Русские народные былины и песни

Из III-й книги «Чтений в Императорском Обществе истории и древностей Российских при Московском Университете.»

1.

Илья Муромец

Нам не жалко пива пьянаго,
Не жалко зелена вина,
Только жалко смиренную беседушку.
Во беседе сидят люди добрые,
Говорят речи хорошия
Про стараго казачка, Илью Муромца.
Из за гор было, гор высокиих,
Из за лесов, лесов темныих,
Не белая заря занималася,
Не красно солнце выкаталося,
Выезжал тут добрый молодец,
Добрый молодец, Илья Муромец,
На своем коне богатырскиим:
Побелела его головушка,
Поседела его бородушка.
Едет он путем, прямой дорогою,
Подъезжает добрый молодец ко трем ко дороженькам,
Ко дороженькам ко широкиим:
На дороженьке бел горючь лежал камень,
Па камне печать положена.
«По которую мне, доброму молодцу,
Будет ехать по дороженьку;
Есть по середней дорожке ехать, быть убитому,
По левой сторонушке ехать, быть богатому,
По правой мне ехать сторонушке, быть женатому?
Мне, говорит, жениться не ко младости,
А богатство мне не к разуму;
Поеду, добрый молодец, по середней дороженьке.»
На той на дороженьке стоял сыр матерый дуб,
Под дубом стоял стан розбойничков,
Их немного, их немало: сорок один человек.
И завидели они издалека Русскаго богатыря,
Выходили к ему по пяти и по десяти человек.
Их сердца на его коня богатырскаго розгорелися,
Меж сея разговаривали:
«Что мы жили, такого коня не видывали.
Уж ты стой, постой, добрый молодец,
Уж ты стой, постой, Русский богатырь!» —
«Ох вы, братцы, товарищи! С меня вам нечего взять;
Я своего коня на базар не важивал.
Никто ценой его не окладывал;
На мне шубенка во пять сот рублей,
На мне шапочка во три сотеньки,
Рукавички на мне в одну сотеньку.»
Вынимает добрый молодец,
Вынимает Илья Муромец,
Из колчана калену стрелу,
Натягает тугой лучок,
Намечает сыр матерый дуб:
Он ращии его во мелки кусочки.
Разбойнички все перпугалися,
Они все врозь от него разбежалися,
На третьи суточки к нему собралися.
«Уж ты, добрый молодец, Русский богатырь,
Ты поди к нам во товарищи;
Сколько хочешь, бери золотой казны,
Платья цветнаго, лошадей и табуны!»
Илья Муромец на них разсмехнулся;
«Ох вы, братцы мои, неприятели!
Не охотник я у вас овец пасти;
Покажите мне дороженьку
По Чернигов град проехати,
Через горы Сарачинския,
Через леса через Брымские,
Где Соловей стоит, сам разбойничек!»
Поехал Илья Муромец,
Поехал путем, дорогою;
Соловей разбойничек его завидел же;
Полетел и встречает его.
Напустил на него громкий свист;
Илья Муромец на него разгорчился,
Вынимает из колчана калену стрелу,
И намечает он Соловья разбойничка,
И сшиб его, как овсянаго снопа,
Заложил его Илья Муромец
В торока свои крепкие,
И поехал путем, прямой дорогою,
В Киев град Богу помолитися,
Киевскому Князю поклонитися.
У Киевскаго Князя было собрание:
Все Князья съезжались, бояре к ему.
Илья Муромец во полаты восходил,
Поклонился Князю Киевскому.
«Уж ты что и какой ты богатырь?» —
«Богатырь я сам Илья Муромец.»
Киевский Князь распрошать его стал:
«Уж ты что есть за такой богатырь?
Где проехал, проезживал?» —
«Через горы ехал Сарачинския,
Через леса ехал Брымские,
Тут нихто конный не проезживал,
Нихто пеший не прохаживал,
А я проехал, Илья Муромец,
Соловья разбойничка, во плен его взял.
Киевский Князь стал говорить ему:
«Уж ты, Илья, добрый молодец,
Возьми его к себе во полатушки.
Прикажи ему, Илья Муромец, посвистати!»
Илья Муромец, добрый молодец, посадил его на левую ручешку,
Приказал ему посвистати:
«Соловей разбойничек посвищи не во весь свист,
Посвищи-ка, Соловей разбойничек, в полсвиста!»
Соловей разбойник разгордился,
Засвистал он во весь свист —
Во все беседушки люди перепугалися.

(Николай Картавенко, ратник лет 40 в селе Усть-Урень).

 

2.

Про Илью Муромца

Нам не жалко пива пьянаго,
Нам не жалко зелена вина,
Только жалко смиренной беседушки.
Во беседе сидят люди добрые,
Говорят они речи хорошия
Про старое, про бывалое,
Про стараго казачка, Илью Муромца.
Илья Муромец сын Иванович,
По чистому полю похал1 погуливать.
Не пыль то в поле запылилася,
Не туман то с моря подымается,
И не белы снежки в чистыим поле забелелися.
А забелелася у него буйная головушка,
Со частой со седой мелкой бородушкой,
А затуманился под ём доброй конь,
А запылилась за ём сила добрая
И подъезжает он к трем дороженькам
К трем дороженькам, к трем широкиим
На дороженьке лежит бел горючь камень
На камушке есть подписано,
Есть подписано и подпечатано:
«По которой мне дороженьке итти, ехати:
Во право мне ехать — женатому быть,
А во лево ехать — богатому быть,
А прямо ехать — убитому быть.
Мне женатство — то — не ко младости,
А богатство — не к разуму.
Дай поеду, поеду по этой по дороженьке
По которой мне убитому быть».
И повстречалися ему станишнички,
«Уж и ой еси вы, станишнички,
А по Русскому вас назвать, разбойнички!»
А станишнички сомигнулися,
Сомигнулися и улыбнулися.
«Вам убить-то мне не за что,
А взять-то вам с меня нечего.
Камзолец на мне во пять сот рублей.
А колпачок на мне во всю тысячу,
А коня-то на базар я не вываживал,
Цен-то ему не прикладывал.»
А станишнички сомигнулися,
Сомигнулися и улыбнулися.
Илья Муромец, сын Иванович,
Стал постряхивать,
И свой тугой лук стал натягивать.
И пущает свою кленову стрелу,
И пущает во сыр во матерый дуб,
И ращип дуб во ножевы черенья.
Станишнички испужалися.
И все врозь разбежалися,
В третьи суточки на то место собиралися
«Уж и ой еси, старой Казак,
Старой Казак, Илья Муромец,
Илья Муромец, сын Иванович!
Возьми к себе нас во товарищи,
Во Донские во Казаченки!»

