Счастье (Рассказ Владимира Опочинина)

I.

Я вышел в переднюю на звонок телефона.

— Кто говорит?.. Кто?.. Сергей Заботин. Вот не ожидал! Даже голоса сразу не узнать, — давно не слышал… Буду-ли вечером дома? Хорошо, буду. Приезжай, жду… — Я повесил трубку.

— Хочет меня видеть, непременно сам ко мне заедет, часа два-три ему нужно поговорить откровенно по старой привычке… «на жизненные темы пофилософствовать», как мы когда-то это называли… Что бы такое ему вдруг опять понадобилось?..

Невольно я стал думать о своем приятеле, вспоминать наши встречи и знакомство.

С Сергеем Заботиным мы приятели очень давние, хорошие… Он старше меня выпуском из гимназии и годами старше. Заходил к нам часто, дружил с моим покойным братом, а после его смерти — еще в шестом классе — остался мне в наследство. В особенности много у нас общих воспоминаний в университете. Сергей — очень нервный, подвижной, увлекающейся — был постоянно переполнен какими-нибудь новыми проектами и замыслами, постоянно носился с новыми, только что открытыми жизненными сознаниями и вечно уверял, что на этот-то раз «правда жизни» им, наконец, учуствована и постигнута.

Это не мешало ему ровно через месяц решительно отрекаться от всех недавно найденных истин и становиться горячим «адептом», а иногда и якобы создателем совершенно иной, но «единственно верной жизненной доктрины». Я был гораздо солиднее и уравновешенней, часто умел на него повлиять и удержать его от слишком стремительного и опасного шага. Вообще он со мною всегда считался.

Но, тем не менее, время было молодое, и невольно поддавался до известной степени и я быстрой смене его настроений, живому слову и энтузиазму. Так переходили мы от увлечения к увлечению, ни на чем прочно не останавливаясь. То ставили целью жизни серьезный научный труд, упорно посещали лекции, что-то записывали, выписывали, накупали всевозможных книг; то ударялись в политику, участвовали в сходках, протестовали, подавали петиции. Иногда водворялся «принципиальный» безграничный разгул. К этой доктрине мы возвращались довольно часто под самыми разнообразными вывесками: то это был «вызов затхлому, тлетворному мещанству», то «проникновение в оргийные глубины жизни», то просто «наркоз, необходимый для каждого сознательного и честного человека». Словом, в комментариях недостатка не было.

Одно время ездили мы целую осень с плохенькой драматической труппой по северным городам, — были в Вологде, в Петрозаводске. Сергей бесповоротно решил стать актером и едва не женился на очень немолодой и очень пожившей нашей премьерше. Вообще «романических настроений» было у него очень много, но именно настроений, а не похождений. Сергей был всегда робок с женщинами и хотя влюблялся очень легко и пылко, но сам не дерзал ни на какие авансы. Зато таял окончательно от малейшей ласки. Он был довольно красив, высок ростом и строен, — женщины легко и охотно обращали на него внимание.

Благодаря своему непостоянству, периодическим увлечениям и вызванному ими безделью, Сергей оставался долго в университете и кончил его одновременно со мною. В последний год, под влиянием просьб и увещаний дома, он значительно остепенился, стал много заниматься и прекрасно сдал государственные экзамены. Поступил на службу.

Нам скоро пришлось расстаться и расстаться надолго. Я соблазнился выгодным предложением одного старого знакомого — крупного предпринимателя — и уехал работать в его деле — сначала на Кавказ, а потом в Персию. Первое время мы обменивались письмами с Сергеем.

Он, видимо, стал совсем нормальным человеком, хорошо двигался по службе, бывал в обществе, и только, как рубец прошлого, осталась в душе его какая-то «сантиментальная щель», потребность излияний, потребность каяться, подводить итоги, чаять обновления. Постепенно переписка наша заглохла, — слишком далеки были интересы, да и я слишком ушел исключительно в практическую жизнь.

