Самый счастливый день

На Ивановской улице стоял большой – пребольшой дом.

В нем было очень много квартир. Ну, сколько вы думаете? — Пятьдесят? Нет, мало. Сто? — Нет, мало. — Сто девяносто три, почти что двести квартир в нем было. Вот сколько.

Если я начну вам рассказывать, кто во всех этих квартирах жил, и что делал, и где учился, и где гулял, и у кого какие игрушки были, так на это трех или четырех, нет, пожалуй, даже пяти таких книжек не хватит. Поэтому я вам лучше просто расскажу об одной только квартире. Номер этой квартиры был сто двадцать шесть и помещалась она на седьмом этаже. Жили в этой квартире пять человек: бабушка, папа, мама, девочка и мальчик. Бабушка дома сидела, по хозяйству помогала, она была совсем, совсем старенькая. Пала был инженер, он паровозы строил на заводе, и звали его Георгий Николаевич. Мама была учительницей, она в школе детей учила, и звали ее Вера Петровна. А девочка была просто девочка, ей было пять лет и семь месяцев — она уже в детский сад ходила, и звали ее Валя. А мальчик был совсем маленький, — ему было два года и шесть месяцев, и звали его Митя. Каждый день, кроме выходного, мама отводила его в ясли.

Ну, хорошо.

Летом они все жили на даче. В речке рыбу ловили, купались, в лес за грибами да за ягодами ходили, а осенью приехали снова на свою Ивановскую улицу, в свой большой – пребольшой дом, в квартиру номер сто двадцать шесть.

Ну, хорошо.

И вот чем больше проходило дней с того времени, как они с дачи приехали, тем все чаще папа и мама говорили о том, что скоро будет праздник, великий праздник Октябрьской революции.

Папа рассказывал о том, что у них на заводе все рабочие, все мастера и все инженеры готовятся встретить праздник. О том, как они думают разукрасить свой завод красивыми флагами и цветами, как все они стараются все лучше и лучше работать, и какие новые хорошие паровозы строят они сейчас для Советской страны в подарок к празднику. Каждый из нас, говорил папа, к празднику или песню разучит, или новый танец приготовит, или на скрипке сыграет, или стихи прочтет.

А мама говорила:

— И у нас в школе тоже все к празднику готовятся. У нас тоже ребята стараются лучше учиться, и рисунки рисуют, и стихи пишут, и песни разучивают.

Валя и Митя спрашивали:

— Папа, а, папа? Мама, а, мама? Когда же будет этот праздник?

Раз папа ответил: еще не скоро.

В другой раз мама ответила: скоро, скоро.

А на третий раз они оба сказали:

— Сегодня у нас какое число? — Двадцать пятое сентября, кажется? — Ну, вот, а праздник будет седьмого ноября, значит, ровно через полтора месяца.

Но ни Валя, ни Митя не знали, что значит полтора месяца. Валя-то, правда, знала, что в месяце тридцать дней или тридцать один, а Митя ведь и этого не знал, а что такое полтора месяца, этого уже даже и Валя не знала.

И они то забывали о том, что скоро будет праздник, то снова вспоминали.

 

Но вот до праздника остался уже только один месяц, и теперь Валя все время стала твердо помнить, что скоро, скоро будет праздник, а Митя все еще плохо помнил. Он ведь был совсем маленький, ему было всего на всего два года и шесть месяцев.

Теперь и Валя, сидя за столом, говорила:

— И мы в детском саду будем праздновать день Октябрьской революции. И мы будем петь, танцевать и играть. И на демонстрацию мы поедем, и красные флаги уже у нас приготовлены и портреты вождей цветами украшены. И мы все стали себя лучше вести. Вот уже три дня прошло, а я не поломала ни одной игрушки, и все куклы у нас ходят теперь в чистых платьях. И мальчики ни одного ружья, ни одной пушки не поломали, и все рыбки в аквариуме сыты, и вода у них всегда чистая, и цветы теперь мы каждый день поливаем.

А на празднике у нас будет весело, превесело. Мы все будем в разные костюмы одеты, и подарки нам дадут, и я уже сама даже песенку сочинила. Я пока ее никому не пела, а на празднике всем спою.