(Там же, Егор Плотников, лет за 50, человек бывалый).

1 Т. е., поехал (Примечание автора).

 

3.

Про Илью Муромца

Не дорого нам пива пьянаго,
А дорога нам беседа смиренная.
Во беседе сидят люди добрые,
Говорят речи хорошия.
Во селе было, в Муроме.
Во деревне было, Корочарове,
Жил был Илья Муромец,
Илья Муромец, сын Иванович,
Сын Иванович, богатырский сын.
Он просил у своего батюшки
Великаго благословеньица:
«По дикой степе мне погуляти,
Добра коня понаездити.»
Он и ехал путем, дороженькой,
Он подъехал к трем дороженькам,
И начал себе думу думати,
Думу думати, думу крепкую:
«По которой мне будет ехать дороженьке:
Ежели по праву ехать — богатому быть,
А по леву ехать — женату быть,
А по середней ехать — убитому быть.
Мне женидьба не ко младости,
А богатство мне не к радости;
Дай поеду я, где мне убиту быть;
Убить-то меня (говорит) не за что.»
Подъезжал же ко Оке реке,
Через Оку реку конь перескакивал,
Резвыих ног не обмакивал.
Тут стояли же воры и разбойнички
По Русскому придорожнички.
Натягает он свой тугой лук,
Пускал стрелу во сырой дубок,
Ращипал дубок во ножевыя череныщи.
И тут воры разбойники испугалися,
По дикой степи растрелялися,
По камышнички размирялися.

 

4.

Про Илью Муромца

Как по морю, морю Хвалынскому,
Плавал тут корабь ровно тринадцать лет,
На якоре корабь не останавливался,
И ко бережку корабь не приваливался.
На батюшке, на соколе, на черном корабле,
Было два торга и четыре кабака,
Было два богатыря сильные, могучие:
Первый богатырь — Симеон молодой,
А другой богатырь — Илья Муромец.
На Ильюшеньке шубеночка худехонька:
Лева пола в пять сот рублей,
Правая пола во всю тысячу,
Всей-то шубеночке, цены ей нет.
Ильюшенька по кораблю похаживает,
Тросточкой по пуговкам поваживает,
Его пуговки разбелелися,
Его петелки разгорелися,
На всякой на пуговке по лютому зверю,
По заморскому льву.
Думали, гадали станишнички,
По Русскому назвать — воры, разбойнички,
Думали, гадали, как корабь разбить,
Корабь разбить, Илью в полон взять.
Его лютыя зверья разревелися,
Все станишнички перпугалися.
Во легкия во лодки пометалися,
По синему по морю растрелялися,
В третей день сходилися,
И звали его во товарищи:
«Ты будешь у нас атаманушкой.» —
— «У отца я был, у матери,
Не охоч я был стадо пасти:
По лесам-то я стаивал,
По дорогам-то не езживал;
Где мне проехать через лесы Брымские.
Через лесы Брымские, через горы Сарачанские?
Тут дорога запала тридцать годов,
Соловей разбойник тут гнездо свил на семи дубах.»
Не доехал за тридцать поприщев, конь спотыкаться стал
— «Ну-ка, вороний корм!
Не видомши страсти, ужасти, спотыкаться сталь.
Приезжает ко Царю ко Владимиру,
Сидят богатыри во беседы,
Входит в полату, молится чужим образам,
Поклоняется на все стороны,
Величает Царя Владимира.

(Корсунскаго уезда выселок Александров, от 80-ти летняго старика).

 

Про Добрыню Микитича

Добрыня был Микитин сын.
Три года Добрыня хлебничал,
Три года горшечничал,
Три года приторговывал,
Три года приворовывал,
Три года по Киеву гулял.
Спрашивал Добрыня,
Где Маришкин двор?
Маришкин двор на семи столбах,
У Маришкина двора два терема стоят,
Два терема златоверховые,
На домах два голубя сидят.
Въезжает Добрыня на широкий двор,
Сымает со плеч тугий лук,
Накладывает калену стрелу,
Убивает сиза голубя,
Того ли змея Притугалиника,
Маришкина друга милаго.
Закидалася Маришка, заметалася,
В тверно платье наряжалася.
Брала Добрыню за белыя руки,
Вела в палаты каменныя,
Сажала за столы дубовые,
За скатерти браныя,
Отпирала темны заходы,
Наливала зелья лютаго,
Подносила Добрыне:
«Выкушай, Добрыня, Микитин сын!»
— «Прежде хозяина и поп не пьет»….

(Там же и от того же).

 