Мы встретились уже через двенадцать лет, когда я вернулся сюда после смерти своего принципала. Отношения установились хорошие. Довольно часто виделись, много говорили, спорили. Сергей меня ввел в круг своих знакомых — откровенно говоря, мало интересный. Но в одном из домов он бывал особенно часто, и как мне показалось, здесь дело может кончиться браком.

Это был дом генерала Бобруева. Жили они хорошо, держали большую квартиру, принимали много. Но чувствовалось сразу, — да и Сергей меня посвятил в эти тайны, — трудно приходилось хозяевам вести этот «открытый» образ жизни. Сам генерал производил впечатление очень симпатичное. Но он редко бывал дома, а больше пропадал в клубе, только иногда возвращаясь к позднему ужину в дни «званых вечеров». Приемами заведывала хозяйка — женщина энергичная, властная и в своем семейном быту, очевидно, бесцеремонная и грубая. Было у них три барышни — Дарья, Серафима и Ольга. Все три, а в особенности старшая — невесты, уже немного засидевшиеся. Так невольно и слышались — мне по крайней мере — утренние попреки матери, что другие, мол, девицы умеют свою судьбу устраивать, а вас, мои дорогие, никак из дому не выпроводить… Но девицы Бобруевы упреков таких отнюдь не заслуживали и всячески, всеми доступными им способами, искренно старались скорее вырваться из-под отеческого крова.

Когда я с ними познакомился, то старшую надо было уже признать в этом отношении почти безнадежной. Что же касается двух младших, то они были барышни, как барышни, даже довольно милые: скорей привлекательной наружности, очень приветливые, предупредительные, разговорчивые. Было у них что-то нервное и беспокойное во всех движениях, в манере себя держать, было искусственно вынужденное кокетство и жеманство, но ведь это недостатки слишком обычные и вполне понятные. Во всяком случае они обе не производили неприятного впечатления, и я даже отчасти мог понять, что мой неудовлетворенный, в сущности скучающий приятель с его «сантиментальной щелью в душе» чувствовал себя хорошо в их обществе. Они обе к нему подлаживались, слушали его и ублажали, довольно искусно опутывая невидимой, но цепкой паутиной всегда чуткого, предупредительного внимания. И я видел, как он уже начинает сладко дремать и грезить в этой убаюкивающей паутине. Одного только не мог я решить: на которой из двух остановится его выбор.

Почти на целый год пришлось мне опять уехать на юг России. В Одессе получил я извещение о свадьбе: победу торжествовала Серафима.

По возвращении моем сюда я, разумеется, несколько раз видел молодых, но с Сергеем по душе говорить не приходилось. Они производили впечатление недурное. А в сущности говоря, мне было не до них. Я постоянно уезжал по своим делам, а за последние месяцы совсем не видался с Сергеем. Видно, и он обо мне позабыл. Может быть, нашел для своих лирических настроений более близкого и отзывчивого человека.

Кажется, уж года полтора, что они женаты.

 

II.

— Я прямо не знаю, что делать… как обеспечить себе возможность дальнейшего существования… развод — единственное средство, которое я вижу… — горячо говорил Сергей, делая порывистые жесты и широкими шагами ходя вдоль моего кабинета. — Но с другой стороны, развестись — это ее убьет… Такая нервная и хрупкая — она не переживет разрыва… — Он остановился передо мною: — во-первых, я не могу не верить в ее искреннее и страстное чувство, а затем — она не может жить одна, без нравственной поддержки, без постоянной заботы и внимания… Уверяю тебя, что все это очень серьезно, и нынешнее мое положение — в полном смысле слова трагическое…

Он бросил только что закуренную папироску и опять сейчас же полез в карман за портсигаром.

