Разбитое сердце

Драматические сцены.

СЦЕНА I.

Иеронимо и его мать.

Мать.
Чем вызван мной подобный тон? Ну, полно!
Повеселей взгляни. Иль гнев твой нем?
Излей его.

Иеронимо.
Ты совершила это?

Мать.
Уладила я все тебе на пользу.

Иеронимо.
О, матушка! сама разбила ты
Нежнейшее из любящих сердец.
На пользу мне? Да в чем она? Не в том-ли,
Что я умру, что медленно я стану
И увядать, и чахнуть, не встречая
Ни в чем, ни в чем отрады для себя?
В теченьи всей печальной жизни буду
Бродить я там, где белая голубка
Заключена под стражею.

Мать.
Терпенье,
Мое дитя.

Иеронимо.
Безжалостная мать,
Я потерплю до смерти. Смерть внезапно
Сразит меня, как молния сражает.

Мать.
Живи! Цветы любовь тебе готовит.

Иеронимо.
Да, да, она венком из белых роз
Застывшее чело мое украсит
И осмею судьбу я, как невеста,
Которая неволей шла к венцу
И мертвою упала в час венчанья.
Я пережить не в силах, если точно
Измена есть. Иди со мною к ней,
К изменнице!.. Изменница? Сильвестра?

Мать.
Не называй ее. Она источник
Всех наших зол. Не вспоминай о ней.

Иеронимо.
Не вспоминать?

Мать.
Обвенчана она.

Иеронимо.
Ха, ха! Стыдись своей жестокой шутки
И говори серьезнее — и мягче.

Мать.
Сказала я: обвенчана она,
И думаю, тебе должны быть ясны
Мои слова.

Иеронимо.
О, ясны, если только
В них правда есть! Взгляни, как твой рассказ
Подействовал на сына. Сердце, сердце
Разбил он мне!

Мать.
О, милосердный Бог!
(В сторону).
Старалась я чрез меру. Как измучен,
Как бледен он!.. Мой сын, Иеронимо.

Иеронимо.
Единственный…

Мать.
Зачем сказал ты это?
Прошу тебя, подумай обо мне,
О матери.

Иеронимо.
Не потому-ль подумать
Мне о тебе, что обо мне в разлуке
Ты думала?.. Я благодарный сын:
Я передам отцовские именья,
И золото, и камни дорогие,
И корабли в наследие тебе.
Все, все твое! Я не оставлю в мире
Вдовы с детьми, чтоб только не ограбить
Подобную заботливую мать.

Мать.
Молчи, молчи, ты сердце мне терзаешь.

Иеронимо.
Клянусь тебе исполнить все. Богами,
Порвавшими сурово жизни нить,
Безжалостным Плутоном-богом злата,
Судьей людей — Миносом, Купидоном
Клянусь тебе, — своей погибшей жизнью,
Убитыми надеждами клянусь!

Мать.
Не говори так мрачно. Если чужд ты
Любви ко мне, то для отца, быть может,
Ты пощадишь, мой сын, родную мать.

Иеронимо.
Для моего отца?.. Отец мой умер!

Мать.
Но в жизни он всегда был милосердным.
Горячий гнев, волнующий умы
И к гибели ведущий очень многих,
Он мудростью небесной охлаждал,
Как нектаром…

Иеронимо.
Напиток превосходный!
В чужих краях огромные запасы
Подобного питья имели мы
И им свой мозг воспламенить старались.
Я пил, я пил его и дни и ночи
И пищей мне был горький лавр, облитый,
Как говорят безумные поэты,
Бессмертными кастальскими водами.

Мать.
Увы, увы!

Иеронимо.
Вот это хорошо,
Мне нравится.

Мать.
Что нравится тебе?

Иеронимо.
Смотреть, как ты рыдаешь безутешно,
Хотя твой муж давно сошел в могилу.

Мать.
Я не о нем…

Иеронимо.
Ты плачешь не о нем?
Так пусть позор уста твои закроет.
Иль не был он и добр и ласков? Был он
Всегда таким, — но не о нем ты плачешь,
А о пустой и скучной вдовьей жизни.
Молчи! Купить себе второго мужа
Успеешь ты.

Мать.
Я не стремлюсь за этим.
Я не могу найти, кто был бы равен
С твоим отцом.

Иеронимо.
Не можете, вы правы!
Сказали вы хотя однажды правду.
Хотя бы вы от сумерек вечерних
До той поры, когда с востока утро
Поднимется по светлым ступеням,
На поиски пускались или зорко
От утренней сверкающей зари
До полночи следили за сердцами, —
Вам не найти, кто был бы равен с ним,
Среди людей, кто был бы так же добр
И справедлив. Питал он по природе
И ненависть глубокую ко лжи,
И к ближнему участье. — Но умер он!
Как он любил болезненного сына,
Как трепетал — ты, верно, помнишь это? —
Что род его окончится со мной.
Напрасно он желал обнять дитя,
Которое получит наше имя
И старый род покроет новой славой.
Последний я, последний отпрыск в мире
От дерева старинного. Тобою
Сражен я, мать; тобою эти ветви
Иссушены. Теперь прощай на век.

