Растет человек

Вилюкас проснулся не в духе. Он плохо спал. Когда мальчик открыл глаза, был уже день, и мать сидела у кросен. Каждое утро одна и та же картина, и каждое утро одни и те же звуки: скрипит ткацкий станок, пищят нитяницы и стучат набилки; Вилюкас любит наблюдать, как мать сгибается, потом поднимает руки, хватая челнок, вынырнувший на другом конце. А ее ноги только мелькают на подножках.

— Аня! — зовет полусонный Вилюкас свою мать.

Аня Даугелите мурлычет песенку под нос и как будто не собирается отвечать сыну. Она очень торопится, она ткёт сермяжину из чистой шерсти. Нитка на основе идет неровная, и катушка всё время застревает. Настроение у матери в это утро, как видно, не из хороших.

Она нервничает и как будто втихомолку поругивается.

Вилюкас потягивается в кровати и громко зевает, стараясь этим привлечь к себе внимание матери.

В комнате очень холодно. Когда высовываешь руку из-под одеяла, кажется, что окунаешь ее в ледяную воду. Хорошо бы, свернувшись калачиком, снова уснуть, но ничего не получается. Желудок дает о себе знать, и Вилюкас снова зовет мать.

— Аня-аа!

Аня только что порвала челноком нить и перегнулась через набилки к нитяницам. Она перебирает нити, ищет, которая из них оборвалась, но оказывается, что порвана не одна.

— Аня, я хочу кушать! — взывает Вилюкас.

Мать откусывает кусок нитки и, выплюнув ее, отвечает:

— Разве ты уже заработал?

Ах, да, ведь Вилюкас еще в кровати. Он в это утро ничего не заработал. Мальчик сердится на мать, зачем она так говорит. Ну, что он должен делать? Как ему заработать?

— Вставай, набери картошки и почисти к завтраку, — словно угадывая его мысли, говорит мать.

— Дай хлеба!

— Хлеба нет.

— Почему нет?

— Тот хлеб, что был, мы уже съели, а нового еще не заработали.

Вилюкас тяжело вздохнул. Каждое утро то же самое. Скорее бы отец вернулся или стать взрослым и тогда…

— Аня, я из своих штанишек вырос, ты сама говорила…

— Вырос, а новых достать негде.

— Аня, когда я стану большим, пойду к Каралюсу канаву копать. — Вилюс часто видит, как в поле у богача Каралюса роют канавы.

Мать напевает, продолжая работу, потом как бы про себя говорит:

— К Каралюсу? Нет, пока я жива, ты туда не пойдешь.

— Я пойду воевать! — вдруг кричит, вскакивая, Вилюкас.

Эта новая мысль кажется ему очень заманчивой.

— Воевать? — удивляется Даугелите.

— Пойду! — настаивает мальчик.

— Кого же ты будешь бить?

— Фюрера! — быстро выпаливает Вилюкас, чувствуя себя взрослым. Он знает, что фюрер их «оккупировал». Вот почему Аня боится выходить на улицу.

— Ради бога, не говори так, кто-нибудь услышит, — останавливает сына Даугелите. — Ты лучше вставай, почисти несколько картофелин, а я сварю вкусную кашу.

Ну, это другое дело. Правда, каша сварится не скоро, но зато какая вкусная!

Он соскакивает с кровати. Холод так и хватает его за ноги. Стучат зубы, но он быстро находит штанишки и начинает одеваться. А вот застегнуться никак не может. Все пуговицы, словно нарочно, пришиты на спине… Нашел чулки. Новая беда чулки порваны. Оба больших пальца вылезают. Вилюкас одним глазком глянул, не видит ли Аня. Нет, мать ткёт, ничего вокруг себя не замечая. Вилюкас быстро натянул чулки, подогнув носочки с дырками внутрь, и так же быстро надел свои деревянные башмаки. Взял лукошко, подлез под кровать и набрал самых крупных картофелин, таких, что даже рукой не обхватить. Он слыхал от матери, что большую картофелину быстрее можно очистить. Нашел ножик и, прижав к себе картофелину, начал счищать кожуру.

— Я сама нарежу, ты только чисти хорошенько, все глазки выскабливай, — внушает мать.

Вилюкас усердно работает, то и дело спрашивая, не довольно ли? А мать журит его:

— Не ленись, не ленись! Уже надоело? Чисти еще!

Вилюкас до того озяб, что не может удержать в руках картофелину, она всё время у него выскальзывает.

— Какая гадкая…

— Что ты сказал? А ну, повтори! Вот выйду из-за кросен, покажу тебе, как ругать картофель.

Пальцы от холода совсем окоченели, из глаз катятся слезы, но он их не замечает. Только когда стало мокро под носом, Вилюкас почувствовал, что плачет. Не увидела бы Аня! И Вилюкас быстро вытерся рукавом, благо рукав и так блестит.

Наконец, мать вышла из-за кросен, потянулась, потерла окоченевшие от холода руки и, подойдя к очагу, разворошила пепел. Там тлел огонек. Она подбросила дров и начала дуть так сильно, что лицо ее стало багровым, как солнце на закате. Вспыхнул огонь, дрова воспламенились и, весело потрескивая, начали гореть.

Сейчас и Вилюкасу стало веселее.

— Слышишь, как гудит? Бу-бу-бу! — смеется Вилюкас. В комнате сразу стало тепло и уютно. Котелок с водой зашипел и запищал.

Мать взяла у Вилюкаса картошку, помыла ее, порезала и бросила в котелок. На вторую конфорку она поставила сковороду. Послышался дразнящий запах жареного сала.

