Шиворот–навыворот

I. Обратный ход

— А ну, как убьет нас током?

— Ну и дурак… Какой же ток, когда завод стоит? Мойка ведь.

Мальчики стояли на крыше насосной. Над их головами окно электрической станции. Фортка открыта, но они еще колеблются.

— Сидор!

— Ну, что?

— Почему с мойки все приходят грязные, а завод не работает?

Сидор, довольный своими знаниями, пояснил с достоинством Антону:

— Мойка — это когда чистят завод. Смолу там из труб выгребают. Ну, и мажутся… А как на ходу в трубы попасть, когда в них газ?

Уже подставляя товарищу спину, чтоб тот мог дотянуться до фортки, Антон проявил последнюю слабость: поймают, дескать…

— Эх, ты… баба… Испугался, а идешь на такое дело… — подзадорил Сидор.

— Сам трусишь, а на меня сваливаешь…. Я вот забыл что-то, как Сапогов говорил?

— Перевернуть два провода, один заместо другого, привинтить: моторы и закрутятся в обратную сторону. Видал, небось, как он при нас ошибся.

— Так то, если у одного; мотора, а ты хочешь на станции.

— Тогда все завертится обратно. Да, я вижу, ты трусишь…

— Чего трусить… Току ведь нет… Мойка…

Сидор влез на подставленную товарищем спину. Вцепился в переплет форточки, подтянулся на подоконник и, утвердившись, помог влезать Антону. Без вреда для стекол им удалось пролезть сквозь форточку и оказаться внутри электрической станции.

*

Красный директор, рельсового завода «Коминтерн» — товарищ Матросов.

Товарищ Матросов — такой человек, который никогда не ругается. Однако все боятся его, как огня.

Когда он говорит: «Это вы сделали не очень хорошо» — все знают, что сделано очень скверно. А если он скажет: «плохо» — значит, дело уже никуда не годился.

Один раз он отпустил мастеру Маркелу:

— Скверно!

А этот самый Маркел такой великан, что сквозь его кольцо, которое он носит на пальце, пятак проходит.

И все-таки после директорского замечания он целую неделю боялся тов. Матросову на глаза показаться.

Механик Рогожин, наоборот, всегда ругается. Чуть что не так — и изо рта его такое послышится… И черти, и дьяволы. Последнюю неделю Рогожин ругался особенно свирепо. У него на доменной печи, в которой из руды выплавляют чугун, не ладилось. Крышка никак не хотела плотно закрывать отверстие, и из печки выходил удушливый газ. Главное, что он сам был виноват: забыл во-время заказать в мастерскую новые части, и приходилось со старыми придумывать разные фокусы, чтоб исправить дело. А дело не исправлялось…

Вот директор и вызвал Рогожина по этому, случаю. Вызвал да как стукнет кулаком по столу:

— Что это, Рогожин, у вас все идет наоборот да шиворот-навыворот? Какого черта!

Очень уж, значит, рассердился товарищ Матросов. У Рогожина даже пот проступил с испуга, а зубы заколотили такую дробь, что пионерский барабанщик.

В мозгу так и засело директорское «наоборот», да «шиворот-навыворот».

И случилось это как раз в день мойки. Мойкой на уральских заводах называется всеобщая чистка труб от осевшей в них смолы и сажи. Устраивается эта мойка несколько раз в год. Понятно, что к этому дню все ремонты подгоняют, потому что завод во время чистки стоит. Рогожину была большая гоньба. Носится от одной машины к другой по всему заводу и везде командует, какие и как исправления делать. Пошел, наконец, на электрическую станцию посмотреть, все ли там в порядке.

*

Распределительный щит называется так потому, что на нем установлены приборы, чтоб распределять электрический ток — кому, куда и сколько. Щит из белоснежного мрамора, а на нем медные аппараты, черные ручки разные. Дернешь одну ручку — и во всем заводе свет погаснет. Дернешь другую — и в доменном цеху моторы остановятся. И так каждая ручка каким-нибудь цехом заведует. За щитом длинное узкое помещение. Вроде коридора. Из-под пола, как змеи, вылезают черные толстые кабели. У конца каждый кабель разветвляется натрое. И на каждой ветви напаян медный наконечник, чтоб привинчивать было удобней к зажиму. Наконечники отмечены манжетой из цветной ленточки: красной, белой и синей. Чтобы не перепугать, какой конец к какому зажиму. А у зажимов такие же цветные значки. Так и привинчивают: красный конец к красному зажиму, белый к белому и синий к синему.

Когда завод работает, то за щитом очень опасно: может убить током высокого напряжения. Поэтому всюду развешены дощечки с нарисованными черепами: не забывай, мол!

Сидор и Антон хорошо знали здешние порядки. Один из монтеров, Сапогов, был их приятелем, и они часто приходили к нему послушать разные рассказы. Он им как-то и объяснил, что если перепутать концы кабелей, то все моторы могут завертеться в обратную сторону.

Сейчас завод стоял, опасности не было, но все-таки от оскаленных черепов им стало страшно. Антон прошептал:

— А что, если зайдут?

Сидор ответил:

— Дадут по затылку… Да… Надо торопиться…

Два кабеля были сняты с зажимов по случаю ремонта и торчали в воздухе медными концами. Ребята быстро сняли ленточки на двух концах каждого кабеля и перемотали красную на место белой и наоборот.

Они кончали работу, когда за спиной у них что-то заскребло. С испуга они остановились. Прислушались. Антон прошептал:

— Крыса…

Действительно, одна из крыс вышла на разведку.

— Поймаем?

Антон прислушался: тихо, за стеной слышны спокойные шаги монтера Ермолаева. Ребята его не любили — он всегда их гонял со станции.

— Поймаем, — согласился Антон.

Сидор огляделся, нашел дырку, через которую вылезла крыса, и мигнул товарищу, чтоб он отрезал ей путь к отступлению. Загнал крысу в угол и навалился на нее прежде, чем она успела прыгнуть.

На шум возни послышались шаги Ермолаева. Антон по знаку Сидора юркнул в форточку. Сидор держал в руке серого зверька и потому не мог пролезть так скоро: Ермолаев схватил его за ногу.

— Ты что здесь делаешь, озорник? Я тебе! Я тебе дам лягаться!

— Товарищ Ермолаев, я ничего… Я ёй-бо… Я только…

— Только?.. Я тебе дам только!.. Брось, говорю, лягаться!

Сидор изо всех сил старался вырваться и брыкался ногами. Антон, стоя снаружи, на подоконнике, тянул товарища за ту руку, в которой у него была зажата крыса. Сидор, забыл ее выпустить. Ермолаев сердито кричал:

— Слезай обратно, хулиган! Все равно не выпущу.

— Не могу, товарищ Ермолаев.

— Почему еще?

— Меня за руку держат.

— Что? Кто держит? А… Антошка. Пусти ему руку, хулиган!

— Не могу товарищ Ермолаев.

— Почему?

— Сидор меня не пускает.

Наконец монтер так сильно потянул пленника за ногу, что руки мальчиков разжались, и Сидор был втащен обратно.

Ермолаев схватил руку и держал извивающегося Сидора за шиворот.

— Попался!.. Теперь не уйдешь от меня!

Однако в следующую секунду ему пришлось выпустить Сидора, потому что тот ловко сунул ему через расстегнутый воротник крысу за пазуху.

Монтер вскрикнул от неожиданности. Пояс распустить не догадался и, засунув руку за ворот, стал охотиться за крысой в собственной рубашке.

