Разбойник Муса

— Конечно, нам, адвокатам, приходится защищать и виновных. Говоря откровенно, мы даже не слишком интересуемся этим вопросом. Наш профессиональный опыт выработал совсем другое отношение к делу: если есть что сказать в пользу подсудимого, если можно пошатнуть доводы обвинения, мы принимаем защиту, — действительной правды мы не ищем.

Так говорил за бокалом холодного золотистого вина известный адвокат Гордынин — очень видный, немного полный мужчина лет сорока пяти, пятидесяти.

Мы сидели очень уютно под полосатым навесом в саду ресторана, у самого берега широкой реки. Надвигались сумерки северной ночи; пожар заката гас в облаках.

С нами было несколько дам — молодых и нарядных. Наш обед уже кончился, но беседа не замолкала, и все новые бутылки золотистого вина появлялись на столе.

Гордынин был в ударе и был сегодня общим кумиром. Он как раз только что выиграл очень громкое и спорное дело; дамы льнули к победителю, а он щурил свои ясные, спокойно-наглые глаза любителя и знатока женщин и говорил много и увлекательно.

— Но приходилось ли вам, безусловно, убедиться, — спросила одна из дам, — что оправданный благодаря вашей защите человек был на самом деле преступник?

— Даже, сам страдал от этой преступности, — с невозмутимой улыбкой ответил Гордынин. — Я раз, изволите-ли видеть, защищал фальшивомонетчика и добился оправдания, а он, негодяй, весь мой гонорар за свое избавление выплатил моему секретарю фальшивыми бумажками собственного изделия. Подделка была очень тонкая, да и секретарь мой — человек еще молодой, доверчивый, никак этого не предвидел, — принял деньги без тщательного просмотра. Каков мошенник — оправданный! Никакой благодарности!

Но я расскажу вам другой случай — действительно замечательный, интересный во всех своих подробностях. Только тут уж клиент мой был не чета фальшивомонетчику, а человек с душой, с понятием о долге, о своеобразной правде, — вроде той, о которой Спарафучилле поет в «Риголетто»: «Я честный убийца, не плут, не мошенник»…

Было это давно, почти лет двадцать тому назад. Я тогда еще жил и работал на Кавказе и только что начал приобретать некоторую известность в крае, начал ездить из Тифлиса на гастроли в другие города, когда там слушались громкие процессы.

Как-то ранней весною приглашен я был во Владикавказ. Обратились ко мне родственники одного чеченца Мусы Абдулаева. Это имя я никогда не забуду. Обвинялся он в целом ряде преступлений, как глава разбойничьей шайки. Но, рассмотрев дело, я убедился, что защищать можно.

Оговаривали его, главным образом, сельские власти: против этого не трудно спорить. Ведь раз начальника округа требует найти виновного, так уж сельские старики непременно кого-нибудь да подставят. Правда, узнали его и потерпевшие, но ведь чеченцы в сущности все друг на друга похожи, да и какие у него особый приметы? Рожа у них у всех разбойничья, рыжая борода, голова бритая, — самый обыкновенный чеченец. Был для меня еще, сознаюсь, очень серьезный довод в пользу подсудимого: предлагали пять тысяч за оправдание, да еще вперед на поездку тысячу, — деньги по тем временам очень заманчивые. Согласился, поехал.

Дело затянулось на несколько дней. И очень интересное оказалось дело, сложное, запутанное. Двенадцать разбоев, и все такие ловкие, неуловимые. И пойман мой Муса не на месте преступления, не с поличным, а выдан сельскими стариками после угрозы военной экзекуцией. Конечно, улика шаткая. Но зато многие свидетели-потерпевшие, как только на суде Мусу увидели, так пальцами прямо на него и стали показывать: «он да он!» Только сам Муса, несмотря на разбойничье лицо, удивительно симпатичное производил впечатление: осанка гордая, благородная, тон уверенный, спокойный, перед судом почтительный, сравнительно хорошо говорил по-русски. С его помощью я эти показания свидетелей очень легко между собою спутал и вогнал их в большие противоречия.

Чудные стояли тогда дни во Владикавказе, — яркие первой весенней яркостью. А еще лучше ночи, — безоблачные, тихие. Сказочно красивы были эти близкие снеговые горы, вдохновляющей веяло от них свежестью. Но тут я должен со свойственной мне беспощадной правдивостью к самому себе, да и для рассказа это необходимо, откровенно сознаться, что может быть и не заметил бы вовсе дивных красот природы, если бы не одно обстоятельство, не одно случайное совпадение, имевшее значительные последствия. Как раз одновременно со мною гостила во Владикавказе, потом довольно известная провинциальная актриса, Зоя Николаевна Ворохова. Вы это имя, очевидно, слышали: лет семь-восемь тому назад она, бедная, отравилась в Казани, громкая была история.