Мать.
Прощай!.. Но нет, останься здесь со мною.
Оставь свое прощенье мне.

Иероаимо.
Прощай!
Прощаю я и — если мать могу я
Благословить — свое благословенье
Я шлю тебе. Живи вполне спокойно,
Будь счастлива и обо мне забудь.
(Уходит).

СЦЕНА II.

Комната Сильвестры.

Иеронимо и Сильвестра.

Иеронимо.
Утихло все. Тсс! Вот лежит она,
Которая должна бы быть моею.
Сильвестра!.. Спит! Полуоткрытых уст
Дыхание свежей благоуханья.
Которое апрель тихонько крадет
В час утренний у дремлющих цветов.
Вот и рука, как мрамор белоснежный,
Прекрасная, на теплом покрывале
Покоится. Жива-ль она? Прекрасно
Ее лицо. Она гораздо выше
Тех образов, которыми когда-то
Украсили Олимп холодный свой
Богатые фантазиею греки.
В сравнении с ней ничтожна та царица,
Чей взор затмил собою звезды Зевса
И укротил бушующее море.
Смотрите все: такая красота,
Как божество, повелевать способна
Биением сердец; в очаровании
Стоишь пред ней и молишься… Чу, шепот
Послышался. Как нежен он! Сильвестра!

Сильвестра,
А, кто тут?

Иеронимо.
Я.

Сильвестра.
Но кто ты?

Иеронимо.
Неужели
Заговорить, назвать себя я должен?
Не узнан я Сильвестрой? Нет? О, горе!
Иль голос мой так изменен страданьем,
Что даже ты узнать его не можешь.
Увы!

Сильвестра.
Ступай! Ко мне ни шагу — мужа
Я разбужу.

Иеронимо.
Но я: Иеронимо!

Сильвестра.
Что? Повтори! Но нет, не может быть!

Иеронимо.
Закрой глаза… Да, ты жена другого!..
Закрой же их, чтоб не видать развалин
Того, кто так любил тебя.

Сильвестра.
Любил?
Нет, нет!

Иеронимо.
Любил, как небо, жизнь и счастье,
И образ твой, зловещий амулет,
Носил в груди до самой смерти.

Сильвестра.
Боже!

Иеронимо.
Теперь твои блуждающие мысли
К безгрешному прошедшему верну я.
Ты знаешь-ли, измученные тени
Являются из тьмы гробов свинцовых,
Чтоб удержать несчастных от греха?
Да, и туда доносится порою
Зловещий смех разврата, — смех в тот миг,
Когда уж смерть оледенить готова
Развратников своим прикосновеньем.

Сильвестра.
Не сделаешь ты зла мне?

Иеронимо.
Почему же?
А, впрочем, нет, несчастное созданье,
Не мне пятнать насильем образ нежный:
Его любил я слишком честно, долго —
В теченьи всей короткой нашей жизни —
Любил его…

Сильвестра.
Короткой, грустной жизни!

Иеронимо.
Сильвестра, ты и я здесь вместе жили
Еще детьми и детская любовь
Связала нас: я старше был, а ты
Цвела в те дни девичьей красотою
И косами едва-ли обвивалось
Еще одно подобное чело
В Италии. Я помню ты в то время
Всем женихам меня предпочитала.

Сильвестра.
Да, да!

Иеронимо.
И мне казалось, что любим я.
А как тебя любил я! Трепет сердца
И до сих пор я слышу. Говори же.
Мой час настал: меня коснулась смерть.

Сильвестра.
Ты шутишь?

Иеронимо.
Нет. Мой друг, я умираю
И стынет кровь во мне при каждом слове,
И бьется пульс все медленней во мне.
Когда заря сквозь вьющиеся лозы
В твое окно заглянет, — буду мертвым
Лежать я здесь, — здесь, в комнате.

Сильвестра.
Мне страшно!

Иеронимо.
Я не пугать хочу тебя, Сильвестра,
Но высказать, что обошлась жестоко
Со мною ты, — излить все поскорее
И умереть. О, не страшись меня:
Я не хочу прикосновеньем смерти
Оледенить такую грудь, — пусть льется
В ней мирно кровь по жилкам голубым;
Пусть на щеках, цветущих красотою,
Не разольет мучительную бледность
Страх перед тем, чье сердце ты разбила.
Смотри, проник мне в кости холод; дети
Над слабостью моей глумятся; ветви
Колеблются зеленою листвою
И шепчутся, кивая на меня,
В весенний день с насмешкою, как будто
Хотят сказать: «тебя мы долговечней!»

Сильвестра.
О, пощади!