Когда механик Рогожин и монтер Сапогов вошли на станцию и, привлеченные шумом и ругательствами, заглянули за щит, то Сидор был уже давно за окном, а Ермолаев, выпятив глаза и пуская с отвращением слюну, все еще вертелся вокруг собственной оси.

— Крыса! — вопил он. — Крыса!..

— Какая? Где?

— У меня за пазухой…

— Хо-хо-хо!

— Ха-ха-ха!

Рогожин забыл даже про директорский выговор.

После многих приключений крысе наконец повезло. Она была извлечена из-за пазухи, выпущена на свободу и юркнула в свою дырку. Ермолаев объяснил, что с ним произошло, причем награждал Сидора такими словечками… Сидор, конечно, и так знал, что ему лучше быть теперь подальше от Ермолаева, но если б он услышал эти словечки, то решил бы вовсе не показываться ему на глаза.

Рогожин поинтересовался:

— А зачем мальчишки сюда лазили?

— Понятно зачем, — ответил Сапогов, — крыс ловить, а Ермолаев им помешал. Вот они и сунули ему крысу, за пазуху. Ха-ха-ха!

Рогожин опять вспомнил, что сегодня все идет наоборот, и рассердился:

— Сделать сетку на форточку, чтоб мальчишки не могли сюда лазить, и забить дырку в полу.

Сапогов, не заметив сердитого лица механика, засмеялся.

— Лучше наоборот. Дырку сделать шире, а Ермолаеву сунуть мышеловку за шиворот… Ха-ха-ха!

Механик вспыхнул:

— Что? Наоборот? Шиворот? Слушать, что я говорю, и никаких шиворотов! Да! Через час пускайте станцию…

Монтеры пошли присоединять кабели.

*

Соскочив с крыши, ребята побежали к своей лазейке, через которую они проникли на завод. К сожалению, там как раз работал землекоп. Сидор слегка свистнул.

Антон удивился Сидоровой тревоге.

— Ну, что ж, пойдем через угольный склад…

— Да… А когда там матка сейчас в складе работает…

— Так ведь ей нас не поймать?

— Потом до самой смерти будет пилить… У нее такая привычка…

— Так как?

— Да уж, видно, придется идти…

Древесный уголь доставлялся на домны со склада воздушно-канатной дорогой.

Стальные канаты начинались возле склада почти у земли, поднимаясь косо вверх по опорам все выше и выше, исчезая под домнами. По канату ползали висящие на колесиках вагонетки. По одному, канату поднимались вагонетки с углем, по другому опускались порожние.

Сидор и Антон давно мечтали прокатиться по воздушной дорожке. До сих пор им никак не удавалось. У концов дорожки стояли рабочие, Принимавшие и пускавшие вагонетки. Они гоняли мальчиков. На ходу же сесть невозможно.

Сегодня по случаю мойки дорожка стояла, и несколько вагонеток неподвижно висели на канате, как пауки на паутине. Одна пустая вагонетка стояла как раз у низкой опоры, недалеко от склада.

— Сядем, что ли?

Антон посмотрел подозрительно вверх.

— А что, если она пойдет на домны, а там нас Рогожин поймает?

— Нет, по этому канату опускаются.

— Ну, сядем…

Влезть по опоре было делом одной минуты. Скорчившись, они с трудом уселись и стали ждать, когда пустят дорогу.

— Как думаешь, — спросил Антон, — заметили они, что мы ленточки перевязали?

Сидор подумал.

— Заметили, должно быть… Ну, ладно, другой раз сделаем.

— А зачем?

— Интересно же…

Рогожин нахмурившись, смотрел на крышку. Крышка на цепях подвешена под отверстием, через которое в домну бросают руду и уголь. Висела она не очень прямо, и Рогожин опасался, что она опять неплотно закроет домну. Решил влезть под нее, чтоб виднее было, как она движется… Ждал только, когда включат ток. Наконец позвонили по телефону, что станция пущена. Рогожин подлез под крышку, опустился в углубление засыпного аппарата и крикнул машинисту, чтоб тот поднимал крышку.

Раздалось гудение мотора… Полтонная крышка быстро ползла вниз.

Рогожин так удивился, что закричал только тогда, когда крышка почти села ему на голову, и лишила его возможности вылезть из-под нее.

— Поднимай, я говорю.

— Я поднимаю…

— Чего ж она опускается?

— Не знаю… Мотор, наоборот, закрутили.

— Я тебе дам наоборот! Глазку тебя наоборот смотрят! Руки у тебя наоборот движутся! Давай наверх!

— Да она «наверх» вниз идет… Я лучше вниз дам, может, она наверх потянется?

— Я тебе дам вниз! Меня задавите хочешь!..

Машинист в недоумении развел руками. Наконец договорились осторожно попробовать дать вниз. Крышка поползла наверх. Рогожин вылез, а машинист задумчиво произнес:

— Вишь ты… он шиворот-навыворот крутится…

— Я тебе дам шиворот-навыворот! Мотор включать разучился? Мозги у тебя наоборот!

Подбежал машинист канатной дороги.

— Товарищ Рогожин… дорожка задним ходом идет.

Механик затопал ногами.

— С ума все спятили! Немедленно переключить провода у моторов!

*

Когда вагонетка, в которой сидели ребята, против ожидания пошла не вниз, а вверх, они переполошились.

— Сидор, наверх тянет…

Сидор смутился, но решил, не подавать вида.

— Это я нарочно тебя обманул… Интересно на домны приехать…

Хотя дорожку скоро остановили, вагонетка все ж успела подняться высоко и вылезти из нее не было никакой возможности. Им предстояло неопределенное время провисеть в воздухе.

— Что теперь будем делать? — спросил Антон.

— Ждать… — философски ответил Сидор и с напускной развязностью запел:

На канатной на дорожке
плохо бедному Антошке.
Ох, Антошке-детке
страшно в вагонетке…

Но приятель не остался в долгу и отомстил едкой частушкой собственной фабрикации:

Посмотрите лучше, птицы,
что все это значит?
Сидор в воздухе храбрится
да по маме плачет…

Вдохновенный обмен посвящениями угрожал вылиться в серьезную ссору.

*

В рельсопрокатном цеху форменный ералаш: все транспортеры (рельсотаски) и рольганки (валики для передвижения рельс) двигаются в обратную сторону и тащат рельсы не туда, куда надо. То есть именно тащат, куда не надо. Вальцовщик Иванов не чувствует ни малейшего желания быть проткнутым рельсом, а рельс, так и прет ему в самый живот.

Начались телефонные звонки. Поиски механика. Рогожин совсем обалдел, когда узнал, что два цеха работают задом наперёд… Наконец сообразил и позвонил на электрическую станцию.

Монтер Ермолаев взял трубку и услышал сначала поток упреков, а потом резкое приказание:

— Немедленно переключить кабели доменного и прокатного цехов.

— Да разве они наоборот?

— Я вам дам наоборот! Завтра я разберусь, кто дела не знает.

*

Рогожин все сидел на домне и не хотел спускаться вниз. Боялся встретиться с Матросовым. Когда станция включила ток, он опять велел попробовать крышку, но под нее уже не полез.

— Дайте наверх!

Крышка пошла вниз.

Рогожин аж побледнел и схватился за голову, ничего не понимая.

*

Сидор и Антон тоскливо разглядывали небо и землю. Им надоело висеть. Наконец вагонетка двинулась. И хотя она двинулась опять вверх, они обрадовались, что хоть куда-нибудь приедут. Сидор вдруг сообразил:

— А знаешь, почему она идет наверх?

— Ну?

— Они не заметили, что мы перевязали ленты…

Антон испугался.

— Значит, весь завод идет задним ходом?