Про Царя Ивана Васильевича

Что сидите, богатырики,
И чем же вы похваливаетесь?
Ваша силушка буде от Бога,
А имение от меня, Царя.
Задумал наш грозный Царь жениться,
Он брал не у нас, а в Москве,
И не у Князя, и не у Барина,
Он брал у Черкашенина,
А имям назвать ее Мария Демругьевна;
Он брал за ней много приданнаго:
Тридцать Татаринов, полтораста Бояринов,
Семьсот Донским, Казаков.
И делал он про них почетный пир:
Сажал он их за столы дубовые,
За скатерти клетчатыя,
За чашечки, за ложечки корельчатыя.
Кострюк хлеба-соли не кушает,
А Местрюк бела лебедя не рушает,
А на нашего Царя лихо думает:
«Пойду в Москву, стану на белом камушке,
И стану я со всех брать пошлину.
Со дымов подымовное,
С красных девушек почередное,
А со молодушек повенешное.»
И вышел Микита Романович, Царский дядюшка,
На свой на нов красен крылец,
Возговорил он громким голосом:
«Еще если на Царском дворе богатырики,
На тот раз их не случилося,
Они же все поразъехались.
Что бы шли они, никого бы не спрашивались,
И ни кому бы не докладывались.
Прошли два брата родимые,
Из села Ивановскова,
По имя их Иван Иванычи,
По прозванью Кашинины,
Но Царскому двору похаживают,
Полки заварачивают.
Рукавчики позасучивают,
Усы за уши закладывают.
Вы послушайте, что возговорит
Царский дядюшка, Микита Романович.
Вот вам Местрюк: хлеб-соль на столе,
А борцы на дворе.
«За что вы, свет, ухватитесь?»
Местрюк бросился — три стола уронил,
Кострюк бросился — всю силу помял,
Тридцать Татаринов, полтораста Бояринов,
Семсот Донских Казаков.
Ну, выходил Местрюк на Царский двор,
Брал Иван Иванович поперег его,
Поджимал повыше себя,
А опущал пониже себя.
Первой пошибкой пошиб —
Одежду долой с него сшиб,
А другой пошибкой пошиб —
Рубашку долой с него сшиб;
Оставался Местрюк, в чем мать его родила:
Он сором свой зажал,
И под крылец побежал,
Да увидала его сестрица родимая,
Мария Демругьевна:
— «Ты дурак, говорит, дурак, мужичий сын!
Поборол бы его как полехше нибудь.»
— «Послушайте, Марья Демругьевна!
Теперича я вывел изменушку изо всей земли,
А Казанское царство к собе приклонил.
А был у их един чадо милый, Федор Иванович.
«Ох ты еси грозный Царь, Иван Васильевич!
Хоша ты вывел измену изо всей земли,
А не вывел изменушку из свова дому:
Твоя изменушка пред тобою стоит,
С тобою речи говорит,
Единое платье носить однответное,
И единое кушанье кушает сахарное.»
На тоже грозный Царь прогневался,
И брал же свово сына за праву за руку,
И вывел он его на нов красен крылец,
Возговорил он громким голосом:
«Да есть ли здесь грозные палачики?
Взяли бы моего сына,
И повели бы его на поле Кулическое,
Привязали бы его ко плахе дубовое,
И сняли бы с него буйну голову!»
Все палачики испужалися,
Со Царскаго двора разбежалися,
Оставался один Малютка, Скурлатов сын,
И брал его сын за руку,
Повел его на поле Кулическое,
И увидел его Царский дядюшка, Микита Романович:
«Ох ты Малютка! Не за те ты столы сажаешься,
Не за те кушанья принимаешься;
Сходи же, Малюта, на псарный двор,
И возьми-ка же пса немалаго,
И сними с него голову,
И принеси им в крове саблю вострую! —
«Ох вы есть, мои Сенаторы,
Да Князья и Бояре,
Приезжайте вы в собор, церковь Божью,
И служите вы молебны опчие, печальные
О моем сыне, Федоре Ивановиче,
И надавайте черную одежу печальную!»
Все приехали Министры, Князья и Бояре,
И в собор, церковь Божию,
И в одеже все, в черную печальную,
И служили все молебны опчие, печальные,
А Царский дядюшка, Микита Романович,
Надевал одежу форменну,
И приказал служить молебны за здравие.
Обернулся нам грозный Царь:
По чему же ты, сват, радоваешься,
Зачем ты за заказывал молебны за здравие?» —
«По тому-то я заказывал молебны за здравие,
«Что представлю Вам сына в живности.
И брал он за ефес саблю вострую,
Протикал он ему ногу правую.
Возговорит громким голосом:
«Подайте мне перваго дохтура,
Залечал бы ему ногу в три часа!»

 

1.

Про Князя Голицына

Не кулик куликаеть,
Небольшой то ли сам Князь Голицын
Во лузях ли гуляет;
Не один-то Князь гуляет,
Гуляет-то со своими полками,
Да все с Казаками.
Он думает, гадает:
«Где бы в Москву мне проехать?»
Дороженькой Князю ехать пыльно,
Темным лесом Князю ехать очень страшно,
А зелеными лузями ехать тонко.
«Я проеду, Князь Голицын, на Московкую дорогу.»
И выезжает Князь Голицын на Московскую дорогу,
Подъезжает Князь Голицын к Московским воротам,
Как у Князя Голицына худыя лесоры.
Он думает Князь, гадает, как Москвой проехать,
Глухим переулком, улицей Ямскою,
Улицей Ямскою, дорожкой Тверскою,
Ко Спленскому Собору.
Подъежает Князь Голицын ко Спленскому Собору,
Скидавает свою шапочку соболю,
И приходит Князь в соборную церковь.
Начинат Князь Голицын Богу молиться,
Помолился Князь Голицын, всем низко поклонился,
Самому Императору поклонился пониже:
«Ох ты, Государь наш, Император!
Всех ты господ жаловал чинами,
А меня ты ни чем не пожаловал.» —
«Жалую тебя, Князь Голицын, городом Ярославля.»

(Н. Картавенко. Усть-Урень.)

 

2.

Про того же Князя Голицына

Не куличенка куликает,
Небольшой то ли Князь Голицын по лужкам гуляет,
Он думает, гадает, где в Москву проехать?
Лесом Князю ехать — очень темно,
А лугами Князю ехать — мужичкам накладно,
Косогором Князю ехать — очень косогорно,
Чсрнобылью Князю ехать — очень чернобыльно,
А дорогой большой Князю ехать — очень пыльно,
А Москвою Князю ехать — очень стыдно.
У Князя есть карета — худыя лесоры.
«Поворачивай, ребята, глухим переулком!»
И подъезжает Князь Голицын к большому собору….

(Конец как в первой. — От Ефр. Полякова, 70-тилетняго старика в Усть-Урени).

 

Про Князя Стрелковскаго

Мимо лесику, мимо бору сыраго,
Пролегала путь, дороженька.
Никто по ней не прохаживал,
И никто по ней не проезживал,
Только шел, прошел, один полк Казаков:
Наперед у них ехал злой Полковничек,
Злой Полковничек ехал, Князь Стрелковский.
«Прикажи ты наш, здесь ночевати!»
Князь Стрелковский на то рассердился,
И поехал он на крутыя горы,
И берет во правую рученьку подзорную трубоньку,
И поглядывал на чисто поле далекохонько.
Как во трубоньку ничего ему не видно,
Только и видно ему быстрая речка;
Как по речушке растет камыш травка,
Как со вечера травка притихает,
Ко полуночи травка зашумела,
Ко белой-то заре травка завевала….

(Н. Картавенко. Усть-Урень.)

 

1.

Выбор Атамана и Есаула

Как далеченько, далеченько, в чистом полечке,
На синем-то на моречке,
На Черностовскиим славном острове,
Не беленькия лебедочки солеталися,
Не ясные соколочки сопорхалися,
Соходилися музурушки Персидские,
Бурлаченьки низовые безпашпортные,
И собирались они во единый круг,
Они думали, гадали душу крепкую, заединую:
«Уж кому-то из нас, доброму молодцу, Атаманом быть,
И кому-то из нас, доброму молодцу, Есаулом слыть?
Атаманом быть Матвеюшке Тимофеевичу,
Есаулом слыть Никитушке Романовичу».
Атаманушка по округе похаживает,
Он серебреной своей тростонькой помахивает.
Атаман речь возговорит — в трубу струбит,
Есаулушка слова молвит — как в свирель заиграт.
«Уж как-то нам, ребятушки, протит в славный Астрахань?
Уж как-то нам будет, ребятушки, по базару гулять?
Уж чего-то нам будет, братцы, на базаре закупать.»
— «Уж мы закупим нашему Атаманушке коня добраго.
Еще купим мы ему саблю вострую,
Есаулушке мы закупим ружье огненно,
И поедем гулять по возморьицу.»

