Рецензия на книгу Ивана Ивановича Тхоржевского «Tristia: Из новейшей французской лирики»

Tristia. — Из новейшей французской лирики. Перевод И. И. Тхоржевского. 1906 год.

Переводчику, по его словам, ветер принес издалека «оборванные, спутанные звуки — безкрылые, без силы и размаха, но грустно-хорошие (прекрасные?), полные тоски и ласки». Эти звуки изложены И. И. Тхоржевским на русском языке с пожеланием, чтобы ветер перелетный умчал их дальше и они «навеяли другим горечь и покой».

Едва-ли это последнее желание осуществится по отношению к большинству читателей Tristia. Можно даже думать, что они не согласятся со взглядом переводчика и вместо горечи и покоя извлекут из многих его переводов эстетическое впечатление. Это следует предположить потому, что труд И. И. Тхоржевского отличается теми же достоинствами, которые уже были указаны мною при разборе перевода «Стихов поэта» Гюйо. Выбор произведений Сюлли-Прюдома, Верлена, Метерлинка, Роденбаха, Анри де Ренье, Верхарна, Грега, Вьелье-Гриффена и Мореаса — сделан со вкусом; стих перевода сжат и гармоничен и почти везде, где мы имеем перед собою перевод, соблюдены, несмотря на всю трудность, тот же размер и расположение строф, как в подлиннике. Отличительною чертою произведений современных французских поэтов является печаль и притом по большей части личного характера. Французская душа, которая когда-то стремилась так много сделать для человечества вообще и веру в бессмертие личности восторженно заменяла верой в торжество идей, как будто устала и изверилась в самой себе. Кругозор ее сузился, и несмотря на громкие и красивые фразы о человечестве, вопросы личного счастья стали у французских поэтов на первом плане. В последней же области уже почти нет ни «музы, ласково ноющей», ни «музы мести и печали», а лишь мелочной и эгоистический самоанализ. Поэтому из стихотворений большинства вышеназванных поэтов часто звучит ужас пред физическим уничтожением и скорбь о том, что матерьяльное наслаждение так непрочно и кратковременно. Но, если содержание этих произведений мало дает уму и сердцу читателя, если только он сам не проникнут настроением унылого личного разочарования в жизни, как «даре напрасном, даре случайном», то, с другой стороны, форма, созвучия рифм, блеск стиха, утонченная обдуманность выражений доведены в них до крайней степени совершенства. В своем подлинном виде эти произведения почти непередаваемы в строгой точности.

Поэтому и переводы г. Тхоржевского должны быть, в сущности, разделены на собственно-переводы и подражания. К лучшим принадлежат: «Росинки», «Одиночество», «Молчание и сумрак лесов» — из Сюлли Прюдома; «Снег» — из Жоржа Роденбаха; «Южная осень» и «Встреча» из Грега и др… Некоторые из подражаний имеют свойства переводов Беранже, сделанных Курочкиным, т. е. иногда они лучше и сильнее подлинника. Таково подражание стихотворению Сюлли Прюдома «Как Солнца луч»…

Как солнца луч, — и белый и прямой, —
Дробясь внезапно в хрустале граненом,
За ним играет радугой цветной
И на экран ложится преломленным,

Так, встретясь с жизнью, юная душа
И белизну теряет, и дробится,
Но узнает, страданием дыша,
Как много в ней чудесных сил таится!

И разноцветно-яркой полосой
Невольных песен вспыхивают краски, —
Одной души, надломленной судьбой,
Рассеянные жалобы и ласки!

Таковы «Цепи» того же Прюдома, «Эпилог» Роденбаха и стихотворение Фернанда Грега:

Слишком много я плакал! Печали мои
Мне чужими и легкими стали.
На призыв их былой, полный тайн и любви,
На их шорох из мрака печали

Не откликнусь я сердцем; нет в сердце любви,
Нет в глазах моих слез для печали.