Сидор не ответил, а Антон вздохнул.

— А на домне наверно Рогожин… Ну и попадет нам с тобой…

— Да уж достанется на орехи… Давай, как подъедем, выскакивать в разные стороны, кто-нибудь убежит…

*

В прокатном цеху не переключали моторов и потому, когда Ермолаев переставил концы кабелей, у них моторы пошли правильным ходом.

Когда Рогожин позвонил в прокатный и узнал, что там теперь все в порядке, он задумался, все еще не понимая, что происходит.

А по заводу уже бегали инженеры и мастера, искали Рогожина, звонили к нему и на электрическую станцию. Телефонистка еле успевала включать телефон и подумала, что на заводе пожар. Ей было раз навсегда приказано Матросовым при всякой тревоге звонить ему. Она так и сделала. Директор побежал на завод. В воротах встретил возвращающуюся работницу.

— Вы откуда, товарищ?

— С угольного склада, товарищ директор.

— Там все в порядке?

— Ничего особенного, только вагонетки назад идут.

— Как назад?

— Так. Хочешь ее включить, чтоб шла на домну, а канат ее обратно тащит…

Дальше ему встретился прокатчик и рассказал, что их цех некоторое время тоже работал задним ходом.

*

Рогожин сообразил, в чем дело. Он одновременно велел переключить и моторы и на станции кабели.

Ну, понятно, все и осталось, как было до его распоряжения.

Это все равно, как кто-нибудь, чтоб расплести веревку, стал бы оба конца в одну, сторону крутить…

Уж если он приказал моторы переключить, то на станции следовало по Сидорову оставить… Надо было делать что-нибудь одно: переключать или моторы, или кабель на станции. Когда Рогожин это сообразил и велел моторы вновь переключить, как они всегда были, а Ермолаев тем временем исправил на станции проказу ребят, то все вошло в обычный порядок, только Ермолаев разводил руками и бормотал:

— Ничего не понимаю… Когда цвета правильно были, моторы задом крутились, а когда я перепутал цвета, то моторы правильно пошли… Чудеса…

Рогожин уже хотел уходить с домны, когда ему сказали, что в вагонетке канатной дорожки сидят какие-то люди. Рогожин побежал к краю доменной площадки посмотреть.

Действительно, из подъехавшей довольно близко вагонетки торчали две головы. В сумерках было трудно узнать лица. Рогожин велел пустить дорожку правильным ходом, а сам побежал вниз, чтоб поймать на угольном складе воздушных путешественников. Раньше позвонил на склад, чтоб там наблюдали за подозрительной вагонеткой.

Когда вагонетки поехали вниз, мальчики обрадовались…

— Давай на опоре соскочим, Антон?

— Не выскочить обоим на ходу…

— Давай жребий тянуть.

— Идет!

Сидор достал две спички и у одной из них обломил конец. Зажал их в кулаке так, что выглядывали только головки.

— Тяни! Кому короткая, тому выскакивать.

Антон вытянул длинную. Сидор приготовился скакать. Вдруг Антон потянул его за рукав.

— Смотри… Матросов.

— И Рогожин….

— И еще народ… Пропали мы с тобой, Сидор…

— Ничего. Скачи ты, а я к ним поеду.

Так и сделали. Когда Антон выскочил, Рогожин отделился от толпы и побежал к опоре. Сидор исчез в вагонетке.

Вагонетка подъехала. Ее окружили, и Матросов заглянул внутрь.

Сидор лежал, закатив глаза и растопырив пальцы. Это изображало обморок.

Матросов взял его за плечи и вытащил. Сидор висел в его руках бессильным мешком.

— Батюшки… — испугалась мать Сидора. — Сынок… миленький…

Один из рабочих недоверчиво поглядел:

— Притворяется… Озорник он у тебя, товарищ Кедрова…

Другой не соглашался:

— Нет, правда, испугался мальчишка и потерялся.

Матросов улыбнулся Катерине Кедровой, чтоб успокоить ее, и сказал:

— Ну, что ж, Сидор… придется, видно, тебя в домну, бросить.

И приказал:

— Сажайте его в другую вагонетку. Отправляйте, наверх!

Сидор ни гу.-гу. Рогожин притащил плачущего Антона. Тот вырывался и голосил.

— Я ничего… Мы больше не будем… Мы только катались. Мы кабели не трогали…

Матросов удивился.

— Какие кабели?

Сидор вдруг очухался. Сделал Антону страшные глаза и подал голос:

— Товарищ Матросов, мы хотели только немножко покататься от той опоры до сих пор, а она вдруг поехала наоборот и потащила нас на домны… Чем мы виноваты?

Рогожин опять рассердился:

— Вот я вам покажу, наоборот!

Но Матросов остановил его.

— Что с мальчишек спрашивать, когда у нас сегодня действительно все идет шиворот-навыворот, а в вагонетках вместо угля люди ездят?

Рогожин испугался и выпустил Антона. Сидор мигнул ему и стал потихоньку пятиться за толпу. Но Матросов заметил и велел задержать мальчиков.

Матросов вел одной рукой Антона, а другой — Сидора. Ребята брели унылые.

— Ну, теперь рассказывай, Сидор, что вы делали с кабелем?

Молчание.

— Ну, раз ты не боялся ездить по воздушной дороге, то нечего трусить правду говорить… Если скажешь, то я похлопочу, чтоб тебя в пионеры приняли, а не скажешь — век тебе туда не попасть. Туда трусов не принимают…

Сидор посмотрел вопросительно на Антона, но тот взглядом передал вопрос на усмотрение друга.

Сидор начал, запинаясь:

— Да вот… значит… одним словом… ленточки мы перевязали…

— Какие ленточки?

— На кабелях в электрической… Вот и пошло задним ходом…

Матросов присел на бревнышко, лежавшее у дороги, и в первую минуту мог только произнести:

— Ну, ну!..

И потом:

— Кто же вас научил?

— Никто… Мы сами видели, как монтеры моторы включали…

Несколько секунд Матросов что-то соображал.

— Вот что, ребята: обещайте мне, что больше ходить на завод не будете, и я вам ничего не сделаю за вашу штуку.

Полная тишина…

— Ну, что?

Оба молчат.

Потом Антон изрек:

— Мы без завода жить не можем.

Матросов выпустил руки мальчиков и поочередно посмотрел на них. Они не пытались убежать.

— Н-да-а… — протянул Матросов. — Не можете?.. Как же быть? Давайте тогда условимся, что вы шалить так не будете? А уж я сам позабочусь, чтоб вас не пускали… Рано вам еще.

— Нас и не пускают…

— Да вы сами лезете!.. Ну, ладно, так не будете шалить?

Молчание.

— Это неправильно, товарищи… Вы не хотите перестать озорничать, а ведь от ваших шуток могут все машины попортиться и с людьми несчастье быть.

Сидор наконец ответил:

— Машины мы больше портить не будем. Лазить будем. Смотреть будем. А ежели, что случайно, выйдет, вам расскажем…

— Даете слово?

Оба протянули ему руки.

— Даем!

И, уже уходя, Сидор обернулся и строго спросил:

— А ничего нам за кабели не будет?

— Нет…

 

II. Динамит

— Удивительный народ — эти матери!

Антон запротестовал:

— Ну, Сидор… отцы по-моему еще хуже!

Ребята сидели в строгой изоляции на чердаке Антонова дома.

Посажены они были отцом Антона, по единодушному мнению обоих посажены несправедливо.