(Там же и от того же.)

 

2.

Тоже, да иначе

Как далеченько, далеченько во чистом полечке,
А еще того подалече на синем моречке,
Как на славныим на Черностовскиим было острове,
Как не белыя лебедочки солеталися,
Как не ясные соколочки сопорхалися,
Соходилися музурушки Персидские,
И низовые бурлаченьки безпашпортные;
Они думали, гадали думу крепкую заединую,
Выбирали себе Атаманушку походнаго.
— «Уж кому-то у нас, ребята, Атаманом быть?
Уж кому-то, разудалые, Есаулом слыть?»
— «Атаманом быть у нас — Степану Тимофеевичу,
А Есаулом слыть Миките Романовичу.
Атаманушка сам по округу похаживает,
Он серебряной своей тросточкой помахивает;
Атаманушка речь возговорит — как в трубу струбит,
Есаул речь промолвит — как в свирель заиграт:
«Уж как-то нам будет, братцы, пройти в славну Астрахань.» —
«Мы проедем, братцы, в славну Астрахань в глухую полночь,
Уж и купим-то мы, братцы, Атаманушке забавушку — коня добраго,
А Есаулу купим забавушку — ружье огненное.»

(Цыплов. Усть-Урень.)

 

3.

Про то же

Но третьему разнословию эта песня дальше довольно подробно распространяется о взятии Грозным Казани помощью С. Разина, и о пирах Царя в Москве по возвращении с похода, о казни и спасении сына его, и пр., но, к величайшему моему сожалению, я не мог записать это замечательное продолжение вполне, как следует, песенным ладом; старик мой говорил чрезвычайно быстро и складно, и когда я его прерывал, он тотчас терял тон и меру, сбивался современно с толку и совсем иначе продолжал. При вторичном рассказе он еще пуще сбивался, с трудом вспоминал кое-что, словом, у него не выходило ничего путного, и я должен быль удовольствоваться некоторыми отломками из прежнего прекрасного целого. Вот, они:

После стиха:

«Атаманушка сам по округу похаживает,»

у моего старика следует:

На ним бархатный кафтанчик на распашечку,
Бобровая его шапочка под пазухой
Сафьянные сапожечки на босу ногу.

После стиха:

«А Есаулу купим забавушку — ружье огненное»

У него следует:

И возговорит Атаман, Стенан Тимофеевич;
«Под Казань городок стоит Белый Царь,
Ни много, ни мало стоит, семь годов,
Не взямши Канзань город, хочет прочь итти.
Пойдем-ка, удалые, на подмогу к ним:
Волжский городок с вечера возьмем,
Царицын городок во глуху полночь,
Мелким городочкам не поклонимся,
Казань-то городок на белой заре,
Во самую во Микольскую во заутрению.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как нам, братцы, пристать к пристани?
Ежели боком пристать, ста путь палить из пушек,
Ежели кормой пристать, ловить станут,
Ежели пристать носом примут под руки.
На подмогу едут к нам.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вот царь Иван Васильевич шлет посланника:
«Ежели боком пристали, палить из пушек,
Ежели кормой пристали, ловить их,
Ежели ж носом пристали, принять их под руки.»
И призывает он Атамана
«Скажись ты мне кто?» —
«Слыхал ты, Степан Разин
Тимофеев с молодцами,
«Много ли у тея посланников?» —
«Три ста человек.» —
«Во всех я тея прощаю,
Только скажи, как Казань город взять?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Подвели подкоп под Казанку под реку,
Пуд порхву казну, затеплили свечи на бочках,
И вышли сами подле стены,
В руках тоже свечи держут.
Осердился Царь Иван Васильевич,
Свечи все дошли, а бочки не рвет,
И хочет его казнить.
Царь И. В.: На верху свечка теплится, ее ветром качает,
Только перговорили, и зачало бочку рвать.
И полетели стены: где кого, где рука, где Татарска голова
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Приезжает Царь Иван Васильевич в Москву,
Сделал пир, съехались господа к ему.
Где хвалится конями, где хвалится женами хорошими,
Кто хвалится крестьянами богатыми.

(Александровка, Симб. губ.)

 

Про жену князя Волхонскаго

Как у Князя было у Волхонскаго,
Солучилося большое несчастьице:
Повелась его жена с Ваней с ключничком.
Во селе то было во Измайлове,
Протекала речка быстрая,
Речка быстрая, Волга матушка;
Как по речушке растет част ракитничек.
Разливалась Волга широкохонько,
Потопляла все горы, долы и сухие островы,
Оставлялся одни част ракитов куст.
Как на кустике сидит пташка вольная,
Пташка вольная, млад ясен сокол.
«Полети-ко, млад ясен, на родимую сторону,
К моему батюшке на широкий двор,
Скажи батюшке низкой поклон,
Родной матушке челобитьице!»

(Н. Картавенко, Уст-Урень.)

 

1.

Про добраго молодца у перевоза через Дон

Зашатался, загулялся добрый молодец,
На своем ли на добрым коне богатырскиим,
Его бела грудь прострелена,
Миткалинная рубашечка вся кровью забрызгана;
Прикачнулся добрый молодец, привольнулся,
Привольнулся ко тиху Дону,
И воскрикнул он, возгаркнул своим громким голосом:
«Уж есть ли на тихом Дону перевозчички,
Перевозчички, добрые молодцы, рыболовчички?
И перевезите-ка вы меня, добраго молодца, на свою сторону,
И возьмите с меня, добраго молодца, за перевоз 50 рублев,
Чего малаго не станет, с ручки золот перстень,
И посадите меня, добраго молодца, во колясочку,
И повезите меня ко Божьей церкви.
И положите меня в домовину купарисову,
И положите меня в могилу, в желтой песок,
И засыпьте песком желтыим!»

(Ефрем Поляков. Усть-Урень.)

 

2.