— Ты меня, конечно, не поймешь, потому что ты никогда женат не был… Да и характер у тебя другой, легко на все смотришь, приспособляешься… Но думаю, что далее и с твоим характером, будь ты сам, например, на моем месте, ты стал бы понемногу таким же совершенно женоненавистником, каким уже сделался я. Мне, уверяю тебя, кажется, что счастливых браков и вовсе нет… Весь вопрос лишь в степени долготерпения… Есть такие мужчины, которые ради известного, хотя бы только внешнего спокойствия и мира готовы претерпеть какие угодно унижения, отречься от всякой личности, рабски выполнять каждый каприз. Этих мы и называем счастливыми… Но я лично, я совершенно на такую роль неспособен, — я протестую, спорю, отстаиваю свои права, свою независимость… Мало того — взываю к разумности, иногда доказываю, как дважды два… И все это напрасно… Я прежде сам смеялся, когда говорили, что у женщин другая логика, считал это водевильной шуткой. Но теперь я первый готов расписаться под несомненностью такой аксиомы…

— Послушай, Сергей, — перебил я его, едва сдерживая улыбку: так характерны были для моего приятеля эти принципиальные сетования, —  брось ты общие фразы и общие положения. Дело ведь все в том, как устроить этот именно случай. Тебе, я думаю, все равно, — будут ли счастливы другие мужья, и годится ли наш рецепт для всех в мире супружеств. Твоей жены, как тебе известно, я почти совсем не знаю. Едва знаю и ее семью. Прежде всего скажи, — на что ты собственно жалуешься? Вот простой конкретный вопрос.

— На что я жалуюсь?.. — с горечью повторить Сергей: — на все, мой друг, решительно на все. И ты сейчас увидишь, что от решения общих вопросов мы все равно не уйдем… Жена моя, как ты знаешь, из вполне приличной семьи. Приличной в том отношении, что ей с самого детства преподаны были, конечно, известные традиции весьма условной нравственности и добропорядочности… Но эти так называемые приличные семьи не дают в сущности девушкам никакой реальной жизненной подготовки. Надо выйти замуж — вот чем определяется вся девическая психология приличной барышни. Конечно, надо постараться выйти как можно лучше, потому что настоящая-то жизнь начинается с замужества. Семейное призвание женщины понято здесь исключительно в смысле карьеры. Но настоящая приличная барышня, как и хороший карьерист, она, разумеется, любит свою карьеру, свое призвание жены, — ей мало того, что есть рядом покорный, бессловесный батрак, готовый давать деньги на туалеты и выезды, ей надо посягать на самую личность этого батрака, одолевать его своею любовью, нелепыми заботами. Женою в настоящем, в идеальном смысле этого слова, она, разумеется, быть не может, но очень хочет быть тою условною женою, которая вечно пристает к мужу, требует вечного внимания, окружает опекой, мелочной ревностью… Серафима — в душе человек недурной, я это готов признать, но жить с нею невозможно. Когда она была барышней, ее как будто бы многое интересовало, она умела говорить, оживлялась, говорила со мною, с другими. Чувствовался интерес, вкус к жизни. Теперь ей абсолютно все окружающее безразлично. Но и семейной жизни у нас нет никакой, потому что понятия семьи она себе совершенно не представляет. О возможности детей говорить с отвращением: пожалуй, когда-нибудь потом, только не сейчас, — это так скучно, утомительно. Хозяйство она ненавидит и к нему не прикасается. Впрочем, все это не так еще важно: пусть бы только наряжалась и выезжала. К несчастью, в центре внимания оказываюсь я: при полном отсутствии интересов, полной праздности и постоянной скуке невольно ко мне одному привязаны все нити ее соприкосновения с жизнью. Каждое мое движение заставляет их дергаться и вызывает бурю. Она недовольна, что я хожу на службу, что она остается одна и скучает; недовольна, что я читаю газету, а не с ней разговариваю, что я ем за обедом, когда у нее нет аппетита и с каждым днем развивается малокровие, что я сплю, а ее мучит бессонница, несмотря на приемы брома. Я не могу написать деловую записку, переговорить по телефону, не отдав точного и подробного отчета. Нечего и думать, чтобы когда-нибудь одному пойти в клуб или в театр, или выйти прогуляться. Всякое объяснение, всякий разговор кончается историей, слезами и истерикой, я сам нервничаю, говорю много лишнего… Словом, положение ужасное, нестерпимое, но вместе с тем и безвыходное, потому что единственное средство — разойтись, а разойтись — это, значит, перешагнуть через ее труп. На это я неспособен…

Сергей тяжело сел в кресло около моего стола, опустив голову на руку. Он молчал.