Митя ел в это время булку. Он перестал есть и спросил:

— Какую ты песню придумала? Страшную? — Про волка или про слона?

— Нет, — сказала Валя, — ни про волка, ни про слона, и вовсе не страшную, а веселую.

— А какую веселую? — спросил Митя.

— Нет, — сказала Валя, — не могу я ее спеть. Вот если ты обещаешь, что никому не расскажешь, тогда спою.

— Уж я-то не расскажу, — сказал Митя. — Я не расскажу, ты спой только.

Тогда Валя наклонилась к его правому уху и тихим, тихим шепотом запела песенку.

Вот что услышал Митя:

Шрш, трш, яяяя,
Прш, крш, ееее,
Мрш, брш, уууу,
Шрш, трш, юююю.

— Подожди, — сказал Митя, — ты мне лучше на другое ухо пой, я на это ничего не понимаю.

Запела Валя ему на другое ухо. Опять тихим, тихим шепотом запела.

И опять Митя только и услышал, что:

Шрш, трш, яяяя,
Прш, крш, ееее,
Мрш, брш, уууу,
Шрш, трш, юююю.

— Ну, — сказал Митя, — и так я ничего не понимаю, ты лучше громче шепчи.

Тогда Валя оглянулась, увидела, что никого в комнате нет, и запела громко:

Я люблю детский сад,
Я люблю игрушки,
Я люблю шоколад,
Я люблю ватрушки.

Я подруг своих люблю —
Розу, Маню, Олю.
И товарищей люблю —
Мишу, Ваню, Колю.

Все мы, все мы
Встанем вместе,
Все мы, все мы
Спляшем вместе.

Крикнем Сталину «ура»!
Ворошилову «ура»!
Красной Армии «ура»!
Храбрым летчикам «ура»!

И вдруг за семь дней до праздника Валя заболела.

И вот как это вышло.

Утром Валя проснулась, стала одеваться и вдруг заплакала, а чего заплакала, почему заплакала, и сама не знала.

Она плакала и кричала:

— Не хочу вставать, не хочу одеваться!

А когда мама говорила ей:

— Ну, ладно, лежи, не одевайся! — то Валя плакала и кричала:

— Хочу вставать! Хочу одеваться!

Вот видите, выходит, она и сама не знала, чего ей хочется. Потом она перестала все таки плакать, оделась и села за стол чай пить.

И опять началось:

— Не хочу чаю, хочу молока.

Дали ей молока, она кричит:

— Чаю хочу, молока не хочу!

Мама сказала:

— Это даже странно, что такое с тобой сегодня. Давно ты так не капризничала, и бледная ты какая-то. Может, у тебя болит что-нибудь? Давай, я тебе градусник поставлю.

— Да, — сказала Валя, — у меня, кажется, что-то болит. Только что — я сама не знаю. Может, живот, а может голова.

Поставила мама ей градусник, подождала десять минут, вынула его и ахнула:

— Ах! (вот как она ахнула).

— Ах, у тебя тридцать девять! Ты очень заболела. Ложись-ка в постель обратно. Я сейчас доктора вызову.

— Не хочу доктора, — заплакала опять Валя, — не хочу!

Это тоже было странно, это тоже значило, что Валя очень заболела, потому что она раньше никогда докторов не боялась. И чего их бояться, доктора только лечат, они ничего никогда детям плохого не делают.

Поплакала Валя, поплакала, а потом заснула.

А вечером, к обеду пришел папа и принес ей в подарок новую куклу, он уже знал, что Валя заболела. Ему мама об этом по телефону позвонила.

Начали все обедать. Только бабушка и Валя за стол не сели. Валя в кровати лежит, на новую куклу смотрит. А бабушка Валю супом кормит и сказки ей рассказывает. Но Валя супу не ест и сказок не слушает. Она больная. У нее, наверно, голова болит.

А после обеда доктор пришел. Он был совсем не страшный. У него были очень красивые очки, которые блестели, словно электрические лампочки, и звали его доктор Ваня.

Он сам сказал это Мите и Вале.