Про того же

Не былинушка в чистом поле зашаталася,
Зашатался, загулялся добрый молодец,
На своем коне богатырскиим и т. д.
«Причастите меня, добраго молодца, исповедуйте,
Положите меня, добраго молодца, опять во колясочку.
Повезите меня, добраго молодца, во чистое поле,
Выройте мне могилушку между трех дорог:
Между Питерской, Московской, третьей Киевской,
Во главах поставьте моего добраго коня,
Во правую руку дайте саблю вострую,
Во левую руку дайте строево ружье,
На белую грудь моложьте золоты часы,
На могилушке поставьте позлаченный крест!
Кто ни пройдет, ни проедет,
Всяк Богу помолится.»

(Егор Ильин. Там же.)

 

3.

Про того же

Не былинушка во чистом поле зашаталася,
Зашатался, загулялся удал добрый молодец,
На своем добрым коне богатырскиим,
Во седельице во своем во Черкаскиим:
Могучия его плечики сквозь прострелены,
Миткалинная рубашечка вся кровью забрызгана.
Прикачнулся, пришатнулся ко тихому Дону,
Вскричал-то он своим громким голосом богатырскиим:
«Уж и есть ли, братцы, на тихим Дону перевозчички.
Перевозчики, рыболовчички, добры молодцы?
Перевезите меня, братцы, на свою сторону!
За работу вам, братцы пятьдесят рублей,
Чего малаго не станет, с руки золот перстень.
Перевезомши, посадите меня во колясочку.
Отвезите меня, братцы, во Божью церковь.
Причастите меня, братцы, исповедуйте,
Исповедомши, положьте меня во колясочку.
Отвезите меня, братцы, во чистое поле,
Скороните меня, братцы, промежу трех дорог:
Межу Питерской, Московской, третьей Киевской,
По правую сторонку положьте саблю вострую,
А по левую сторонку — строево ружье,
На белую грудь положьте Егорьевский крест,
А перед могилушкой поставьте добра коня!»

(Цыплов. Там же.)

 

Сокол и ворон

На горах-то на долах, на желтых мелких песках
Тут стояла церква славная,
Церква славная, осьмиглавная,
Осьмая главенька позолоченная.
Как на главеньке крест серебреный,
На кресте сидит пташка вольная,
Пташка вольная, млад ясен сокол.
И закричал-то он, возгаркнул
Своим громкиим голосом:
«Высоко-то сижу, далеко гляжу,
Да вижу я, вижу степь Саратовскую,
На степи-то на Саратовской стоял сыр матерый дуб,
На дубу сидит стар сизой орел,
Во когтях-то держит черна ворона,
Он клюет-то ему буйную голову,
Он руду пускал по сыру дубу,
Его сизыя перышки пускал по дубровушке.»

(Картавенко. Усть-Урень.)

 

Про смерть царя Александры

Обещался Царь Александра
К Рожеству домой прибыть.
Все праздники на проход —
Александры сынка домой нет.
Его матушка родима темны ночи мало спит.
«Я пойду, выйду на башню,
На дорогу на большу,
Погляжу я в ту сторонку,
Где Александра проживал.»
Как не пыль в поле запылилась,
Как по той ли по дорожке
Кульер скоро бежит.
— «Я пойду, спрошу кульера;
Ты отколь, куда бежишь?» —
— «Я бегу, бегу, Царица, из армии в Москву,
Я из армии в Москву,
Весть нерадошню тебе скажу,
Весть иерадошню, печальную,
Про Александра, сынка твоего,
Как твой сын, Александра,
В Таганроге жизнь покончил свою;
Его силушка собранная
Вся слезно заплакала.»

(Н. Картавенко. Усть-Урень.)

 

Жалоба девицы на парня

Что цвели-то, цвели.
Цвели в саду цветики,
Цвели да померкли. 2
Что любил-то, любил,
Любил парень девушку,
Любил да покинул; 2
Вот покинувши парень,
Парень красную девушку,
В глаза насмеялся, 2
Что при всем-то, при всем,
При всем при народа,
В большом короводе, 2
Что сорвал-то, сорвал,
Сорвал разбезсовестной
Шалевой платочек, 2
Еще снял-то, сорвал,
Сорвал разбезсовестной
Шелков поясочек. 2
Как по городу, городу,
Городу Саратову,
Девушка гуляла, 2
Она листик герба,
Гербовой бумажечки
Листик покупала, 2
На свово-то дружка,
Молодова-то писаря,
Писаря искала, 2
На свово дружка,
На друга любезнова,
Просьбу сочиняла, 2
Астраханскому Губернатору
Просьбу подавала: 2
«Ты прими-тка, прими,
Прими, Губернатор,
Прими мою просьбу, 2
Ты суди-тка, суди,
Суди, Губернатор,
Суди по закону! 2
Не рассудишь, судья,
Судья Губернатор,
Дойду до Сенату.» 2
«Не напрасно ли ты,
Ты ли красна, девица,
На молодца просишь? 2
Без поры-то еще,
Еще безо времечка,
Солнышко не всходит, 2
Без прилуки-то парень,
Парень к красной девушке,
К девушке не ходит.»

(Тверск. Губ. Новоторжеск. Уезда сельцо Селихоло. Сообщено конторщиком Соловьевым.)

 

Смерть молодца в степи

Не пыль—то поле запылилася,
Не туман-то с моря подымается,
Подымалися гуси, лебеди,
Гуси, лебеди, утки серыя;
Не сами собою они подымалися,
Яснаго сокола они иснужалися.
За ём летит стар сизой орел,
Закричал он, возгаркнул
Своим громким голосом:
«Уж ты стой, постой, млад ясен сокол.
Я не бить лечу, я спросить хочу,
Уж и где ты был, где погуливал?» —
«Я гулял, погулял во дикой степе,
По дикой стене во Саратовской,
Налетали мы на диковинку,
Там диковинка немалая:
Лежит тело, белое,
Тело белое, молодецкое,
Не убит лежит он, неизрезанный,
Вострым копьецом он весь исколотый,
Круг его вьются три ластушки;
Первая ластушка — родимый батюшка,
А вторая ластушка — родима матушка,
А третья ластушка — молода жена;
Где отец плачет — тут ключи текут,
А где мать плачет — Волга матушка прошла,
А где жена плачет — роса утренняя:
Солнышко взойдет — вся роса опадет.»

(Егор Ильин. Усть-Урень.)

 

1.

Про пашеньку

Уж не черныя вороночки в поле зачернелись.
Зачернелась в поле пашенька яровая:
Да не сохами эту пашеньку распахали,
Не боронами ату пашеньку заборновали,
Не всхожими семенами эту пашеньку засевали;
Распахали эту пашеньку Турецкими лошадями,
Заборновали эту пашеньку Немецкими подковами,
Засевали эту пашеньку крестьянскими головами.

(Картавенко. Усть-Урень.)

 

2.