Зоя Николаевна играла тогда ежедневно с гастролировавшей драматической труппой в помещении местного клуба. Каждый вечер по окончании заседания отправлялся я туда в клуб прямо за кулисы, и после спектакля уезжали мы ужинать в сады на Тереке… и здесь-то вот и приходилось мне поневоле любоваться горной природой. Уж очень любила ее Зоя Николаевна: как маленькая девочка, радовалась, бегала по камням над самым Тереком, читала громко стихи Пушкина и Лермонтова о Кавказе, даже пела, хотя слух у нее был неважный. Словом резвилась всячески. И нравилась она мне — ох, как нравилась! Мне тогда еще не минуло тридцати лет, раздражала эта весна равняя, и дивно прекрасной, безумно-желанной казалась Зоя Николаевна —  белокурая, стройная и резвая, всегда немного экзальтированная, сулившая столько новых радостей.

То были чудные, сильно волновавшие настроения и предчувствия, — свежие, как та молодая весна. Но не скажу, чтобы горизонт представлялся мне безоблачно ясным. Зоя Николаевна очень охотно откликалась на мои приглашения, держала себя очень непринужденно и даже ласково, но ни о какой большей близости как-то не могло и речи. Мы даже никогда не оставались с нею вдвоем. Целый день я проводил в суде, а ужинать мы ездили по кавказскому обычаю большим обществом. За ней ухаживали местные казачьи офицеры, а в особенности мешал мне один грузинский князь, кахетинский помещик, большой балагур и вообще молодец-мужчина.

Был он очень красив и высок ростом, щегольски носил черкеску и лихо крутил великолепные черные усы. Правда, когда Зоя Николаевна вдавалась в лиризм и громко декламировала Лермонтова, все преимущества были на моей стороне, но когда она по камням прыгала по Тереку или пускалась плясать лезгинку, в качестве ее партнера на первое место выступал князь. Он великолепно ездил верхом, замечательно стрелял, пил, не напиваясь, — и с замиранием сердца уловил я раза два, с какой нежностью скользнул ее взгляд по рослой фигуре князя.

Но настал, наконец, и последний день моего дела в суде — прения сторон. Зал был переполнен; вся местная аристократия, как в театр, собралась послушать приезжего адвоката, выступавшего в интересном деле. Разумеется, пришла и Зоя Николаевна, нарядная и свежая, вся в чем-то ярком, как южное утро. С зоркой завистью оглядывали ее городские дамы.

Я говорил с редким подъемом и убеждением, чувствовал сам, как захватывает слушателей моя речь, как захватывает она меня самого. Где же неопровержимые улики? Показания сельских властей? Да ведь эти господа сводят свои личные счеты прежде всего. А потерпевшие? Но узнать самого обыкновенного чеченца, которого они только мельком видели ночью в минуту ужаса, почти лишающего рассудка, — да разве это возможно? Немыслимо, чтобы правосудие опиралось на какие-то галлюцинации нервно-потрясенных людей. С удивительной отчетливостью я выдвинул все противоречия показаний и все их обесценил с сокрушающей логикой. Тщедушный, худенький товарищ прокурора был так подавлен моими доказательствами, что даже не пытался мне возражать. И подумаешь действительно, чего только не натворит юношеский задор, дыхание пышной весны и присутствие желанной женщины!

Словом, моего Мусу оправдали после самого непродолжительного совещания. Со мной перезнакомились и говорили комплименты моему красноречию все представители и представительницы местного общества, и увенчанный лаврами победителя я прямо из зала суда уехал с Зоей Николаевной, но увы! и с неизбежным князем обедать на Терек за город. Впрочем, весы успеха решительно стали клониться в мою сторону.

Зое Николаевне оставалось еще три спектакля во Владикавказе, затем она ехала в Тифлис. Я решил отложить свой отъезд на эти три дня, тем более, что мне тут же предложили еще другую защиту, и хотел выехать вместе с нею, ночью же после ее бенефиса, по военно-грузинской дороге. Присоединился к нам, конечно, и кахетинский князь. Я осмелел уже настолько, что попробовал, было намекнуть на нежелательность такого третьего спутника, но Зоя Николаевна категорически ответила, что князь должен тоже с нами ехать, потому что ей страшно ночью в горах, и с двумя кавалерами надежней. По тону я ясно заметил, что на случай опасности она больше рассчитывает на князя.