— Ну, Валя, — сказал доктор Ваня, — покажи – ка мне горло. Покажи мне язык.

Потом он послушал ей грудь и спинку, а потом сказал маме:

— Не бойтесь, Вера Петровна, ничего страшного, простудилась она немного, вот и все тут.

А Валя спросила его:

— Доктор Ваня, а к празднику я поправлюсь?

— А как же, — отвечал доктор Ваня, — я думаю, что поправишься, только смотри — босыми ногами по полу не ходи.

Потом доктор Ваня попил чай, выкурил трубку, поиграл с Валей в игрушки и ушел других детей лечить.

 

Наконец оставалось только два дня до праздника, и Валя уже совсем поправилась. И кашлять она уже перестала, и чихать.

И вдруг случилась новая беда.

Спрыгнула Валя со стула на пол, да так неудачно спрыгнула, что повредила себе правую ногу.

— Ой! — закричала Валя, и упала.

Поднялась она, попробовала стать на правую ногу и еще громче закричала:

— Ой, ой, ой! Больно!

Услыхала бабушка, как Валя кричит, прибежала, смотрит — распухла у Вали нога.

Что тут делать?

Опять доктор Ваня пришел.

Посмотрел доктор Ваня на ее ногу и говорит:

— Ну, Валя, придется тебе еще дня три, четыре дома посидеть, пока опухоль на ноге не пройдет.

— Как, — сказала Валя, — как же мне дома сидеть? А послезавтра на праздник-то мне надо идти?

— Нет, — сказала мама, — нет. Как же ты пойдешь, раз у тебя нога болит?

— Ой, ой, ой, — заплакала Валя, — ой, ой, ой, а я сегодня со своим детским садом по телефону говорила. И Зое сказала, и Розе, и Вере, и Володе, и Наташе. Всем, всем, всем сказала, что приду, и все, все, все меня будут ждать, все будут веселиться, а я буду одна. Ой, ой, ой, ой!

Как она горько плакала, бедная Валя. И маме было ее жалко, и бабушке, и папе, и даже Митя заплакал.

Все старались ее утешить. Да чем же тут утешишь? Так долго думала Валя о празднике, так к нему готовилась и… вот на тебе… ногу подвернула. Нельзя ей на праздник идти.

Все пойдут, а ей нельзя.

Так в слезах она и заснула.

 

Сон Валя увидела совсем невеселый.

Пришла будто бы она все таки в свой детский сад на праздник.

Подымается она по лестнице, слышит — играет в детском саду музыка, а в дверях доктор Ваня стоит, очки у него блестят, и говорит доктор Ваня:

— Ты зачем пришла? Ты больная, тебе нельзя.

А Валя ему отвечает:

— Ничего, я не больная, — и входит в первую комнату, из которой музыка слышалась и детский смех, а там никого нет. А музыка уже в соседней комнате играет. Валя идет туда, а там тоже никого нет, а музыка уже в третьей комнате, но и там никого нет.

Музыка играет, дети смеются, а в комнатах никого нет.

Один только доктор Ваня ходит и говорит:

— Иди домой, ты больная.

Проснулась Валя, смотрит — одна она в комнате. Бабушка на кухне чай для нее готовит. А с улицы слышно, как музыка играет. Тихо играет. Окно уже на зиму замазано, поэтому плохо слышно.

«Верно, я эту музыку и во сне слышала», — подумала Валя. Потом осторожно, осторожно встала с кровати и оделась. Потом, прихрамывая на каждом шагу, пошла в ванную комнату и умылась. Потом выпила чаю с молочком и села на подоконник.

Грустная она сидела на окне, прегрустная.

Квартира – то у них была на седьмом этаже, из закрытого окна почти ничего не было видно, что на улице делается.

Только и видно было, что голубое небо да большие красные флаги на крыше соседнего дома.

Сидела Валя и думала:

— Вот, — думала она, — все наши ребята сейчас, верно, на автобусах катаются. А потом у них в детском саду праздник будет, а я сижу тут одна. Ох, как мне невесело. Даже музыку плохо слышно.

И вдруг что-то случилось.