Про тоже

Уж не черныя вороночки в поле зачернелись,
Зачернелась пашенька в поле яровая;
Не плугами распахали, не сохами,
Распахана же пашенька Турецкими лошадями,
Заборонена пашенька Немецкими подковами,
Засеяна не всхожими семенами,
А сиротскими нашими головами;
Поливана эта пашенька не росою,
А поливана Християнскою кровью.
Тут шел прошел Урзы-Мурзы белобородый.
«Бог помочь вам, старшой, большой державец!…»

(Щербаков. Д. Козловка.)

 

Горы Ташевыя

Ах вы горы мои, горушки Ташевыя!
Ничего-то вы, горушки, не породили,
Как ни травеиьки, ни муравеньки,
Ни алых-то цветов, ни лазоревых;
Породили горушки один бел горючь камень:
Из под камушка течет быстрая речушка,
Впала речушка в Волгу матушку.
Не от того ли Волга взволновалася,
И в крутые бережки не вбиралася,
И со тонкшм-то ледком раставалася,
Со тонкиим-то ледком со осенниим?
И потопляла Волга матушка все горы, долы,
Все горы, долы. все луга зеленые;
Только оставался во лугах один зелень сад,
Во саду – то растет шелкова трава,
Во траве – то лежит добрый молодец;
Не убит-то он лежит, не изрезанный,
Вострым копьецем весь исколотый.

(Цыплов. Усть-Урень.)

 

Милый на сине море бежал

Милый без вести пропал,
Милый без вести пропал,
В легку лодочку запал, 2
Тонкий парус раскатал, 2
На деревцо поднимал, 2
На синё море бежал, 2
Тонки сети расставлял, 2
Белу рыбицу изловлял,
Он пыймать ее не пыймал,
Синё море восколыхал.
Среди моря потонул, 2
Мать Рассею вспомянул:
«Ах ты, матушка Рассея,
Свята Русская земля,
Свет Уральска сторона, 2
Жисть Платова Казака.»

(Картавенко. Усть-Урень)

 

Душа енералушка

Не с гор, не с дол погодушка подувала,
На синим море четыре кораблюшки разбивала,
И смолённыя снасточенки все изорвала,
Тонкие парусочки все долой сшибала,
Красныя деревьица поломала,
Душу Енералушки с носика сшибала.
И поплыл Енералушка по синему морю,
По синему морю белым лебедочком,
Никому же душу Енералушки не жалко,
Только и жалко молодым матросам.
Молодые матросики перпугались,
На легкия лодочки побросались,
За кленовыя весельцы похватались,
И поплыли же по синему морю,
И поймали душу Енералушки за русыя кудри,
И положили его на белыя полотны,
И стали его качати,
И стала душа Енералушка воздыхати,
И стала речи говорили:
«Чем мне вас, молодые матросики, подарити:
Или селами, или новыми деревнями,
Или золотою казною?»
— «Ничего нам, душа Енералушка, не нады»….

(Ефрем Поляков. Усть-Урень.)

 

Суденышки на Волге

Не цветочками Волга матушка расцветала,
Расцветала Волга матушка все судами,
Еще расцветает Волга матушка развысокими деревцами,
Еще расцветает Волга матушка тонкими белыми парусами.
Пошли-то, пошли наши суденышки вдоль по Волге,
Становилися наши суденышки все по местам,
Одному суденьку места нету,
Становилось это суденышко на возморьице,
Да уж все-то пошли суденышки вниз по Волге,
И все судовы прикащики пьют, гуляют,
Один прикащик не пьет, не гуляет,
Свое суденышко нагруженное убирает….

(Картавенко. Усть-Урень.)

 

Жена разбойника

Не хотелось мне за разбойника замуж итти.
Со вечера разбойничек собирался на разбой,
Ко полуночи разбойничек стал обозы разбивать,
Ко белой заре разбойничек двенадцать коней увел,
На тринадцатом конёчке сам сидит,
И расскакался разбойничек ко широкому двору,
И ударил разбойничек копьем в ворота:
«Отворяй, жена, вороты, пускай милаго на двор,
И примай, жена моя, от меня подарок,
И не развертывай при мне!»
И не утерпела, хозяюшка, развернула,
И не утерпела, развернула, — чуть опомнилась.
«Ну, говорит, хозяюшка, не гневайся на меня:
Я поехал на разбой — отцу матери не спущу,
С плеч головушку долой сшибу.»1

(Е. Поляков. Усть-Урень.)

1 По объяснению песенника, это был брат ея. (Примечание автора)

 

Сестра разбойника

По синю морю по Волынскому,
Тут-то плавают два кораблика,
На корабликах сидят девять молодцов,
А десятая с ними красная девушка,
Атаманова полюбовница,
А Есаулова сестра родная.
Есаул с сестрой поразмолвился,
И взяла сестра брата за русы кудри,
Ударила его об сыру землю,
Разрезала ему белую грудь,
Вынимала у него сердце с печенью:
На ноже сердце встрепенулося,
Красная девушка ужахнулася.
«Я манехонька девушка во нужду пошла,
Лет двенадцати воровать стала,
Лет тринадцати души требила,
Лет пятнадцати на разбой пошла.»
— «Ты не плачь, моя сестра родимая!» —
А во зарыданьице слез как ключи текут.
— «Как мне, девушке, не плакати,
Что я, девушка, глупо сделала,
В том же я, девушка, покончилась»….

(Александр Ослов.)

 

Стенька Разин сын

Не рябинушка со березенькой совивается,
А не травенька с травенькой соплетается,
Как не мы ли, добрые молодцы, совыкалися!
Как леса ли мои, лесочки, леса темные,
Вы куста ли мои, кусточки, кустики таловые,
Вы станы ли мои, станочки, вы станы мои теплые,
И еще ли вы, мои лесочки, все порубленые,
Все куста мои, кусточки, все поломаные,
Все дружья мои, братцы, товарищи переловленые,
Но разным тюрьмам все посаженые,
Оставался один товарищ, Стенька Разин сын»….

(Цыплев. Усть-Урень.)