Еле помнятся мне, — смутно помнит душа
Те печали, те страстные речи, —
Словно давние, давние встречи!
Я любил их, быть может, волненьем дыша;

Но теперь я не жду их; закрылась душа;
Чужды ей эти поздние речи…

Как пример хороших подражаний, которых, однако, отнюдь нельзя назвать переводами, можно указать стихотворение Прюдома «Крылья»:

О, Небо! знаешь ты: ведь я ребенком был,
Когда о крыльях я молился, безрассудный!
Чем этот радостный, невинный детский пыл
Мог возмутить твой мир, божественный и чудный?
Пускай я дерзок был: я рвался в вышину,
Хотел тобой дышать, — да! но не ты-ль так нежно
Само, коварное, манило в глубину,
За быстрой ласточкой, в свой океан безбрежный?
Теперь измучен я. Теперь мне страшно ты,
Всем: — этой роскошью, безбрежностью, лучами…
Зачем же мстишь ты мне за детские мечты?

И кто, злорадствуя, взрастил мне за плечами
Теперь — у дряхлого, бессильного орла —
Два исполинские, тяжелые крыла?

В этом подражании не только вся вторая строфа принадлежит всецело г. Тхоржевскому, но и в первой строфе в подлиннике нет слова «ведь»; «безрассудством» переведено «temerite», а выражение «triomphant» заменено словами «божественный и чудный». В третьей строфе в подлиннике совсем нет «роскоши», «безбрежности», «лучей» и вместо «детских мечтаний» говорится о любви. Наконец, в четвертой строфе, где в подлиннике упоминается об «исполинских крыльях», стих «en m’accablant toujours» заменен указанием на «тяжелые крылья дряхлого бессильного орла». Нельзя не отметить и в настоящих переводах иногда прибавки эпитетов и прилагательных, которых в сжатом и сильном подлиннике вовсе нет. Таково, например, стихотворение Сюлли Прюдома «Прошлое».

Порою прошлому шепчу я малодушно:
«Проснись; несчастлив я; дай вспомнить о былом».
И гений Прошлого, разбуженный, послушно
Спросонок трет глаза громадным кулаком.

Потом, оправившись, стряхнув следы похмелья
Вчерашней оргии, дает он руку мне
И быстро мчит туда, на берега веселья,
Под небо юности, к сверкающей волне.

Засветит он огни, вином наполнит чаши,
Цветами обовьет корму гондолы нашей,
Разбудить ропот волн лихим веслом гребца,

И обнял бы его! Но, вечно улыбаясь,
Глядит мой великан — и вижу, содрогаясь,
Я оловянную усмешку мертвеца…

Здесь переводчик «прошлое» называет «гением прошлого» и «великаном», который «трет глаза громадным кулаком», причем автор «содрогаясь, видит оловянную усмешку мертвеца», между тем как ни одного из этих слов в подлиннике нет. Так, в подлиннике стихотворения «Сталактиты» во «вздох (а не в «вопль», как у переводчика) разрастается шорох пустой», а в «Молчании лесов» стих: «Признание любви звучит из этой тишины» переведен: «И речь любви звенит, сливаясь с тишиной». Наконец, можно отметить одну неудачную в смысле размера строфу в стихотворении: «Тела и души».

«Счастливое сердце, с горячею кровью!
Как внятен твой радостный стук!
А как дышать страстью, какою любовью
Дарят нас объятия рук!».

Несмотря на эти мелочные недостатки, нельзя не признать литературной заслуги за автором Tristia. Обладая легким и красивым стихом, он мог бы выбрать у французских поэтов последнего времени неглубокие по мысли, красивые лирические вещицы и, вероятно, без труда познакомить с ними русскую публику. Он избрал однако другой путь и второй раз передает по-русски скорбные думы французов, причем трудность передачи философской мысли усугубляется трудностью воспроизведения сжатой и тонко разработанной формы. В общем Tristia дает ясное и верное понятие о мотивах печали у названных поэтов, и представляя собою труд, исполненный с талантом и любовью, заслуживает, по моему мнению, почетного отзыва от Академии.

Почетный Академик А. Кони.

А. Кони. Рецензия на книгу «Tristia: Из новейшей французской лирики: Сюлли-Прюдом, Верлен, Метерлинк, Роденбах, Анри де Ренье, Верхарн, Грег, Вьеле-Гриффен, Мореас. Перевод И. И. Тхоржевского». СПб.: Типография Императорской Академии Наук, 1908

Добавлено: 27-02-2017

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*