Первые полчаса заточения они делали вид, что им здесь даже очень приятно. Потом наступил буйный период, в течение которого они успели дважды поссориться, сломать ящик у старого комода, свернуть головку незадачливому голубю, не во-время залетевшему на чердак, сыграть в щелчки и расшибить себе носы. Последнее обстоятельство настроило их философски.

Вопрос о родителях не был еще, по мнению Сидора, исчерпан.

— Твой отец не имел никакого права сажать меня на свой чердак. Это ясно…

— А твоя мать не смела таскать меня за полосы.

Сидор возмутился.

— А кто наточил ей кончики шпилек, что она себе голову исцарапала?

— А кто украл у моего отца завтрак и вместо сала положил в сумку воробья?

— Воробья вместе ловили.

— А кто придумал?.. Не товарищ ты, а провокатор.

Сидор вскочил.

— Я провокатор?..

Антон совершенно хладнокровно, но со сверкающими глазами подтвердил:

— Ничто иное.

Если бы Сидор в этот момент не оступился, то произошло бы что-нибудь ужасное. По крайней мере очередная потасовка. Но Сидор оступился, упал и при падении наткнулся на что-то твердое. Не подавая вида, зажал это твердое в руке и с выражением оскорбленной невинности отошел в самый дальний угол чердака.

Антон, искоса поглядывая на товарища, растроганно декламировал:

— Каково это было старому человеку?.. Работал, работал… Проголодался… «Дай, — говорит, — подкреплю свои силы»… Открыл сумку… А из сумки — воробей… Пфррр…

Сидор не слушал. Найденный предмет оказался небольшой, но очень тяжелой чугунной коробкой. Такие коробки привинчиваются к корпусу электромоторов и защищают от повреждения зажимы, к которым прикрепляют провода. Зажимы эти называются клеммами, отсюда и коробка именуется: «клеммовой коробкой».

Отец Антона приспособил, вероятно, эту коробку для хранения мелких предметов и приделал к ней толстую железную крышку с ушами.

Антон удивился молчанию Сидора и заподозрил неладное.

— Некоторые думают, что если они нашли что-нибудь на чужом чердаке, так оно им и принадлежит…

Сидор нашел уже применение для своей находки и продолжать молчание считал невыгодным.

— Я нарочно захватил сюда одну штуку…

Антон подошел.

— А что у тебя такое?

— Вот видишь…

— Гм… Ловкая штука… С ней, наверное, можно что-нибудь сделать…

Сидор взял обратно коробку.

— Умный человек сразу догадается…

— Да уж, ясное дело, не будет тебя спрашивать…

Сидор взял коробку под мышку и насмешливо запел:

Говорят ребята мне
нынче без утайки,
что у Тошки в голове
не хватает гайки…

Антон пошел к слуховому окну. Прямо под окном — крутой скат покрытой железом крыши. Поверх та же железная гора до самого конька, увенчанного белой трубой. Внизу виден двор, и на нем будка Османки. Лохматая Османка сидела тут же и, подняв морду, сочувственно поглядывала на Антона. Она по опыту знала, как неприятно быть в заточении.

Антон никогда по этой крыше не лазил: слишком крута.

Сейчас ему начало казаться, что если держаться за швы железных листов, то, пожалуй, можно будет добраться до карниза, а оттуда спуститься по водосточной трубе — совершенные пустяки.

Голова Сидора уже давно была в том же окне и прижалась к щеке Антона. Сидор повертел рыжими патлами и объявил:

— Ничего не поделаешь, надо лезть.

— Последнее средство, — согласился Антон.

— Погоди, я только подвяжу свою коробку.

Антон с видом полнейшего равнодушия помог товарищу привязать за спину чугунную коробку, и через несколько минут они оба уже были на крыше. Крепко вцепившись в выступающие швы листов, ребята осторожно спускались.

— Эт-то еще что такое? — раздался во дворе сердитый голос Антонова отца.

Хваленых — отец Антона — машинист на воздуходувной машине. Он редко наказывал сына за шалости, но уж если наказывал, то доводил дело до конца. Поэтому бегство мальчиков из заключения его рассердило.

Услышав грозный окрик, ребята в испуге поглядели наверх.

— Лезь на конек, — шепнул Сидор. — Спустимся с другой стороны во двор к…

Хваленых еще больше рассердился, увидев, что мальчики миновали окно и полезли на самый верх крыши, и испугался: оттуда легко было свалиться.

— Назад! Марш на чердак!

Однако загнать их на чердак ему не удалось. Антон хотел было залезть туда, но Сидор запротестовал. Он меньше боялся Хваленых и решил вступить в дипломатические переговоры.

— Данило Иванович… Мы, ёй-бо, больше не будем…

— Я с вами на чердаке поговорю.

— Да мы бы, Данило Иванович, с удовольствием полезли на чердак… Только уж очень там опасно…

— Что?

— Страшно там, Данило Иванович… Там у вас какая-то нечисть шевелится, — быстро заговорил Сидор, лукаво подмигивая Антону.

— Кто шевелится?

— Нечисть шевелится, — врал Сидор.

Вместо ответа Хваленых взял приставную лестницу и понес ее к крыше. Мальчики изо всех сил стали карабкаться к коньку. Боясь, что они свалятся, он оставил лестницу.

— Вот я вас сейчас через чердак поймаю.

И пошел к двери. Ребята поползли вниз с явным намерением воспользоваться временем, пока он лезет на чердак по внутренней лестнице, и убежать.

Так повторялось несколько раз. Как только Хваленых приближался к лестнице — мальчишки ползли наверх, стоило ему направиться к дому — они спускались вниз.

Он остановился в недоумении. Как достать мальчишек?

Сидор, боясь, что он придумает какой-нибудь план, снова повел дипломатию.

— Данило Иванович… что я хотел просить…

Хваленых и сам не прочь был найти приличный предлог для отступления. Он больше всего боялся, что ребята свалятся и поломают себе шеи.

— Ну, что? — спросил он неопределенно.

— Научите нас с Антоном, как заклепки клепать…

Давать уроки слесарного и монтажного дела было любимым занятием Хваленых. Он сразу смягчился, но для поддержания своего авторитета справился:

— А вы сколько времени сидели?

— Ух, долго, Данил Иваныч… Как посадили, так до сих пор и сидели…

— Страх как долго!..

— Ну, тогда так и быть… Слезайте! Только смотрите у меня, чтоб больше никаких, безобразий!

— Да разве мы когда-нибудь… Да что вы, Данило Иванович…

*

Половина сарая у Хваленых превращена в мастерскую. Сидор любил бывать здесь. Грубый слесарный верстак, к нему привинчены тяжелые тиски. На стене, над верстаком, в порядке на ремешках развешены инструменты: зубила, клещи, пилы и ножовки.

Все это было вычищено, отточено. Видно было, что рабочий любит и заботится о своих инструментах.

В свободное время Хваленых чаще всего можно было застать в этой мастерской. Он или что-нибудь чинил по хозяйству, или же делал какое-нибудь приспособление, чтобы потом предложить его для использования на заводе. Здесь же он обучал своего сына Антона, а заодно и Сидора. Ребята охотно рубили и пилили звенящий металл. Кроме того, Данило Иванович так интересно рассказывал о своем ученичестве на заводе в старое, дореволюционное время, когда завод принадлежал миллионеру Демидову. Плохо тогда было и взрослым-рабочим, а для учеников была совсем каторжная жизнь.