Когда картофель сварился, Даугелите его отцедила, взяла скалку и начала толочь, а Вилюкас держал котелок за ушки, чтобы он не вертелся… Ой, как вкусно облизывать скалку! А еще вкуснее подгорелые на дне котелка поскребыши. Вилюкас так любит свою маму! Она добрая. Откуда только она берет молоко? Нет у них молока, смотришь, вдруг оно появляется.

Иногда, когда мать в хорошем настроении, она говорит:

— Посмотри, сыночек, не попала ли в горшок мышка?

Вилюкас смотрит и видит на дне такой большой кусок масла, что его хватает на несколько дней хлеб мазать.

Завтрак окончен. Мать опять садится за кросна.

Вилюкасу очень хочется поиграть, но у него нет игрушек. Мать еле на хлеб зарабатывает, где уж ей игрушки покупать. Вилюкас это понимает и бывает доволен, когда находит сломанную катушку. Он собирает их в свой ящик. А что это за ящик! Деревянный, расписной, из-под сигар.

Ящик — богатство Вилюкаса. И чего только там нет! Поломанные катушки, гвозди — прямые и погнутые, пуговицы, крючки, обрывки веревок! В шкатулке хранится несколько открыток с изображением необыкновенного четырехлистного клевера и кукол.

Осмотрев свое богатство, Вилюкас опять закрывает шкатулку. Больше делать нечего. В поле бежать? Там так холодно!.. Он стоит у окна и видит, как в поле катаются на коньках дети Блеканскаса из Бенагю. Почему у Вилюкаса нет коньков?

Снег на окнах уже растаял, начинает оттаивать лёд, в комнате становится тепло.

Дни Вилюкаса все, как один, похожи друг на друга. Но этот день особенный. После обеда из Бенагю пришел Юрялис. Мать перестала ткать. Юрялис сел напротив нее у печи и смотрел ей в глаза.

Вилюкас припал к коленям матери и не сводил глаз с Юрялиса.

— Тебе привет, Аня, — сказал негромко Юрялис и покосился на Вилюкаса.

Даугелите вся подалась вперед. Глаза ее заблестели, она крепко сцепила пальцы. Но Юрялис молчал. Даугелите поймала его взгляд, устремленный на Вилюкаса, и проговорила, с трудом скрывая волненье:

— Ты бы пошел поиграть, Вилюкас.

Но мальчик заупрямился. Разве можно уйти, когда так интересно смотреть на Юрялиса, слушать, что он скажет?

Даугелите посмотрела на сына, потом перевела взгляд на Юрялиса.

— Ладно, говори, он ведь маленький.

Вилюкас весь превратился в слух. Мать думает, что он еще маленький. А он всё-всё поймет. Надо только прослушать, о чём они будут говорить.

— Тебе привет, Ануте, — повторил Юрялис.

— Как он, жив-здоров? — прошептала Даугелите.

Вилюкас заметил, как она побледнела.

— Жив, всё в порядке, — ответил Юрялис.

Скоро Вилюкасу надоело слушать. Всё равно, ничего не поймешь. «Привет», «жив». А он-то думал, что Юрялис расскажет сейчас что-нибудь интересное.

Вилюкас отошел в угол, достал свою шкатулку. Он так заигрался, что почти забыл о Юрялисе. И вдруг до его слуха донеслись слова:

— Мартинас просил тебе передать, чтобы ты не беспокоилась о нем.

Бросив свои игрушки, Вилюкас подбежал к Юрялису.

— Ты видел моего папу?

— Тише, тише, сыночек! — прошептала Даугелите и взяла Вилюкаса на руки.

Вилюкас тихонько вздрогнул. Он уже знал, что об отце нельзя говорить. Можно только иногда тихонько спрашивать маму, когда отец вернется домой. Но мать обычно задумывалась и ничего не могла ему ответить.

А Юрялис смотрел на партизанского сына и думал, что Вилюкас должен вырасти таким же хорошим и честным, как его отец — смелый командир партизанского отряда Мартинас. Потом посмотрел на Даугелите. Трудно ей, бедной. От всех должна она скрывать, что у нее есть муж. Ну, ничего, недолго уже ей терпеть.

— На тебе, — проговорил Юрялис, пошарив у себя в карманах. Он вытащил несколько запыленных и засохших конфет и всунул их Вилюкасу в горсть.

У Вилюкаса глаза разгорелись. Он забыл про небритое лицо Юрялиса, про его обмороженные уши. Наверно, Юрялис очень хороший человек.

— А что надо сказать? — напомнила мать.

— Спасибо! быстро ответил мальчик.

— Учишь его, учишь, а он еще такой маленький, всё забывает, — оправдывалась Даугелите.

Вилюкас счистил пыль с конфеты, вытер ее о блестящий рукав и засунул в рот.

Спустились сумерки. В комнате воцарилось молчание. Каждый понимает, о чем думает другой. Только Вилюкас, ничего не зная, сосет уже третью конфету…

Этой ночью Вилюкасу снилось, что вернулся отец, что Вилюкас ходит с ним по полям, копает канаву, а земля так и летит кверху! И отец говорит: «Мой сын — знаменитый работник»…

Видела сон и Аня. Но, проснувшись, она никому о нем не могла рассказать… Ей снилось, что она была с Мартинасом. Они шли вместе по селу, взявшись за руки. И на всех домах трепетали маленькие красные флаги. А на востоке поднималось солнце.

Да, такой сон никому нельзя рассказывать. Но так будет.

1943

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 02-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*