— А вы выезжаете в общество? — спросил я его: — бываете у знакомых, в театре?

— Откровенно говоря, мне очень надоели выезды, — мрачно и как бы нехотя отвечал он: — в особенности к знакомым… Я не требую какой-нибудь особой семейной обстановки и совершенно не стесняю в выездах жену, но сам предпочел бы оставаться дома. У меня есть интересные замыслы, работы, с которыми я хотел бы и тебя познакомить… Я вовсе уж не мечтаю о какой-нибудь идеальной, быть может, и несуществующей семье. Известная разумная забота о моем комфорте и ласковый, приветливый тон в общении со мною — вот все, чего бы я теперь хотел от жены. Пусть себе веселится, заказываешь туалеты, выезжает хоть каждый вечер…

— И ты не станешь ревновать, если бы даже узнал, что за ней ухаживают, быть может, что она увлекается сама?

— О, нет, ни в каком случае… полное невмешательство… ведь я же согласен даже на развод. Лишь бы только не слишком глупое, слишком смешное положение, — прибавил он, подумав.

— На развод не надейся… Совсем ускользнуть от женщины — это не так легко. — Я уже не скрывал улыбки от внимательных и жадно на мне сосредоточенных глаз приятеля.

— Но положение твое мне вовсе не представляется таким безнадежным. Глупым оно тоже не может стать, потому что глуп и смешон только тот муж, который сам ничего не видит и не подозревает и все узнает последним. Но муж, который довольно откровенно для посторонних позволяет скучающей жене жить в свое удовольствие, даже пожалуй, как опытный режиссер, сам инсценирует завязку действия, — такой муж, поверь мне, своей репутации умного человека потерять не может…

Я заметил нервное движение Сергея.

— Дай мне докончить, посиди смирно… Наша старая дружба позволяет мне говорить с тобой совсем просто, и я хочу непременно высказать свою мысль… Ты помнишь, конечно, фразу, с которой начинается «Анна Каренина»: «все счастливые семьи похожи друг на друга». Так поверь мне, что в практически-жизненном смысле Толстой совершенно неправ. В своих постоянных скитаниях я видел и встречал очень много вполне счастливых и довольных судьбою семейств, и все они ничего общего между собою не имели. Иногда счастье покоилось на страстной любви, иногда на дружбе, на взаимном понимании, или даже на полной свободе. И как разнообразны были самые формы счастливого совместного существования! Часто условием счастья было отсутствие детей, часто, наоборот, примиряли дети. Приходилось мне видеть, в особенности в актерском быту, очень сложные семьи с какой-нибудь умной, властной женщиной во главе: тут были одновременно и бывший ее муж, и настоящий, и будущий. Были какие-то молодые люди и какие-то дети, неизвестно чьи. И все это дружно жило в одной общей квартире и вместе садилось за обед, и как. искренне просты и доброжелательны были взаимные отношения. Видел я часто семейное счастье втроем и даже вчетвером, — словом, видел формы самые разнообразные… Ты мне, конечно, можешь возразить, что все эти примеры ничего общего с семьею не имеют, это только уродливые извращения. Но почему же тогда и мне не сказать в свою очередь, что может быть, индивидуальная семья не есть последнее слово разумного устроения? Кто его знает, какие еще создадутся новые формы, и где здесь извращенность, а где более широкое понимание. Я решительно ни на чем не настаиваю и нахожу, что каждый отдельный случай должен быть решен по своему. Мне надо было знать твое отношение, настроение и психологию твоей жены, — теперь, мне кажется, диагноз мною поставлен правильный. Каждому из вас надо жить в сфере собственных своих интересов. Содержание для своей жизни ты уж постарайся найти сам; что же касается твоей жены, то ей придется что-нибудь придумать, какие-нибудь жизненные впечатления, которые по условиям ее воспитания, по ее кругозору и наклонностям могут быть ей доступны, интересны и приятны. Как мышьяк от малокровия, так надо предложить что-нибудь такое, что заставило бы ее приободриться духом, опять получить вкус к жизни, заставило бы наряжаться, выезжать, и именно одну, а не с тобою. Пусть даже побаивается тебя, — это вынудит ее подлаживаться, идти навстречу каждому твоему желанию, как это было еще до замужества. И мне кажется, что соответствующее средство найти не трудно… Я думаю…

Меня перебил звонок телефона в передней, у самой двери кабинета.