— Так вы хотите научиться клепать? Что ж, можно…

Сидор сунул свою коробку под верстак, а Хваленых взял обрезок железа с небольшим отверстием у конца. Сунул в это отверстие заклепку. Положил полосу с заклепкой на наковальню так, чтоб головка заклепки пришлась вниз, взял в правую руку молоток и стал наносить удары по торчащему стерженьку заклепки. Под ударами молотка стержень начал расплющиваться, утолщаться и укорачиваться, а Данило Иванович приговаривал:

— Бить надо легким ударом. От сильного заклепка кривится. Молоток должен ложиться прямо сверху, чтоб заклепка не сбилась на сторону. А когда дело подходит к концу, можно похлопать по сторонам, чтоб закруглить головку. А ну, попробуйте…

Ребята с увлечением стукали молотками по железу. Заклепки у них выходили кривые и растрепанные, как расплющенная клюква. Они тем не менее были довольны своими успехами.

В перерывах учения Сидор все поглядывал на свою коробку и что-то соображал.

Когда уходили, Антон спросил:

— Ты завтра, что хочешь делать?

Сидор ответил таинственно:

— Пойдем на кварцовый карьер?

— Ну их к черту! Опять ловить будут. Камни отнимут все равно… Что толку?

Наклонившись к самому уху товарища, Сидор прошептал:

— Я их хочу проучить… вот этой штукой…

Он показал на чугунную коробку.

— А как?

— Завтра расскажу… Ты забери из мастерской две заклепки, молоток и проволоки побольше… Я возьму остальное…

— Скажи — зачем, а то брать не буду.

— Значит, ты мне не доверяешь?

Антон промолчал. Сидор надулся.

— Раз не доверяешь, так не надо… Я с Оськой Петровым дело оборудую…

— Оське не достать заклепок…

— Зато у него есть ручная галка…

— Подумаешь, — галка… Велика важность… У Леньки Егорова есть лошадиный череп, — это получше твоей галки… Я завтра с ним буду играть…

— А я бы тебе утром рассказал все начистоту…

— Сразу утром расскажешь?

— Как сойдемся, все и расскажу. Ты только молоток не забудь.

— Ладно!

*

Завод имел собственное производство огнеупорного кирпича для печей. Кирпич этот приготовляется из особого камня — кварцита. Каменоломня, где добывался кварцит, называлась «кварцитовый карьер». Карьер находился в пяти километрах от завода, а так как камень рвут динамитом, то туда никого посторонних не пускали, и карьер окружала охрана милиции.

Динамит — очень опасное вещество. С ним нужно обходиться умело и осторожно. Иначе он может взорваться со страшной силой и наделать несчастий.

Сидор и Антон все-таки иногда прокрадывались туда. Среди выломанных камней иногда попадались кристаллы горного хрусталя. Мальчики очень любили красивые, прозрачные шестигранники, а трудность проникновения на карьер еще больше увеличивала интерес к ним.

Матросов разговаривал с заведующим кварцитовым карьером Зайцевым;

— Инспектор труда прав, и нечего на него сердиться… Нельзя же, в самом деле, хранить динамит под кроватью…

— Я сам двадцать раз говорил Гордеичу, чтоб он держал всегда его в кладовой… А он отвечает, что ему так удобней… «Мне, — говорит, — некогда каждый день бегать в кладовую остатки сдавать»…

— Придется, значит, динамит кому-нибудь другому поручить.

— Можно поручить Филиппу?

— Что ж, Филипп хорошо знает подрывное дело.

— Товарищ Матросов, надо увеличить число милиционеров… А то опять на прошлой неделе мальчишек на карьере поймали… И динамитный патрон у них отняли…

— Патрон?

— Не совсем патрон… пустую обертку… Но все-таки… Они когда-нибудь и динамит стащат…

— А кого поймали?

— Сидора Кедрова и Антона Хваленых…

— Если еще раз попадутся, тащите их ко мне, а милиционеров прибавим.

*

Сидор и Антон, чтоб не привлечь: внимание, в несколько приемов перетащили свое имущество в овраг за поселком. Ящик, набитый бумагой и тряпками, цинковую коробку из-под винтовочных, патронов, веревки, проволоку, гвозди, молоток и мешки…

Они брели уже с последней ношей, когда встретили торговца Палкина. Тот шел с удочками.

— Вы куда, ребята?

— Да мы так… Мы гулять…

— А вы на карьер никогда не ходите?   

Ребята смутились.

— Ну, что вы… Туда нельзя… Нам там нечего делать…

— Жаль.

— Жаль?.. — протянули удивленные мальчики.

— Ну да, жаль. Мне бы динамита достать… Рыбку б я поглушил…

— А как это рыбу глушат динамитом?

— Очень просто… Положить на доску динамитный патрон со шнуром, поджечь шнур и пустить доску на воду. Когда патрон взорвется, рыба от звука оглушается и всплывает животами кверху… Тут ее и подбирай… Да вы только достаньте мне на карьере динамит, а я вам покажу… Возьму собой на рыбалку.

Ребята нерешительно переглянулись и переминались.

— Ну, как? Иль боитесь?..

Сидор отозвался:

— Мы ничего не боимся… Только дело оно такое… Как его достать, динамит?.. Трудно.

— А вы постарайтесь, да никому не рассказывайте…

Когда Палкин ушел, мальчики собрали, свое имущество и молча пошли по направлению к карьеру.

— Ну, что с динамитом?

Сидор промолчал.

— Не велел мне батька иметь дела с Палкиным…

Сидор молчал.

— Ну? Чего воды в рот набрал?

— Знаешь что, Антон… Динамит мы стянем, а Палкину не дадим…

— Что же мы сами будем с ним делать?

— Рыбу глушить.

— Ну-у-у-у?..

— А чего особенного? Он же нас научил.

*

Палкин пришел в свою лавку. Жена одного рабочего спросила у него:

— Что это у вас давно рыбы не было?

— Скоро будет, Дарья Петровна.

— Привезти обещали?

— Нет. Сам думаю глушить.

— Чем?

— Динамитом.

— А где достанете?

— Достанут ребята…

Жена рабочего рассказала мужу.

— Скоро рыбой покормлю тебя. Палкин глушить динамитом собирается.

— А где динамит достанет?

— Ребят будто бы подговорил.

— Ну, кто пойдет на такое дело…

— Мало ли их, шалопаев, бегает…

Рабочий пришел на завод и рассказал об этом товарищу. Тот вспомнил.

— А я сегодня видел, как рано утром Сидор и Антон на карьер шли… Уж не за динамитом ли Палкину?..

— Ну… Они мальчишки хорошие, хотя и озорники. Не станут для Палкина динамит воровать…

— А все надо бы предупредить…

— Правильно… Вон товарищ Матросов по цеху идет. Скажем ему.

Когда Матросов пришел в свой кабинет, он прежде всего завертел ручку телефона.

— Станция? Дайте мне карьер… — Карьер? Говорит Матросов. Пусть охрана наблюдает внимательнее. На карьер пошли Сидор и Антон Хваленых. Предполагаю, что они хотят взять динамит.

— Слушаем, товарищ Матросов. Изловим и приведем к вам.

*

Дорога на кварцитовый карьер извивается между лесистыми холмами. Порой взбирается на вершину и показывает бесконечные ряды таких же лесистых холмов, порой ныряет в долины и закрытая густыми ветвями прячется от неба и солнца.

Легко идти утром. Ноги словно в перегонки играют: так и топают, так и пляшут. Руки тоже не согласны бездельничать и хватают, и размахивают чем попадется: камешком, веткой, пучком папоротника. На губах веселая трескотня, свист и песенки.

Шильды-булды-балды,
пачики-чикалды…
Трах-тах-тарарах,
будет весело в горах…
Динамитом очень скоро
разнесут в кусочки горы…
Хорошо от динамитца
все взлетает и дымится…
Эхма, раз, по два раз —
разворачивать горазд…
Шивалды-валды-вулды,
бух-булды…

Белка перескочила с дерева на дерево.

