Семена братства

Картины недавнего прошлого снова возникают в моей памяти. Люди, чьи лица покрыты пылью смоленских военных дорог, снова проходят предо мной; дома в городах, затаившиеся от вражеских бомб и устремившие настороженный взор в темноту ночей сорок первого года; дети, проснувшиеся у материнской груди и вдруг увидевшие за плечами бегущих матерей страшные пожарища войны, все эти воспоминания, как волны, бьются о мое сердце, взметая неисчислимые песчинки образов и видений. И никогда не покидает меня ощущение живой связи с теми незабвенными людьми, которые непробудным сном уснули у стен Сталинграда или пали на днепровской, на неманской земле.

Книга в руках моих, звезды, дрожащие на темносинем вечернем небе, далекий гул проносящихся поездов — все слышу, и вижу, и чувствую я — за все это заплачено высокою ценою благородной крови братьев наших, одетых в красноармейские шинели. Словами песни, цветом яблони над пепелищем сожженного села доходят до нас труды и подвиги множества рук и сердец, ныне уже навеки умолкших.

Я не желаю, да и не могу желать, чтобы ушли в забвение дорогие образы людей, грудью отстоявших родную землю, которая теперь живет и цветет для всеобщего блага.

Да, жизнь расцветает там, где недавно властвовала смерть.

С особенной и непререкаемой отчетливостью я убедился в этом прошлой осенью, когда, проезжая по полям родного края, увидел на околице полуразрушенной деревушки подбитый фашистский танк.

Возле танка суетились старик и подросток. Под глиняным горшком, который старик держал в руках, курился синеватый дымок. Я слез с лошади, подошел поближе и только тогда понял: в разбитом танке приютился пчелиный рой, и старик выкуривал его, чтобы воспользоваться медом, которым уже успели запастись заботливые и неутомимые пчелы.

Нехитрая эта сценка настолько меня взволновала, что я едва нашел слова, чтобы пробормотать пожелания успеха добрым людям, занятым таким мирным и таким отрадным делом. Мед в танке, который сеял смерть на полях моей родины! И снова — уж который раз! — вспомнилось мне лето сорок первого года.

В то страшное лето миллионы людей покинули пограничные области и заполнили все дороги, ведущие в глубь России. Беженцы ехали на грузовиках, на лошадях, на велосипедах или же шагали пешком, катя перед собой детские коляски. Они двигались по шоссейным и полевым дорогам, они ночевали в стогах сена, пили воду из разных рек, готовили пищу на кострах и опять двигались, запыленные, усталые, обожженные солнцем.

Та самая колонна, которая приняла меня в свои ряды, только на шестой или на седьмой день добралась до станции Великие Луки.

Никогда еще эта большая станция не видела такого множества людей! Здесь были литовцы и русские, белорусы и латыши, дети и старики, женщины и мужчины — одна огромная семья, над которой нависло общее несчастье. Раскаленное июльское небо висело над ними, и оттуда каждую минуту могла нагрянуть смерть. Но, беспокойно поглядывая на небеса, люди не прекращали земных дел: они стирали пеленки, нянчили детей, варили на кострах похлебку, хоронили покойников, плакали, пели или рассказывали о своих злоключениях.

Тут же на путях, вперемежку с беженскими составами, стояли воинские эшелоны. В вагонах, украшенных засохшими ветками, толпились солдаты, на платформах топорщились прикрытые брезентом пушки, на других платформах дымились полевые кухни.

Еще недавно эти солдаты — русские и украинцы, белорусы и татары, казахи и армяне — были мирными людьми, а теперь они, одетые в военную форму, ждали отправки на фронт. К эвакуированным они относились с молчаливым, но непритворным сочувствием.

Военные повара подзывали детей к походным кухням и щедро угощали их солдатским супом.

Увидев старика, тщетно старающегося вспрыгнуть в теплушку, солдат подходил и помогал старику преодолеть препятствие. Увидев женщину, неумело разжигающую костер, солдат отстранял ее и сам принимался за дело.

Наша колонна, занявшая целый состав, долго ожидала отправки. Но вот разнесся слух, что поезд с минуты на минуту двинется. Люди бросились к вагонам.

Именно в это мгновение одна из пассажирок нашей теплушки обнаружила, что исчез ее маленький сын. Мать заметалась по перрону, расспрашивая о мальчике всех встречных. Люди, как могли, утешали ее.

— Не пропадет, что он иголка, что ли? — говорил один.

— Да я только что его видел: маленький такой, в зеленой шапочке, — говорил другой.

Женщина не могла успокоиться. Она бегала вдоль составов и звала сына по-литовски и на ломаном русском языке.

— Мальчик, зеленом шапкой — мальчик мой! — кричала она по-русски встречным, перебегая от одного состава к другому. Ее ноги, обутые в парусиновые туфли, спотыкались. Одна туфля со сбитым каблуком все сползала, пока женщина не догадалась, наконец, разуться.