— Я не сомневаюсь, что это она, — раздраженно сказал Сергей; — ведь пришлось просить отпуска, чтобы приехать, выдумывать необходимое деловое свидание…

Я вышел в соседнюю комнату.

— Слушаю… Серафима Александровна… Здравствуйте, целую ручки… Сейчас отпущу Сергея, сейчас… Буквально два слова осталось… через четверть часа будет дома…

 

III.

Как раз на следующий вечер я неожиданно получил телеграмму, спешно вызывавшую меня на юг, в Донскую область. В одной из шахт нашего общества произошла большая катастрофа: много убитых, не разысканных. Но раньше завтрашнего дня вечером я выехать не предполагал, — надо было закончить кое-какие дела.

Решил перед отъездом непременно побывать у Сергея: хотелось после нашего разговора самому увидеть его жену. Сергей предложил мне приехать прямо к обеду и уже от них отправиться на вокзал. Мне это было удобно, и к семи часам я совершенно запросто, в дорожном пиджаке, явился на приятельское приглашение. Действительно, никого гостей не было.

Хозяйка меня встретила очень любезно в своей маленькой уютной гостиной. У нее был, правда, немного нездоровый вид, но это, пожалуй, даже к ней шло. Вообще в нежном полумраке комнаты она казалась привлекательной. Я не умею замечать туалетов, даже цвет их у меня не остается в памяти, помнится обыкновенно только общее впечатление, — и должен откровенно признать, что жена Сергея была одета со вкусом, красиво причесана и вообще имела вид женщины, которая занимается собой и зорко следит за своей внешностью.

— Вы едете в шахты… и будете спускаться туда вниз. Это должно быть ужасно страшно…

— Да, сознаюсь, — ощущение не из приятных.

— Но все-таки — ощущение… А всякое сильное ощущение — уже само по себе интересно… Вы знаете, мне непременно хотелось бы подняться на аэроплане… Было даже совсем решено, — только доктор не позволил. Нашел, что это опасно для сердца, — у меня ведь слабое сердце… Так жалко, что Сергей связан службой, и вообще он совсем не спортсмэн. А я бы хотела поехать куда-нибудь на зимний спорт… Теперь, вы знаете, так интересно зимой в Швейцарии… Я бы хотела бегать на лыжах… А Сергей… его даже на каток не затащишь… Прежде я так часто бывала на катке…

Она говорила с видимым оживлением, довольная, что есть слушатель, во всяком случае, внимательный.

— Танцев, вы знаете, я никогда особенно не любила. Вы помните, конечно, — у нас дома почти не танцевали. Но теперь я, право, готова была бы даже увлекаться танцами, как девчонка маленькая. Ну, просто, хочется движения, чего-нибудь праздничного, будто бы веселого. Вообще, каких-нибудь ощущений… Я даже согласна в карты играть, я очень люблю бридж… Но Сергей — ведь он и карт не признает, ему скучно… Вы знаете, — вам, его давнишнему приятелю, я не могу на него не пожаловаться… Меня даже прямо беспокоит эта апатия, — она ненормальна, болезненна. Я не перестаю его уговаривать обратиться к доктору… ведь он был прежде живой человек, — говорят, даже много увлекался, то тем, то другим. А теперь, — лишь бы его не беспокоили, ни о чем ему не говорить, никуда не идти. Неужели действительно все мужчины так опускаются после женитьбы?

Она улыбнулась, как-то наивно-вопросительно взглянув на меня.