 

Замотушка

Не у батюшки сидел я, добрый молодец, не у матушки,
Сидел-то я, сидел, добрый молодец, у своей сударушки;
Прибезчестила меня сударушка при всей при беседушки,
Назвала ты меня, сударушка, назвала замотушкой.
«Ты замот мой, замотушка, замот, горький пьяница,
И пропил ты, замотушка, все свое житье-бытье,
Все свое житье-бытье, все свое именьице,
И пропил ты, замотушка, мою шубу новую,
Шубу новую, шубеньку китаешну;
И пропил ты, замотушка, пару вороных коней.
Со всей со упряжечкой, со ямской повозочкой.»
И пошел-то я, добрый молодец, вдоль по улице,
И запел-то я, добрый молодец, песенку старинную,
Услыхала-то меня сударушка из высока терема,
И звала-то меня сударушка ночевать к себе.
— «Я боясь-то, боюсь твово родимаго батюшки,
Еще боюсь-то, боюсь, твоих родимых братцев:
Убьют то меня ни за денюшку,
Положат-то меня то ямскую повозочку,
Отвезуг-то, отвезут меня, добраго молодца, во чистое поле,
И свалят меня, добраго молодца, во широкий двор,
Растерзают мое тело белое зверья лютые,
Разобьют мою головушку черные вороны,
И разнесут мои кудерюшки по лесам по темныим.»
И пошли-то, пошли, красныя девушки в бор по ягоды,
И нашли русыя кудерюшки на кустах ракитовых.
— «Сестрицы родимыя, эти кудерюшки братца родимаго.»
Отнесли эти кудерюшки к родимому батюшке….

(Егор Ильин. Усть-Урень.)

 

Самородина жена

Не спалось-то мне темной ноченьки,
Не спалось мне, много виделось,
Не хорош-то мне сон привиделся:
Будто ходил я по крутым горам,
По крутым горам, по высокие.
Я взойду, взойду, на круту гору,
И взгляну с горы под гору,
На свою сторону, на село Устерень,
И любил я на тее, сторонушке, прогулять, проклажитися,
С красными девушками разгулятися,
С чужой женой повадитися,
А чужа жена — как лебедь белая,
А моя жена — полынь горькая, змея лютая.
А то поле мое чистое,
И всем ты, пале, изукрашено,
Виноградом поле изусажено.
Виноград ягода — то чужа жена,
Самородина ягода — то моя жена.

(Е. Поляков.)

 

Смерть извощика

Уж ты степь моя, степь Моздовская!
Далекохонько, степь, протянулася,
До того ли городу до Саратову,
Протянулася степь до села Царицына.
Уж ничто в степе не уродилося,
Уродилось в степе только ковыль травенька.
Изукрашена степь мелкими дороженьками.
Еще пролежала по степе путь, большая дороженька,
Нихто по лей не прохаживал,
И нихто следу не накладывал.
Вот и шли, проехали извощички,
И те же все Коломенские;
Случилося на них несчастьице,
Несчастьице немалое:
Захворал, занемог молодой извощичик,
Заболела у него буйная головушка.
Уж возговорил же молодой извощичик:
«Уж и братцы вы, мои товарищи!
Не попомните, братцы, моей грубости,
Сберегите, братцы, моих тройку вороных коней,
Отведите моих копей к родимому батюшке,
И скажите батюшке от меня низкой поклон,
И матушке про мое несчастьице,
И скажите моей молодой жене
Про мое нездоровьице!….

(Е. Ильин.)

 

Извощичья жизнь

С понедельничка до субботы
Нам невскресная работа,
Работаем день и ночь.
Ну, придет празник воскресенье,
Соберемся гулять на веселье,
Гуляем, где хотим.
Девки, бабы говорят-ста,
Извощичкам житье, восхвалят-ста;
«Хорошо извощикам жить.»
И покупал кованы колесы
«Построгаем дубовы оси,
И буду славный извощик,
И справлю помазню мазницу,
Куплю шапку и голицы,
И поеду в Польский Ярославь;
Я проклятый дурак в Польшу еду,
Никакой себе нужды не вижу.
Да хваляй в извощиках жисть.
Я приехал с Польши на границу,
Изорвал свою шапку, рукавицу;
Убирают свои воза;
Круг возов похожус-ста,
На колесы погляжус-ста —
Не годятся ехать никуда.
Стал колесы починати,
Свае житье проклинати.
Распроклятая в извощиках жисть:
На извощике рубашечка синя,
Подоплека его черна, вшива.
Я поеду, дурак, ко двору-ста,
Войду в избу, сяду на полу-ста,
Я буду жене в глаза смотреть.
Моя жена бежит без души-ста,
Спрашивала с мужа барыши-ста:
Уж много ли, муж, денег привез?
Уж ехал бы ты без порток-ста,
Купил бы мне, жене, платок-ста,
Хоть бы пятнадцать рублев, дурак, дал;
Уж ехал бы ты, бездомовник,
Купил бы мне, жене, повойник.
Хоть бы десять рублев, дурак, дал.
Уж мы станем с тобою жити, поживати,
Худые сарафаны перешивати.»

(К. Поляков. Усть-Урень.)

 

Чужая жена

Молодость моя молодецкая!
Не видел я, коли ты прошла, прокатила!
«Я весной прошла, летом прокатила.»
Я пойду-то, пойду вдоль по улице,
Я зайду, зайду ко своей сударушке,
Ко своей сударушка, ко чужой жене,
А чужа жена зла, догадлива,
У ворот стоит она, дожидается.
— «Не во времячко ты, миленький, ко мне идешь:
Немилый муж у меня на руке лежит,
На руке лежит, во глаза глядит,
Во глаза глядит, целовать велит,
Целовать-то мне его не хочется,
Ретивое сердце не воротится.
Расколю я свое бедно сердечушко,
И поцелую свово немилаго мужа.»

 

Красная девица

Как во лесике во дремучиим,
Тут ходит, гулят красна девица,
Красна девица, душа Машенька.
Как брала-то, брала Маша грибы, ягоды,
И не набрала Маша грибов, ягодов,
В темныим лесу заплуталася,
С милым дружком проаукалась.
«Ты ау! ау! дружок миленький.
Не далече ходишь, милый, не откликнешься.»
— «Мне нельзя тебе откликнутися,
Как за мною ходит трое сторожа,
Трое сторожа, трое грозные.
Первый сторож ходит — тесть-батюшка,
Второй сторож, теща-матушка,
Третий сторож — молода жена.»
— «Мы его найдем, да на огне сожжем,
На огне сожжем, пустим в быстру речушку.»
— «Ах ты взмой, взмой, туча грозная!
Убей моего тестя-батюшку,
А стрелой застрели тещу-матушку,
Сильным дожжичком засеки молоду жену,
Ты спаси, спаси красну девушку,
Красную девушку, прежнюю сударушку.»

