызов, — и было решено так: с вечера я отправляюсь в замок и там ночую. Я зажигаю огонь в верхних окнах башни, которую видно с горы, откуда будут за мной следить, чтобы удостовериться, что я пришел. Чуть свет подымается вся компания, и с восходом солнца все являются к замку и меня вызывают. Я должен появиться уже с другой стороны, в окне другой, маленькой башни.

— Не могу не признаться, что я в глубине души чувствовал некоторый суеверный трепет, когда собирался на свой ночлег, проверяя револьвер и рассматривая связку старых ключей от разных дверей замка. Я даже, как будто небрежно, предложил своему сожителю: «а, может быть, и вы не прочь удостовериться вместе со мною, что там ничего страшного нет?». Но он не согласился, заявив откровенно, что ни за что не пошел бы и что решительно предпочитает без приключений выспаться в своей постели. Я не стану вам подробно описывать ни своих ощущений, когда я входил в замок, ни обстановки старых комнат, — дело не в этом. В начале было очень жутко, но я довольно скоро освоился, — кое-где зажег захваченные с собою свечи, поднялся по винтовой лестнице на вершину башни и устроил там целую иллюминацию. Подробный осмотр дома я отложил на утро, а для ночлега выбрал себе весьма уютный небольшой кабинет, где мне попался удобный мягкий диван. Я исследовал комнату, нет ли где потайного входа; одна дверь легко закрылась ключом, другую я хорошо забаррикадировал, чтобы услышать, если кто захочет войти. Я допускал, что в замке могли скрываться какие-нибудь бездомные бродяги. Потом я лег на диван и стал читать взятую с собой книгу, потом совершенно незаметно заснул.

Мне было тогда двадцать шесть лет, и спать я умел в каком угодно положении, при всяких обстоятельствах. Проснулся: уже совсем светло, — брошенная на пол книга, догоревшая свеча. Сначала ничего не понимал, потом все сразу вспомнил. Смотрю на часы: девять. Как девять, когда уже в шесть должны были за мной прийти и меня вызвать! Неужели не добудились? Вот так позор: подумают теперь, что я ночью удрал из замка! Как им доказать правду, — что я спокойно и крепко спал? А может быть за меня беспокоятся? ищут всюду? боятся, что я погиб, умер со страху? Уходить мне все-таки еще не хотелось, — как же не показаться в башне? А впрочем — теперь уже все равно. Пожалуй, не поверят, подумают, что я сбежал на ночь, а утром вернулся. Вот он, проклятый сон крепкий, — должно быть надрывались, крича, — камни кидали в окна…

— Но действительность оказалась совсем не такою. Обо мне и не вспомнили утром. Ночью дотла сгорел деревянный дом моего приятеля помещика, и в доме задохся спавший во втором этаже мой бедный молодой сожитель. Вытащили уже обуглившийся труп. Ясно, что при моем непробудном богатырском сне мне неминуемо грозила та же самая участь. Об этой трагической смерти тоже сообщалось тогда в газетах. Гриденков — была его фамилия.

— А вот вам еще случай третий: тоже какой-то рок предопределенный. На меня он особенно сильное впечатление сделал, потому что судьба меня спасла, точно в награду за доброе чувство, за выполнение нравственного долга, о котором я хотел позабыть. Плыл я на пароходе по Черному морю из Батума в Одессу. Дело было летом, погода идеальная, молодость, женское общество. Чувствовал я себя тогда в особенности беззаботным и счастливым, потому что получил только что небольшое наследство, казавшееся мне по тем временам очень значительным, а главное — я наслаждался свободой: как раз несколько месяцев перед тем удалось окончательно расторгнуть давно меня тяготившую связь. Женщина эта уехала, и всякие неприятности и сцены последних двух лет кончились. Я знал, что она нуждается, что у нее были некоторые основания на меня в будущем надеяться, что ей предстоит тяжелая старость, — но все это волновало меня очень недолго, да и, если судить справедливо, я был в праве ее оставить. Когда мне неожиданно попали в руки деньги, я думал сначала ей что-нибудь послать, только не знал адреса, не захотел наводить справок, побоялся новой переписки, — словом, отчасти смалодушничал, отчасти, пожалуй, и пожадничал, — так и отложилось. Представьте себе, что, выйдя в Севастополе погулять по городу, я встретил эту женщину и встретил в очень жалком виде, бедно одетую, с болезненным лицом. Мы шли целым обществом, беззаботные пароходные пассажиры, весело разговаривая и смеясь. Что-то такое мне точно ударило в сердце и, сразу оставив своих милых спутниц и спутников, я ее быстро нагнал за углом улицы. Встреча эта имела для нее громадное значение, и не столько моя материальная, сколько главным образом нравственная поддержка, пожалуй, спасли ей жизнь. Не скрою, было у меня известное чувство досады за испорченную беззаботность моего путешествия, но она меня очень тогда просила остаться, и я вышел в Севастополе, послав на пароход за вещами. После, конечно, мы снова простились с нею, но уже совсем по-другому, мирно и уравновешенно, примиренными друзьями. А теперь я вам назову и пароход, на котором я тогда плыл в Одессу, — это был пароход «Русского общества» «Владимир», потонувший около Тарханкутского мыса за Евпаторией в совершенно ясную летнюю ночь после столкновения с иностранным пароходом «Колумбия». Вспоминаете вы этот случай, двадцать лет назад? В списках погибших я нашел имена своих пароходных знакомых, с которыми гулял по Севастополю…

— Ну, как не стать после всего этого фаталистом? как не сказать, что у каждого своя судьба, и ее невозможно предвидеть, но и уйти от нее тоже невозможно? Кому что суждено — сбудется…

— Случаи действительно интересные, — сказал кто-то.

— Но и везло же вам, полковник, — откликнулся другой из слушателей, лысый, с насмешливым взглядом: — ни в воде не тонете, ни в огне не горите. Только причем тут рок, предопределение?

— Как причем?

— Да просто счастливые случайности. Вы ведь, кажется, и на войне не были ранены?

— Ни разу.

— Ни теперь, ни в японскую?

— Бог миловал.

— Ну, вот видите. Просто на вашу долю выпадали в жизни одни только счастливые случайности, как бывает, например, что один и тот же игрок постоянно выигрывает.

Полковник задумался, даже нахмурил брови и потер лоб.

— A разве это не то же самое? — спросил он строго после раздумья: — судьба или случайности? Для нашей человеческой жизни, по-моему, одно на одно выходит. И где опасность, вы все равно не знаете… Как можно быть после этого трусом, — я не понимаю, — загремел он снова зычным, раскатистым голосом.

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 23-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*