Точно трубачи заиграли звучнее, точно барабанщик сильнее забил в свой барабан, или, может, три оркестра вместе заиграли, или еще что, но слышнее стала музыка в квартире у Вали.

Нет, слушайте-ка, в самом деле, что же это такое? — Все громче и громче гремит музыка.

Прислушалась Валя еще раз.

— Вот тебе на, — говорит, — ведь это, пожалуй, не с улицы музыку слышно, это у нас на лестнице музыка играет.

А музыка все громче играет. Точно и вправду подымаются музыканты по лестнице.

— Понимаю я теперь, в чем дело, — сказала Валя, — Все понимаю. Это я опять сплю. Вот щипну себя сейчас за нос и проснусь.

Щипнула себя за нос. Нет, больно, не спит она, а музыка уже под самыми дверями играет.

И кто-то в дверь стучит.

Слышит Валя, пошла бабушка дверь открывать.

Отворила бабушка дверь, и вошел в квартиру целый большой оркестр, и все музыканты ряженые: кто медведем одет, кто обезьяной, кто волком одет, кто крокодилом. А за музыкантами все ребята из ее очага идут, и тоже все они ряженые: кто Чапаевым одет, кто испанцем, кто летчиком полярным. И у всех у них в руках красные флажки. А у девочки Розы в руках два флажка: она один для Вали несет.

За ребятами какой-то дядя идет: в колпаке, с бубенчиками. Одна штанина у него желтая, а другая зеленая, и он все смеется, лбом об дверь стукнется — смеется, упадет — смеется, встанет — опять смеется. И в руках у этого дяди — большой – пребольшой пакет.

За этим дядей другой идет и с собой большую ширму тащит.

— Слушайте! — закричала Валя. — Слушайте! Как же это вы так ко мне пришли?

— Да так, — говорят ребята, — взяли да и пришли. Мы знали, что ты больна, что ты к нам на праздник прийти не сможешь. Вот мы и пришли наш праздник у тебя устроить. А разве ты не рада?

— Я? — сказала Валя —Я так рада, так рада, что просто даже не могу сказать, как я рада.

— Мы, — говорит девочка Роза, — тебе и костюм твой принесли. Ты, кажется, грузинкой хотела одеться.

И вот Валя надела свой костюм грузинки, и все стали ходить с флагами по комнате, петь песни и кричать «ура».

А Валя села на диван, смотрела на них и пела вместе с ними.

А потом дядя с бубенчиками развернул свой пакет и достал оттуда куклу, очень большую и очень красивую, потом книжку с картинками, потом кукольную плиту, кукольный стол и кукольный стул. Потом коробку конфет, потом большой резиновый мяч. С одного боку мяч был красный, а с другого боку — синий.

— Раз, два, три, — сказал дядя с бубенчиками. — Раз, два, три! Валя, подарки бери!

— Ох, — сказала Валя, — неужели это все мне?

— Ну да, тебе, — закричали ребята, — Мы уже получили свои подарки.

А потом был кукольный театр, из-за ширмы Петрушка выскакивал, а потом пришли папа, мама и Митя, и все вместе пили чай.

А после чая Валя сказала:

— А теперь, а теперь я спою вам песенку, я ее сама придумала.

Вот какую:

Я люблю детский сад,
Я люблю игрушки,
Я люблю шоколад,
Я люблю ватрушки.

Я подруг своих люблю —
Розу, Маню, Олю.
И товарищей люблю —
Мишу, Ваню, Колю.

Все мы, все мы
Встанем вместе,
Все мы, все мы
Спляшем вместе.

Крикнем Сталину «ура»!
Ворошилову «ура»!
Красной Армии «ура»!
Храбрым летчикам «ура»!

И все ребята захлопали в ладоши и закричали:

— Ура! Ура! Ура!

И знаете, что я вам скажу? Хотя Валя и больная была, хотя у нее и нога болела, а все таки это был ее самый счастливый, самый веселый, самый хороший день.

А. Введенский. Самый счастливый день. Одесса: Детиздат ЦК ЛКСМУ, Автолитографии Н. Глухова, 1939

Добавлено: 25-04-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*