 

Лунек

Как Ефимов сын Трофимов
Охоч по лесу гулять.
Ой люли, люли, охоч по лесу гулять!
Часты плёнки становить.
Ой люли, и проч.
Но поймал перепелку,
Поймал сизаго лунька,
Поймал сизенькаго, сизокрыленькаго,
Со руками, со ногами,
И со буйной головой,
Со буйной головой,
И со русою косой,
Со русою косой,
Со девичьей красотой.
«Уж где же мне лунька,
Посадить будет его?
Посажу свова лунька
В огороде, во саду,
В огороде, во саду,
Во шелковую траву,
Во холодную воду.
Окунись-ка, мой лунек,
Окунись-ка, молодой,
Ты поглыбже, поглыбже.
Еще глыбже того!
Ты присядь-ка, мой лунек,
Ты присядь-ка, молодой,
Ты пониже, пониже,
Еще ниже того!
Пододвинься, мой лунек,
Пододвинься, молодой,
Ты поближе, поближе,
Еще ближе того!
Обоймемся, мой лунек!
Обоймемся, молодой!
Ты покрепше, покрепше,
Еще крепше того!
Поцелуйся, мой лунек,
Поцалуйся, молодой,
Ты послаще, послаще,
Еще слаще того!
Разоймемся, мой лунек,
Разоймемся, молодой,
Ты послабже, послабже,
Еще слабже того!
Разодвинься, мой лунек,
Разодвинься, молодой,
Ты подальше, подальше,
Еще дальше того!
Ты привстань-ка, мой лунек,
Ты привстань-ка молодой,
Ты повыше, повыше,
Еще выше того!
Развернись-ка, мой лунек,
Развернись-ка, молодой,
Ты пошибче, пошибче,
Еще шибче того!
На нас девушки глядят,
Все молодушки смотрят,
Цаловаться нам велят.»

(Скотница Аннушка, из села Милятина, Можайск. уезд. Моск. губ.)

 

Голубок

Александровская береза
Середи кремля стояла,
Она листьями шумела, шумела,
Она ветьями веяла, веяла.
      (Пляшут.)
Закидался козел,
Заметался козел
По ельничку,
По березничку,
По частому,
По горькому,
По осиничку.
Гуляй, гуляй, голубок
Сизокрыленький!
«Ты куда, гуля, полетел?
Куда, сизый, полетел?» —
«Я ко девице,
Ко красавице,
Коя белена,
Нарумянена,
Коя лучше всех,
Коя краше всех,
Без белил бела,
Без румян ала,
То на свете моя!

(С. Усть-Урень.)

 

Девушка и перевозчик

В тридцатым во четвертыим году
Уродилось много ягод во бору,
Красна девушка заплуталася в лесу.
Выходила на Самару на реку,
Становилась на крутенький бережок,
Расстилала кашемировый платок,
Воскричала громким голосом своим.
«Перевозчик, рыболовчик, парень молодой!
Перевези-ка меня девчоночку на свою сторонушку домой!»
— «Красна девушка, перевоз мой дорогой!»
— «Добрый молодец, пятьдесят рублей с меня возьми»!
— «Красна девушка, мне не надо ничего,
«Только девушка пойди за муж за меня!»
— «Добрый молодец, в том воля не моя,
В том воля вся батюшкина,
Еще воля вся матушкина,
У батюшки я одна дочка была…»

(Д. Козловка.)

 

Кудерюшки молодецкия

Попила головушка, пила, погуляла,
За батюшкины, за матушкины буйной головою,
За братцины и за невестины легкия работы.
Со радости, со весельица кудерюшки вьются,
Со печали русыя секутся.
Послышали кудерюшки над собой невзгоды,
Невзгоды мои, кудерюшки, большое солдатство;
Вечор-то меня молодца, вечор поимали,
Резвы ноженьки во железы сковали,
Белы рученьки назад завязали,
Посадили добраго молодца в легкия сани,
Повезли-то меня, добраго молодца, по большой дороге,
По большой дороженьке в Симбирскую губерню,
Постановили добраго молодца на мирску фатеру,
Поутру добраго молодца рано поднимали,
Повели-то добраго молодца меня ко приему,
Постановили под казенную меру,
Я под мерушку добрый молодец не вышел,
И только вышел русыми кудрями, черными бровями.
Я не вор-то был у батюшки,
Я не вор, не разбойничек,
До девушек до лебедушек смертный был охотничек.

(Д. Козловка.)

 

Служба царская

Не белая березонька к земле клонится,
Не шелкова травенька по чисту полю устилается,
По чисту полю расстилается полынь горькая.
Горька ты, полынушка, из всей травы,
Еще горчей, тошней того служба царская,
Служба царская, нужда крайняя,
И ни день-то, ни ночь нам, солдатушкам, угомону нет;
Темная ночь настанет мы на часам, стоим,
Как белый день настанет во строю стоим,
Во строю стоим, по ружью держим.
И стояли мы, солдатушки, трое суточки,
Не пиваючи и не едаючи,
И ходит же душа енералушка по армеюшке,
Закупает енералушка свинку с порохом
И заряжает енералушка сорок пушечек,
Пробивает енералушка стену каменную,
И убивает енералужка жену офицерскую,
Молодых-то ребят во полон берет.»

(Поляков. Усть-Урень.)

 

Кручина молодца

Во каменной Москве,
Во конюшеньке во новой,
Стоял иноходный конь.
На немецкиих подковах,
Кругом кованный,
Узделица обротанная,
И седелице оседланное.
На того коня садился добрый молодец.
Добрый молодец, офицерский сын,
Офицерский сын, на ём енеральский чин.
Он сидит, сам задумался:
«От чего я, молодец, пропал?» —
«Пропал, говорит, пропал не от батюшки,
И пропал я не от матушки,
Только пропал я от своей сударушки.»

(Поляков. Усть-Урень.)

 

Солдатское жалованье

Ты гулянье мое, гуляньице,
Довело меня, гуляньице, до худова ремесла.
Во гулянье своей волей
Распрогневал я мать, отца.
Не от того ли я, молодец, удалялся,
Во солдатушки пошел?
Во солдатушки поверстали молодчика,
Во неполные полки,
Во неполныих полках
Служба Царска тяжела,
Казна солдатушкам выдана,
По полтине в месяц,
По три денежки полушка в суточки.
Еще выдана солдатушкам
По три лозу в спину вложу в сутки:
Первую лозу в спину вложу —
Вставать по утру весело;
Другу лозу в спину вложу —
Наряжаться хорошо;
Третью лозу в спину вложу —
Во поход итти.

(Поляков. Усть-Урень.)

 

Русские народные былины и песни, собранные П. В. Шейном. М.: Университетская типография, 1859

Добавлено: 13-01-2018

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*