Тут, на соседнем с нами пути, появился новый воинский эшелон. Еще на ходу, бойцы с алюминиевыми фляжками стали спрыгивать на землю.

— Не расходиться! — крикнул им из вагона командир. И красноармейцы, начавшие уже подныривать под теплушки, повиновались внятному и звучному голосу.

Командир стоял, опираясь плечом о дверную раму. Это был высокий и сильный мужчина, красивый той особенной открытой и светлой русской красотой, которую прежде всего замечают и ценят мужчины. Он смотрел на нас, не подымая руки, чтобы смахнуть пот, струившийся по его лицу из-под накаленной солнцем каски. За его спиной появились его товарищи, они тоже поглядывали в нашу сторону.

Две подруги или, может быть, две сестры, сидевшие в нашем вагоне на одном чемодане, прислонились друг к другу головами и затянули песню.

В другое время, в счастливые дни, никто не обратил бы на них внимания, но сегодня песня мгновенно нашла отклик в сердцах людей, тоскующих о родных полях.

Всё притихло в вагоне, люди жадно прислушивались, будто опасаясь, что песня оборвется, как тоненькая нить.

Снова появилась женщина, искавшая ребенка. Из вагонов радостно закричали:

— Нашла! Нашла!

Теперь она уже не бежала, а шла, пошатываясь, с трудом переставляя босые ноги и прижимая к груди мальчугана в зеленой шапочке.

Десятки рук из нашей теплушки сразу подхватили ребенка и женщину. Ей уступили самое лучшее место, и она, едва успевая отвечать на сыпавшиеся со всех сторон вопросы, облегченно плакала.

На соседнем пути загудел паровоз, вагоны воинского эшелона дернулись, звякнули буферами и медленно покатились мимо нас. Командир, стоявший в дверях вагона, молчаливым взглядом простился с нами.

Кто-то из девушек бросил ему цветы. Он подхватил букетик и, высунувшись из вагона, крикнул:

— Не печальтесь, товарищи! Мать Россия приютит вас!

… Бывают мгновения, когда самые простые слова приобретают особенно глубокий смысл.

Зимой прошлого года, во время выборов в Верховный Совет республики, мне довелось побывать в Восточной Литве. Чувство радости охватило меня, когда я очутился на улице небольшой деревни, застроенной новыми домиками.

Уже после Отечественной войны, на бывшей помещичьей земле, выросла эта деревня новосёлов.

Школа, куда крестьяне должны были прийти на предвыборное собрание, помещалась в старом просторном доме. Оставшиеся после уроков ребятишки, под руководством учительницы, украшали класс. Звонкие голоса детворы и удары молотков наполняли весь школьный дом.

На стенах класса висели заботливо вырезанные из журналов картинки в самодельных рамках из цветной бумаги — кремлевские башни, тракторы на кубанских полях, якут, несущийся на санях с собачьей запряжкой. Тут же рядом белел листок, вырванный из альбома для рисования. На нем неопытной рукой был изображен негритенок под пальмой.

Внизу, должно быть, та же рука начертала рассказ, который напомнил мне историю, недавно прочитанную в газете. Черный музыкант из Сан-Франциско повествовал о том, как белые господа повесили его отца за то только что тот был чернокожим. Его самого, музыканта Вильяма Смита, травили всю жизнь и всю жизнь обзывали черным псом. Однажды, когда Вильям играл в оркестре, белый господин крикнул:

— Вон отсюда, черная собака!

Бутылки и тарелки полетели в Смита, кровь залила его лицо, он пустился бежать. Долго бежал музыкант по улицам Сан-Франциско, а когда спасся от преследователей, то взял свою трубу, взошел на корабль и отправился в страну Советов, где уж никто и никогда его не обидит.

Под этим рассказом, очевидно заимствованным из газеты, буквами покрупнее было написано: «Все народы — наши братья. Советский Союз дает приют неграм».

— Кто это нарисовал? — обратился я к детям.

— Я, — не сразу ответил один из мальчиков, краснея и откладывая в сторону молоток.

— А кто сделал надпись на рисунке?

— Он, он, — закричали девочки и показали на другого мальчика, тихого и молчаливого.

— Это вам, верно, учительница велела сделать?

— Нет, — бойко и весело ответил первый мальчик. — Это мы сами.

Я коснулся рукой гладко остриженной головы маленького друга Вильяма Смита и опять вспомнил командира, ободрившего беженцев на станции Великие Луки.

Мне была не известна дальнейшая судьба этого человека, но я подумал в эту минуту, что где бы он ни был, — семена братства, посеянные им, дали теперь всходы на земле моего родного края!

1947

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 27-02-2018

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*