Утром, на другой день после моего триумфа, ко мне в гостиницу явился Муса, без бороды, аккуратно выбритый, помолодевший, в новой темно-бурой черкеске, перетянутой поясом с серебром. Он низко мне поклонился, приложив правую руку к груди, и приветливо улыбнулся, обнаружив редкой белизны зубы. Так и блеснули они мне в глаза из-под темно-рыжих усов. — Э! да у тебя есть характерные приметы! — подумал я.

— Благодарим тебе, Гардын, — сказал Муса. (Он так произносил мою фамилию). — Хорошо ты мине помогал.

Он засунул руку под вырез черкески на груди и вынул оттуда что-то, завернутое в яркий цветной платок.

Оказались сторублевые бумажки. Он сосчитал их при мне, — ровно пять тысяч.

— Бери, Гардын, мою благодарность, — очень хорошо помогал.

Когда он считал деньги, я заметил у него на пальце золотой перстень с большим алмазом и невольно не мог не подумать, затаив улыбку, «откуда у простого чеченца и такие деньги, и это чудное кольцо?» Вопрос был вполне естественный.

— Ну прощай, Гардын, — сказал Муса, подавая мне руку, — когда в Грозном будышь, приезжай ко мне в Старый Юрт, чеченский город. Там у меня дом есть, — угощать будым.

Приложив руку к груди и почтительно поклонившись, Муса вышел.

Как сон какой-то, почти мелькнули остальные три дня моего пребывания во Владикавказе. Днем — напряженная работа в суде, вечером — нежные взгляды и слова, вино, близость женщины и пьянящий воздух гор.

Шумный успех имела Зоя Николаевна в день своего бенефиса; ее маленькая уборная была вся насыщена ароматом цветов. После спектакля мы, конечно, ужинали на Тереке, и туда же часа в два ночи подъехала почтовая коляска, так как мы хотели уже к вечеру на следующей день быть в Тифлисе.

В этот последний владикавказский вечер я уже ясно видел свой значительный перевес над соперником. Видел его и князь, потому что он как-то нелепо и неудачно суетился и пил вино такими исполинскими порциями, что скоро совсем захмелел, чего с ним раньше никогда не случалось. Я даже попробовал было опять отвязаться от этого ненужного груза, но Зоя Николаевна решительно настаивала: «нет, без него я не поеду, я боюсь, — он все-таки вооружен и, наконец, он здешний». Приходилось покориться.

Выехали мы с шумным весельем. Нас провожала несколько верст владикавказская молодежь, звенели песни, мы останавливались и пили вино. Но вот, наконец, — последнее разгульное прощание, и мы двинулись дальше уже втроем; я с Зоей Николаевной на задних местах коляски, кахетинский князь на передних, отяжелевший, полупьяный и безмолвный, весь заваленный цветами.

Ночь была лунная, и, как в сказке, как декорация какого-то волшебного балета, стояли кругом горы. Это чудное место военно-грузинской дороги, едва ли не лучшее место — преддверие теснин Дарьяльского ущелья. Шоссе все время подымается по лощине шумного Терека; слева — какой-то кустарник, взъерошенный и цепкий; невидимая за ним рокочет река… А дальше — фантастические, зубчатые горы, искрится на них под луною снег; справа — нависшие голые скалы, пересеченные трещинами и ущельями, из которых, когда вьется по ним дорога, вас охватывает холодок. Великолепна была горная ночь ранней весны.

Сначала Зоя Николаевна говорила, не переставая, восхищалась природою, читала стихи, посвященные Кавказу, но потом, когда с нее начал сходить легкий хмель веселого ужина и дальних проводов, когда горы сдвинулись ближе, и вся местность стала гораздо суровей, она смолкла. Ямщик наш — чеченец или ингуш — угрюмо насвистывал что-то заунывное, продернуло холодом близкого рассвета, и зашуршали кусты, встревоженные ветром. Невольная дрожь скользнула по телу, и если бы не прозаическое, спокойное дыхание задремавшего князя, то было бы, пожалуй, немного жутко.

Вдруг я отчетливо услышал топот лошадиных копыт сзади коляски. Я оглянулся: вижу — какой-то всадник в папахе и в бурке, — он стал задерживать лошадь и быстро отставать. Почти вместе со мною оглянулась и Зоя Николаевна.

— Ох, мне страшно, — прошептала она, хватая меня за руку.

Всадник скрылся, оставшись за поворотом дороги, но в то же мгновение сзади раздался резкий, короткий свист. Ему сейчас же ответил протяжный и негромкий, где-то впереди и слева, в темных кустах.

Зоя Николаевна бросилась к князю, судорожно цепляясь за его плечи.

— Князь, князь, голубчик, что это такое?