— Давай, поймаем?

— Некогда. Пора сворачивать.

Ребята оставили дорогу и исчезли в лесу. Если бы кто-нибудь пошел за ними, то он скоро услышал бы, как в лесу кто-то ударяет молотком по железу, рвет бумагу и заколачивает гвозди.

*

На карьере обычная работа. Бурят в скале тонкие отверстия, закладывают в них динамитные патроны, поджигают запальные шнуры и, отбежав, ждут, пока гулким взрывом колыхнет камень и отворотит от скалы крупные белые булыги кварцита. Молотами разбивают булыги на куски, собирают их, складывают в вагонетки и отвозят к берегу пруда.

Карьер вылезает на пруд высоким обрывом. В тусклой глади воды отражаются каленые уступы, сплетенные корни сосен и высокие стройные ели.

Неуклюжая баржа принимает в свою деревянную утробу сверкающий под солнцем кварцит.

Заведующий карьером, товарищ Зайцев, обходит все уголки, наблюдая за работой. И между прочим спрашивает, не видали ли мальчишек. Обошел посты милиционеров и предупредил, чтоб были внимательней. И особенно следили за кустарниками, потому что через них легко пробраться незамеченными.

Из-за поворота берега выполз старенький колесный буксир. Шлепая по воде колесами, он тащил за собой пустую баржу.

— Кончай скорее погрузку! — кричал Зайцев. — Другая идет.

— Она еще у мыса постоит, — ответили ему.

— Все равно надо поторапливаться!

У мыса пароход набирал дров. Занятая работой команда не заметила, как по мелкому месту к барже подошли, по горло в воде, два мальчика, быстрыми движениями, по рулю, вскарабкались к окошку каюты и шмыгнули туда, как кошки, да еще втащили какой-то ящик.

Ребята знали, что в каюте днем никого не бывает. Ночью в ней укрываются от дождя сторожа. Антон неосторожно стукнул ящиком об пол. Сидор зашипел:

— Тише ты…

— Тяжелый ведь он…

— Слаб, так не берись.

— Не форси… Скажи лучше, как мы вылезем отсюда?

— Так же, как и забрались. Кто на баржу смотреть будет?.. Они кусты караулят…       

Во время смены барж всегда суета. Надо временно причалить пустую баржу к сторонке. Взять на буксир груженную, отвести ее также в сторону, подвести к пристани пустую и наконец увести груженную. Пока пустая баржа ждет очереди, на нее не обращают внимания. Мальчикам удалось без труда шмыгнуть со своим ящиком в кусты.

*

Старый Гордеич очень был обижен, когда Зайцев велел сдать динамит Филиппу. Насупив брови, он заворчал:

— А я, что ж, плох стал на старости лет?

— Чего плох? Никто тебе этого не говорит… Занимайся своим делом, только динамит пусть лежит у Филиппа.

— Да уж конечно, где мне с Филиппом равняться…

— Не бузи! Сдавай динамит…

— Бери. Вон, под кроватью в ящике… Весь тут. Ни кусочка не съел…

Старик неодобрительно качал плешивой головой.

Когда динамит унесли, он хитро засмеялся и заворчал:

— Молоды меня проверять… Хе-хе…

Открыл ящик стола, вынул оттуда два патрона и, глядя на них, опять забормотал:

— Нарочно завтра принесу… И спрошу: «А все ли у вас правильно?» — «Все, — скажут, — правильно», а я тогда и суну им в нос эти патроны: «А это, дескать, что?.. Игрушки?» Будут знать, как меня правилам учить.

Сокрушенно вздохнув, Гордеич надел на плешь шапку и вышел из своей каморки.

Не успела за ним закрыться дверь, как в окне показались рыжие волосы и любопытный нос Сидора. Через полминуты оба мальчика были в каморке, втащив с собой довольно большой, тяжелый ящик.

— Слышал, Антошка? Он в столе два патрона оставил.

— Да… Должно быть, в этом ящике.

— А ну…

— Здесь.

— Держи осторожней… Давай завернем их в вату… Тише ты, черт! Взорвутся!

— Не-е!.. Отец говорил, что они только от сильного удара взрываются да от жары.

— Когда тебя разорвет, так спрашивай, от чего бахнули. Давай мне в карман, а то у тебя обязательно взорвутся и живот оторвут… Неси лучше ящик.

— Ишь ты… Патроны-то легкие, а ящик тяжелый…

— Заслабило…

— Не скули! Давай лучше прочитаем, что тут написано.

Над кроватью Гордеича висел плакат: «Правила хранения взрывчатых веществ». Ребята внимательно прочитали параграфы, обмениваясь мнениями:

— Ишь ты… Холода не любит.

— Положи их лучше в пазуху, там теплее…

— Да теперь лето.

— Все надежнее будет.

— Смотри: откупоривать надо медным молотом… Отходи дальше со своим молотком: он железный…

— Да мы ведь не откупориваем… Как же я читать буду, если отойду?

— Положи молоток на стол, а сам читай.

Стук шагов всполошил ребят.

— Бежим, Сидор?

Антон мигом выскочил в окошко. Сидор подал ему ящик, но сам вылезти не успел — шаги уже у двери.

— Беги в кусты, — крикнул он Антону, — а я задержу!

И бросился к двери как раз в тот момент, когда кто-то начал ее лениво открывать. Это был Гордеич. Почувствовав сопротивление, он заглянул в щель, чтоб посмотреть, что мешает ему открыть.

В эту секунду Сидор захлопнул дверь и заложил крючок. Порядочный клок бороды Гордеича оказался прищемленным дверью.

Гордеич дернул головой раз, другой… Борода зажата крепко. Он начал кричать:

— Хулиган! Мошенник! Ярыга окаянный! Убью!

И, сжав голову руками, старался вытащить бороду. Он очень гордился своей роскошной бородой.

Сидор тем временем тихонько вылез из окна и побежал в кусты на соединение с Антоном.

*

Зайцев беседовал с начальником милиции об усилении охраны карьеров. В самый разгар разговора до них долетел отдаленный крик:

— Отпусти! Ярыга окаянный! Убью!

Они побежали по направлению крика. По дороге им послышался какой-то шорох в кустах. Зайцев хотел было расследовать, что это за шум, но вдруг раздался новый крик, и он поспешил на отчаянные призывы.

— Отпусти, говорю тебе, бороду! Да отпусти, черт, тебя дери!

Сторожка Гордеича маленькая, а сам он большой, бородатый и плешивый. Стоял перед дверью, упираясь в нее носом, и вопил.

Зайцев не мог сразу понять, в чем дело. Никто на него не нападает, кругом пусто. Ну, стоит человек, уткнувшись в собственную дверь… Чего страшного? А Гордеич, вдруг сообразив, что вид у него смешной и что ему потом не будет покоя от насмешек, закричал на подходящих:

— Ну, чего пришли? Динамита у меня нет — проверять нечего!

— Вот чудак, — удивился начальник милиции: — то кричит, что в беду попал, а то не подходи!

А Зайцев крикнул:

— Чего ты дверь нюхаешь, Гордеич?

— А? Смеяться над стариком пришли?.. Думаете начальство, так вам все дозволено…

— Он, должно быть, выпил с горя, — решил начальник милиции.

— Нечего на него любоваться… Пойдемте назад, товарищ Зайцев.

Тут Гордеич испугался, что если они уйдут, то ему, пожалуй, до утра придется простоять и дергать самого себя за бороду.