Иеронимо.
Я восемнадцать зим
Успел прожить и в этот краткий срок
Мог пережить не мало, но не счастье
Дала мне жизнь. Смерть посетила рано
Наш дом и я лишен был утешений
Родной семьи. Болезнь свела румянец
Со щек моих и мозг мой посещали
Фантазии — блестящие, живые,
Безумные, блуждающие звезды.
Одну из них ты знаешь — и она-то,
Она меня — опасный светоч мой! —
Заставила с пути свернуть и после
Я ею был оставлен угасать.
Был у меня и рой надежд отрадных,
Но что тебе до них, — они исчезли!

Сильвестра.
О, сердце!.. Я… я думала… Но тише!
Здесь спит мой муж. Я думала, что ты, —
Когда ты был так долго за границей
И не писал, не спрашивал о нас, —
Забыл совсем Италию.

Иеронимо.
Что слышу!
О, повтори! Так вот как…

Сильвестра.
Право, право…

Иеронимо.
Мне ясно все: и матери тщеславье,
И женщины предательство. И что-же
Своей судьбе я сделал, что забыла
Она меня? Но ничего, Сильвестра.
Учись прощать: гонители нас могут
Убить — убить и только. В этой мысли,
Любимая, отраду мы найдем,
Мы убежим от полчищ их на отдых,
Короткий путь с надеждой совершив,
Что сладостно под свежею землею
Уснем и мы. В жилище безопасном
Не станут нас тревожить снова бури,
Нас не спугнет, что ненависть испортит
Всю нашу жизнь, что наши имена
Покроются позором.

Сильвестра.
Боже, Боже!

Иеронимо.
Мой милый друг, в загробной жизни будут
Нас услаждать цветы. Не падай духом:
Ты знаешь, там нет горя, нет неправды;
Там ангелы дружатся с человеком;
Там из цветов гирлянды нам сплетут;
Там каждый звук — гармония, и слезы, —
Знак радости и каждый вздох — любовь.
Взгляни наверх и ободрись: там можно
Бестрепетно любить. Ни матерей,
Ни золота, ни злобы, ни измены
Там нет. Дитя, обижены мы были:
И преданность твою узнал я поздно
И поздно я узнал твою любовь.
Ты думала, что друг твой изменился?
Но я писал, писал к тебе посланья,
Горячие, облитые слезами, —
Писал, а ты молчала, и невольно
Сомненье в грудь закралось. Я вернулся —
Ты замужем была.

Сильвестра.
Увы!

Иероннмо.
Тогда я —
Тогда я стал угрюм, и мозг порою
Пылал во мне горячечным огнем.
Но, не простясь с тобой, моя Сильвестра.
Я умереть не мог.

Сильвестра.
Иеронимо!
Не разбивай мне сердца. Я была
Обманута. Они мне говорили,
Что лучшую ты женщину нашел,
Чем бедная Сильвестра, что с презреньем
Ты стал смотреть на детскую любовь.
О, горе мне! Они мне угрожали,
Они клялись, что грудь твоя разбита,
Разбита мной, что просишь ты свободы…
Тогда… тогда… О, не смотри в глаза мне!..
Тогда была я замуж отдана.

Иеронимо (вскрикивает).
О!

Сильвестра.
Что за шум? Скажи.

Иеронимо.
То воет ветер,
Бегущий дня, блуждающий во мраке, —
Он песню мне надгробную поет.
Дитя, позволь прильнуть к твоей груди,
Ее лицо холодное не может
Оледенить, ее не запятнает
Слеза. Она — алтарь любви безгрешной
И здесь замрет убитая любовь.
В последний раз, Сильвестра!

Сильвестра.
Пожалей
Меня, мой друг!

Иеронимо.
Мне жаль тебя!

Сильвестра.
Так мрачно
Не говори. Ты шутишь, но невольно
Бросает в дрожь меня от горькой шутки.

Иеронимо.
От шутки? Нет! Взгляни в мои глаза
И ты поймешь, что это правда, правда!
Начертана в них смерть, моя Сильвестра.
В последний раз старается природа
Зажечь огонь в глазах, в которых прежде
Виднелся ум в минуты дум и счастья
И обличал, как лучший выразитель,
И жизнь души и внутреннюю силу.

Сильвестра.
Но ты так бодр.

Иеронимо.
Да, бодрым и хотелось
Мне умереть.

Сильвестра.
Невольную улыбку
Ты вызвал.

Иеронимо.
Что-ж! Такою-же улыбкой
Отвечу я, — хотя слова прощанья
Произносить мне трудно: не владеют
Мои уста… Коснеет речь… Покуда
Я говорю, — прости!.. Дай руку. Я не вижу
Ее теперь.

Сильвестра.
Рука похолодела!

Иеронимо.
Да, это так… Но ты сожми ее,
Мое дитя… Жестоки были люди,
Жестоки к нам… Но ты прости им всем…
Одна из них мне мать… Узнав о смерти,
Раскается. Дай воздуху побольше!
Где ты?.. Я слеп… Немеют руки — это
Ночь зимняя… Так, так… прикрой меня…
(Умирает).

Из Барри Корнуэля

Сочинения А. Михайлова. Том VI. СПб.: Издание А. И. Бортневского. Типография П. П. Меркульева, 1875

Добавлено: 29-11-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*