— Право, это даже обидно… Ну, подумайте сами… Он возвращается домой со службы, он устал, ему нужно отдохнуть, — не дай Бог тут подойти, о чем-нибудь спросить. Он требует, чтобы была тишина в доме, сердится на каждый шорох… За обедом ему почему-нибудь не понравится то, что подадут, — а я оказываюсь виноватой: не люблю хозяйства, ничего не понимаю… Вечером он опять занят. Всегда найдется какое-нибудь дело, если не по службе, так такое, которое его самого интересует. Только и увидишь его, что к десяти часам чай ему занесешь. Редко-редко, когда мы в театр соберемся, — да и то сколько потом разговоров, что он ради меня вечер потерял. Неужели, скажите, жена — это только экономка, да сиделка во время болезни?!

С какой-то жалкой беспомощностью она смотрела на меня. Но быстро продолжала, не дав мне даже ответить:

— Я смотрю совсем иначе. Жить вместе — это, по-моему, вместе переживать, иметь общие интересы, постоянно делиться впечатлениями. Мне, например, совсем не все равно, что думает, чем занят Сергей. Я не могу быть безучастной к его делам, к занятиям, к мыслям… Мне хочется, чтобы у него были такие же вкусы, как у меня, чтобы наши желания были одинаковы. Я бы очень, очень огорчилась, если бы он уезжал из дому, пропадал неизвестно где, — я бы прямо этого не позволила… А он, кажется, с удовольствием бы меня отпускал куда угодно, лишь бы остаться одному, лишь бы никто не приходил к нему с разговорами… Какой это ужасный эгоизм мужчины!.. Я знаю, что вы мне ответите. Вы скажите, конечно, что у Сергея есть такие интересы и дела, которые я не сумею понять, а мои желания и интересы, наоборот, слишком неподходящи для него, слишком мелочны, ничтожны… Вы, может быть, не скажете этих слов, только уж наверно так подумаете… Но ведь прежде, когда Сергей постоянно бывал у нас, ведь могли же мы говорить с ним решительно обо всем, ну обо всем буквально, и он специально за тем и приходил к нам, чтобы разговаривать. Значит, тогда он меня считал достаточно подходящей для себя, считал близким человеком, другом, искал этих встреч, близости… Просто, он меня тогда любил, а теперь ненавидит, не знает, как от меня избавиться. Я уверена, убеждена, что он уже любит какую-нибудь другую женщину, только и думает, как меня бросить…

Она вся дрожала, на щеках выступили красные пятна, и голос обрывался. С минуты на минуту я ждал рыданий, истерики.

— Успокойтесь, Серафима Александровна, — что это вы говорите? Я вам ручаюсь, даю честное слово, что Сергей совершенно невинен…

Я подошел к ее креслу, взял ее за руку.

— Ну, что-ж?.. развод… развод… я согласна на развод… даю ему полную свободу, — не обращая на меня внимания, шептала она.

— Серафима Александровна, милая, — да бросьте вы эти тревоги! — громко заговорил я: — раз навсегда перестаньте и думать. Я с вами согласен, что Сергей немного опустился, стал нелюдимым, но о каких-нибудь увлечениях не может быть и речи. Я с ним переговорю, заставлю его отказаться от этого бессмысленного эгоизма… Конечно, необходимо, чтобы вы вместе выезжали, бывали в обществе, ведь вы же молоды, да, наконец, это и ему полезно. Я еще третьего дня ему говорил, что так жить нельзя, — нужны развлечения, спорт. Но сами-то вы пользуйтесь жизнью, веселитесь, — если муж занят, сговоритесь со знакомыми, с подругами, с сестрами. Забудьте, что вы замужем, чувствуйте себя по-прежнему барышней, постарайтесь быть такою, какой были раньше… А с Сергеем я непременно еще переговорю… Это великий эгоист…

Серафима Александровна понемногу успокаивалась. Кризис, кажется, миновал. Она крепко пожала мне руку.

— Я вижу, вы хороший, добрый друг… Вы нам много можете помочь…

В соседней комнате раздались шаги Сергея.

 

IV.