— Товарищ Зайцев!

— Ну, что?

— Там у меня-кто-то сидит.

— Как? Кто?

Начальник милиции, не расспрашивая, крикнул Зайцеву, чтоб тот шел к окошку, а сам подбежал к двери.

— Батюшки! Да ему бороду прищемили!

Зайцев крикнул, что в комнате никого не видно, и тоже подошел к двери. Увидев прищемленную бороду, он стал хохотать. Начальник милиции присоединился к нему. Гордеич весь покраснел от конфуза и опять стал вопить:

— Ну, убью! Только попадется, сразу убью! Буду дергать его за бороду, пока не умрет. Ярыга окаянный!

Нахохотавшись, Зайцев влез в окошко и открыл дверь. Гордеич вскочил в комнату и стал проверять, не утащил ли его обидчик чего-нибудь. Патронов в ящике не оказалось, но пожаловаться на это он уже не мог потому, что теперь вышло бы, что он сам утаил казенные патроны. Он заявил, что все цело.

Начальник милиции удивился:

— Зачем же сюда лазил, если ничего не унес?

— Должно быть никто и не лазил, а Гордеич сам себе бороду ущемил… Хлопнул дверью, а крюк, и заскочил… Это бывает.

Гордеич стал уверять, что чувствовал, как закрывали дверь.

— А как в окно вылезали, так слышал?

— Нет… Врать не буду…

— Ну, значит, никого и не было!

Старику уже тоже начало казаться, что он ошибся, однако патроны исчезли… Да и крюк сам никогда еще не заскакивал.

Зайцев и начальник милиции наконец ушли.

Гордеич крикнул им вдогонку:

— Товарищ Зайцев!

— Ну?

— Вы, значит… того… не рассказывайте… А то ребята смеяться над стариком будут.

Зайцев улыбнулся.

— Хорошо.

А Гордеич, повернувшись к кустам, заявил:

— Ну, только попадись мне!.. Бороду оторву!

Через некоторое время пришли рабочие с карьера, слышавшие крик Гордеича, и спросили, в чем дело.

— Ничего.

— Что же ты кричал?

— А так. Захотелось покричать, только и всего.

И, повернувшись к ним спиною, старик пошел, потирая бороду.

*

Сидор не сразу нашел в кустах своего товарища. Антон забился в самую гущу.

— Ну, что, теперь идем?

— Можно. Надо так, что мы, дескать, укрываемся. А то не поверят еще…

— Давай недалеко от главной дороги. Там услышат.

Антон взвалил на плечо ящик, и они тронулись.

*

Гордеич шел по дороге на завод. Многие рабочие, кончив работу, шли вместе. Временами они шутили над ним:

— Ну, что, Гордеич, покричать не хочется?

Он сердито отмахивался. Вдруг показалось, что среди кустов кто-то мелькнул. Он сразу заподозрил своего обидчика:

— Держи ярыгу окаянного! Вот он!

Кругом засмеялись.

— Ишь ты… Опять кричит…

Однако еще человек пять услышали в кустах треск. Все бросились туда и через несколько минут вывели Сидора и Антона. Один из рабочих, нес большой ящик, отнятый у мальчиков.

Приятели стояли, окруженные толпой, и упорно отмалчивались. Гордеич не выдержал.

— Это они! Ярыги!

Все заинтересовались и начали спрашивать у мальчиков:

— Что у вас в ящике? Что он на вас кричит? Что вы ему сделали?

— Что сделали? — завопил Гордеич. — Динамит у меня взяли…

— Динамит?!

Рабочий, державший ящик, посмотрел на свою ношу подозрительным взглядом. Подошел Зайцев. Узнав, в чем дело, он строго обратился к пленникам:

— Вы были у Гордеича?

Молчат.

— Что у вас в ящике?

Сидор угрюмо ответил:

— Лягушки.

— Что?

Гордеич опять завопил:

— Они динамит туда спрятали… Я им покажу бороду!

— Какую бороду? — недоумевали рабочие.

Зайцев, не добившись ответа, рассердился на мальчиков за «лягушек» и вызвал подводу, и милиционера. Ящик поставили на телегу, туда же посадили Антона и Сидора, а также и милиционера. Но так как динамит возят шагом, то все рабочие шли за телегой.

Получилось торжественное шествие. Антон поглядел кругом и шепнул Сидору:

— Похоже на похороны.

Антон оробел, да и Сидор стал беспокоиться за исход своей проказы. Чтоб подбодрить товарища, он шепнул:

— Не поддавайся… Говори: лягушки… И больше никаких…

Зайцев поглядывал то на ящик, то на мальчиков, то на Гордеича. Наконец подсел на телегу и спросил у Сидора, глядя ему, прямо в глаза:

— Что вы делали на карьере?

— Да гуляли себе…

— А в ящике что?

— Лягушки.

Зайцев вспыхнул:

— Смотри, Сидор!.. Не нахальничай!.. Все равно ведь вскроем.

Сидор виновато опустил голову. Зайцев успокоился и продолжал:

— А у Гордеича были?

— Нет.

— Динамит у него стащили?

— Ну, что вы, товарищ Зайцев…

Подвода подъехала к заводской конторе. Пленников с ящиком привели в кабинет Матросова.

Матросова не было — он уехал куда-то. Вместо него пришел механик Рогожин. Увидев мальчиков, он закричал:

— А, попались, озорники!.. Ну, теперь вам пропишем!

Посоветовавшись с Рогожиным, решили приступить к вскрытию ящика.

Пока пришел вызванный слесарь с инструментами, Гордеич все порывался оттаскать мальчиков за волосы, должно быть, за неимением у них бороды. Но ему не дали возможности привести свое намерение в исполнение.

Ящик был неаккуратно, но очень крепко обит полосами железа. Слесарь осторожно и медленно отдирал эти полосы. Когда начали отрывать первую доску, Зайцев подозрительно посмотрел на ребят, но те стояли совершенно невозмутимо.

Из ящика вытащили тюк, обшитый мешком. Вспороли тюк и обнаружили большой пакет, завернутый в старые газеты и густо обвязанный веревками. Веревки разрезали и освободили другой ящик, поменьше, весь замотанный проволокой…

Все глядели на ящик и ребят, с изумлением.

Гордеич даже вскрикнул:

— И когда они успели так его запаковать?..

В маленьком ящике оказалась цинковая коробка от ружейных патронов, тоже опутанная проволокой. Слесарь долго разматывал колючие концы и, открыв коробку, вытащил что-то тяжелое, зашитое в тряпки.

Наконец, распоров тряпки, добрались до чугунной клеммовой коробки.

Зайцев совсем свирепо посмотрел на ребят. Антон нервничал, а Сидор был совершенно спокоен.

— Что там лежит? — обратился он к Антону.

— Ясно, что, — вмешался Гордеич: — динамит мой положили…

Но Зайцев требовал ответа у Антона. Тот, взволнованный обстановкой, произнес прыгающим голосом:

— Ля…гушки…

Зайцев даже кулаком стукнул по столу. А слесарь рассматривал коробку и качал головой.

— Ишь… заклепали даже… Придется нести на тиски… Тут не вскрыть.

Всей гурьбой пошли в завод к ближайшим тискам. В это время вернулся Матросов. Ему рассказали, в чем дело. Директор строго посмотрел на мальчиков, но раздумал опрашивать их и велел сначала вскрыть ящик.