Я, как вам известно, человек штатский и очень мирный, у меня не было даже с собою револьвера. Сразу в одно мгновение я спохватился тогда, что в бумажнике везу несколько тысяч денег, которые, занятый в суде, не успел сдать в банк. Да и любил я всегда носить при себе наличность. Признаться сказать, душа у меня вообще ушла в пятки.

Еще князь не успел вполне проснуться, как коляска наша внезапно остановилась, скользнули какие-то длинные тени верховых, и прямо около меня на подножке коляски вырос высокий черномазый человек, повязанный башлыком.

В ту же минуту раздались два выстрела. Как потом оказалось, это стрелял из револьвера наш князь, стрелял спросонок, сам не зная куда.

Тут впечатления стали сменяться уже по секундам. Я видел, как схватили боровшегося князя, откуда-то оказалось сразу кругом много людей в башлыках и в папахах. Зоя Николаевна лежала лицом в груде цветов совершенно неподвижная, меня самого сильно дернули за руку, так что я едва не вывалился из коляски. Но на протяжении одного мгновения после того я вдруг услышал какой-то знакомый уверенный голос. Меня ударила в голову морда лошади, — я повернулся — и сразу при свете луны, вопреки всем своим очевидным доводам, касавшимся опознания, узнал на лошади своего оправданного клиента Мусу: красивые рыжие усы, и характерный нос, и блеск белых зубов, когда он крикнул что-то.

Но и Муса меня узнал сейчас же.

— Гардын, это ты? — изумленно спросил он и вдруг гортанно рассмеялся, блестя зубами.

Тут все сразу изменилось. Муса стал быстро что-то объяснять по-чеченски своим товарищам, делая жесты и показывая на меня, и не переставая улыбаться.

— Не бойся ничего, Гардын, мы тебе сами до Ларса проводим, — сказал он: — и пусть твой ханум (госпожа) не боится. Подыми его. А ты, князь, садысь и смотри — больше не стрели. Убью.

С трудом удалось привести в чувство бедную Зою Николаевну. Она еще долго всхлипывала, хотя сам Муса, которого она видела в суде, всячески ее успокаивал, говорил, что Гардына он, как брата, любит, а ее, как сестру.

Скоро мы тронулись в дальнейший путь в совсем своеобразном обществе: нас сопровождало в качестве конвоя человек десять разбойников в черных бурках. Муса все время ехал у самой коляски около моей спутницы, как-то почтительно склонив голову. В конце концов, Зоя Николаевна совсем отошла и даже развеселилась.

— Но ведь это замечательная история, это стоило испытать, это Кавказ, настоящий Кавказ, — шептала она мне.

Версты полторы не доезжая станции Ларс, Муса, став на стремена, властно крикнул. Сразу присели наши лошади, остановленные ямщиком. Было уже совсем светло. Муса стал прощаться.

— Ну прощай, Гардын, — сказал он, — покорно тебе опять благодарим. Когда поймают, к тебе приду, — опять помогай. А в Старый Юрт приедешь? Прощай, ханум, — обратился он к Зое Николаевне, — когда с Гардыном едешь, не бойся. Его все знают, никто не тронет. Вот возьми от Муса пешкеш (подарок), — он снял свой алмазный перстень и протянул Зое Николаевне. Та не знала, что делать.

— Возьми, — пешкеш нельзя отказывать. А ты, князь, смотри, другой раз не стрели, — убьем. Кланяйся Гардыну, что с ним ехал.

Он ударил ямщика по плечу, и мы сразу тронулись. Зоя Николаевна так развеселилась, что долго еще махала назад платком, оставшимся на месте всадникам. А Муса скалил белые зубы.

Тут Гордынин замолк и как будто задумался. Потом залпом выпил бокал шампанского. Всех живо заинтересовал его рассказ, хотелось, чтобы он продолжался.

— Ну, а после вы еще видели вашего Мусу? — спросил  кто-то.

— Нет, не видел, его месяца через два убили в перестрелке около Грозного. Уж очень стал бесстрашный абрек.

— Ну, а чем же кончилось соперничество с князем? — спросила одна из дам.

— Ах, вот что вас больше всего заинтересовало, — улыбаясь, возразил Гордынин, — так слушайте: князь был окончательно побежден и унижен, — это я спас возлюбленную от смерти или поругания. Зоя Николаевна уже боялась со мною расставаться, а я покорно ездил с нею и в Кутаис, и в Баку, и даже провожал ее в Закаспийскую область. Только, — прибавил он, цинически щуря свои наглые глаза, — лирические последствия этого веселого разбоя стоили мне гораздо дороже той суммы, которую могли отобрать страшные чеченцы на военно-грузинской дороге.

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 19-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*