Целые четыре месяца пришлось мне быть в отсутствии. По делам своего общества я принужден был прямо из Одессы выехать за границу, был во Франции, в Лондоне, едва не получил командировки в Америку. Совершенно не знал вперед, каковы будут дальнейшие директивы, куда придется еще ехать, а потому всякую связь с здешними знакомыми потерял.

Вернулся только к концу мая. Необходимо было многое привести в порядок, и дела на первых порах оказалось достаточно. Как-то вечером, когда особенно давила душная белесоватая мгла наступившего уже лета, отправился в один из садов — посидеть, поужинать на воздухе.

Остановился в толпе у открытой сцены, где шла какая-то «программа». Прыгали два акробата, почему-то в дурацких клоунских костюмах, так называемые «эксцентрики». Я уже хотел отойти, как вдруг меня окликнул хорошо знакомый голос, и, обернувшись, я сразу увидел стремившегося ко мне Сергея.

— Как?! ты, наконец, здесь, — и ничего не сообщаешь!..

— Только что приехал, не успел оглядеться…

— Пропал, сгинул… Я несколько раз справлялся, но и в вашей конторе ничего не знали точно… Все-таки я писал в Лондон, — ты получил?

— Нет, ничего не получил… вероятно, твое письмо еще за мною едет… на днях, очевидно, получу…

— Ну, да теперь сам все увидишь… А я удивлялся, что ты ни единым словом не откликнулся… Ведь помнишь обед у нас перед самым отъездом, и все разговоры потом на вокзале, когда я тебя провожать поехал…

— Помню, — конечно… И очень тобой интересуюсь, очень рад тебя видеть… Ну как жена?

Тут только, внимательно взглянув на Сергея, я заметил в нем значительную перемену. Он имел вид счастливого, довольного жизнью человека. Я узнал какой-то далекий, так хорошо мне когда-то знакомый мягкий и ласковый взгляд его красивых, светлых глаз.

— Да вот сам увидишь… Серафима тоже здесь… Мы, разумеется, будем вместе ужинать?..  у нас уже есть стол около веранды. В такие жаркие вечера это приятно…

— Прекрасно. Очень рад.

Сергей как-то особенно весело и игриво взял меня под руку, увлекая за собою вдоль аллеи.

— А вот и жена…

Навстречу шла очень нарядная дама в чем- то светлом и в большой черной шляпе. Она оживленно разговаривала с молодым, очень высокого роста, декоративным военным.

Серафима Александровна мне искренно обрадовалась.

— Как не стыдно! не заехать к нам!.. за столько времени ни словечка!..

Она выглядела очень хорошо, совсем здоровой и свежей. Радость жизни была в глазах.

Я не мог ей этого не сказать:

— Вы так поправились, похорошели…

— Да, я поправилась, — уверенно, с оттенком гордости отвечала она: — вы знаете, что это отчасти наш разговор, тогда перед вашим отъездом, имел на меня такое влияние… Я решила взять себя в руки, серьезно заняться собою. Я начала настоящий режим… Да и Сергей меня всячески поддерживал… Я думаю, у меня просто была тогда какая-нибудь нервная болезнь… Но она прошла бесследно… Теперь, вы знаете, я совсем спортсменка, — я часами ежедневно езжу верхом…

— Неужели с Сергеем? — спросил я, едва скрывая улыбку.

Но она ответила совсем серьезно:

— Ну, что вы? где же ему? С Николаем Орестовичем, — она сделала жест, блеснув глазами на своего кавалера.

Через несколько минут мы двинулись ужинать.

Серафима Александровна шла впереди, непринужденно и весело болтая с декоративным офицером.

Мы чуть-чуть поотстали с Сергеем.

— Да многое, очень многое должен тебе рассказать, — торопливо говорил он: — здесь, конечно, не успеем… Во всяком случае, я тебе искренно признателен. Совсем другая жизнь, прямо скажу — счастливая… Это целое откровение…

Я улыбнулся.

— Ты, разумеется, как и всегда, преувеличиваешь. Просто один из рецептов, не более… Их вообще много для семейного счастья… Иногда хорош этот…

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 17-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*