Когда слесарь зажал коробку в тиски и начал осторожно (чтоб не взорвать динамит) спиливать заклепки, внимание всех было отвлечено от ребят. Антон шепнул Сидору:

— Мы ведь уговорились с Матросовым, чтоб не озорничать на заводе…

Сидор задумчиво ответил:

— Я тоже опасаюсь, что не хорошо… — Но тут же запротестовал: — Мы ведь ничего не повредили…

Тем временем слесарь вынул вторую заклепку и стал осторожно поднимать крышку.

Шеи всех вытянулись к коробке.

Под крышкой оказалась вата. А когда ее сняли, то все вскрикнули от удивления:

— Ах, черти!

— Правду говорили.

— Ну-ну…

На вате аккуратно уложены три дохлых лягушки.

Хохот потряс стены мастерской. Улыбнулся даже Матросов. А Гордеич разинул рот, словно хотел проглотить этих лягушек. Сидор смотрел победителем, Антон смеялся.

Матросов спросил:

— Ну, ребята, рассказывайте, зачем вы эту глупую историю проделали.

— Товарищ Матросов… Нас все не пускали на карьер, а мы там худого не делали. Хрусталь подбирали, а они отнимали его. Вот мы и захотели их проучить…

— А динамит не собирались таскать?

Сидор не совсем твердо ответил:

— А на что он нам?

— Бороду Гордеича вы прищемили?

— Мы.

— А зачем?

— А мы пришли к нему, чтоб навести, подозрение на динамит… Только я не знал, что прищемил ему бороду…

Матросов подумал немного.

— Вот что, ребята… Вы опять плохо сделали. Милиция не за тем поставлена… Если всех пускать, то кто-нибудь и по злому делу пойдет. Вон ведь Палкин собирался динамит достать…

— Мы не соглашались доставать для него…

— А… так, значит, он вас уговаривал?

— Да.

— Ну, вот, видите, какое зло может получиться, если всех пускать. Никак ведь не узнаешь, кто за каким делом идет… Значит и приходится пускать только тех, кого нужно. А вы захотели проучить охрану. Взбудоражили весь карьер… Старого Гордеича обидели, хоть он вам ничего худого и не сделал… Как вы думаете, надо наказать вас или нет?

Оба смущенно молчали.

— Вот видите, сами не возражаете… Ну-с, сегодня я ничего не сделаю. Поздно. А завтра поговорю насчет вас. Идите.

*

Сидор и Антон понуро шли домой. Молчали почти до дому. Наконец Антон неуверенно спросил:

— Ну, что, будем глушить рыбу?

Сидор остановился, посмотрел на дом, на завод и проговорил сквозь зубы:

— Знаешь что?.. Пойдем назад… Отдадим Матросову динамит.

— Правильно.

У Матросова сидели Зайцев и Филипп. Когда ребята вошли, все удивленно повернулись к ним.

— Ну, что? — спросил Матросов.

Сидор вынул из-за пазухи патроны.

— Вот, товарищ Матросов, динамит, который мы взяли у Гордеича…

Матросов взял патроны и посмотрел на мальчиков хмуро-хмуро.

— Значит, вы согласились украсть для Палкина динамит?

Ребята заволновались и, прерываясь, заговорили:

— Нет, товарищ Матросов…

— Мы Палкину не хотели…

— Мы сами хотели рыбу глушить… как Палкин нас научил…

Лицо у красного директора просветлело.

— Ну, хороша! Правильно, что принесли его мне, но хвалить вас все-таки не за что. Казенным имуществом хотели воспользоваться, да и самих себя могли взорвать на воздух. Прошлый раз я вас простил, когда вы провода электрической станции переключили, а теперь вам будет наказание…

Матросов немного подумал:

— Вот что, ребята: для восстановления доверия к вам со стороны заводоуправления должны вы поработать в клубе по украшению его.

 

III. Трудповинность

В клубе бывало всегда уютно, но сегодня наперекор, былому порядку — разгром… Казалось, что клуб вывернули на левую сторону. Или приподняли, потрясли и снова поставили.

Столы, скамейки, плакаты, книги… Все валялось вперемежку.

Сидор сел на груду холстов и полотен и задумчиво грыз конец палки. Антон с восторгом рассматривал ералаш.

Все вместе взятое называлось: подготовка к международному юношескому дню — МЮД.

— Эй, вы! Клопы травленые!.. Знаете, зачем вас сюда прислал Матросов?

Сидор вынул изо рта палку и ответил солидно:

— Отбывать трудовую повинность.

Колесников, член правления клуба, посмотрел на мальчиков с высоты своих восемнадцати лет. Посмотрел презрительно.

— Трудовую повинность… А если я заменю ее хорошей деркой за счет волос?.. Что вы на это скажете?

Сидор отошел подальше от Колесникова и снова засунул палку в рот.

— Ничего не поделаешь… — озабоченно бормотал Колесников. — Придется положить вам по шейному пластырю…

Колесников демонстративно засучивал рукава.

— Антон!

— Что, Сидор?

— Как ты думаешь, Антон, если положить Колесникову крапивы в штаны?

— Сидеть ему неудобно будет…

— Ах вы, щенки нетопленые! Да я вас…

Пыльная тряпка, умело брошенная рукой Сидора, заткнула ему рот. Прежде чем он успел опомниться, тяжелое шелковое знамя окутало голову Колесникову, а еще через секунду комбинированный удар Сидоровой головы в его живот и древко от стяга, засунутое между ног Антоном, опрокинуло Колесникова на кучу плакатов.

Дальше пошло столпотворение. На закутавшегося, барахтающегося Колесникова летело имущество клуба: ковры, скамейки, книги, стулья, плакаты и проч.

Грохот потрясал стены комнаты. Сквозь грохот из-под груды рухляди доносилось сердитое мычание.

— Бежим! — предложил Антон.

— Нельзя… Матросов рассердится…

— Он же нас изуродует!

— Пойдем к Эстерману.

И пока Колесников выбирался, шумно разваливая нагромождение мальчиков, они выскользнули из комнаты.

Эстерман сидел в библиотеке и отбирал литературу, посвященную МЮДу.

— А… Пришли… Что вы там шумели в зале?

— Это товарищ Колесников хотел нас убить, да мы от него убежали.

— Молодцы! Колесников, — он такой… Рассерди — обязательно убьет. Да ну… ладно! Пока вы еще живы, нельзя ли посмотреть, какое можно сделать из вас употребление…

— Шкуру с них надо содрать, — посоветовал Колесников, появляясь в дверях.

Ребята испуганно посмотрели на него. Однако в глазах добродушного парня было больше смеха, чем гнева. Он сел верхом на стул и погрозил им кулаком.

— Содрать шкуру и обтянуть ею лопнувший барабан.

Эстерман скептически посмотрел на виновных.

— Дрянная кожа… Не выдержит. Да и мало… А ну, Сидор, покажи мускулы.

Сидор согнул руку и гордо подошел. Антон — за ним.

— Богатыри, — говорил Эстерман, щупая их бицепсы, — богатыри. Стало быть, годитесь для тяжелой работы. Вот что, Колесников. Пусть они вытащат все вещи из зала на двор, вымоют столы и скамейки и выбьют пыль из знамен.

*

Таскать по одной вещи утомительно, а главное — скучно. То ли дело, если опрокинутые скамейки связать попарно и нагружать их, как пароход.

Затруднение вышло с подбором команды. Оба хотели быть капитанами. После некоторого недоумения Антон предложил:

— Давай так: я буду капитаном этого парохода, а ты другого, и будто бы ты пришел мне помогать?

Сидор подумал.

— Нет, будь ты уж капитаном, а я буду машинистом…

Антон, не привыкший к уступчивости приятеля, насторожился, а Сидор продолжал:

— А потом я устрою бунт и высажу тебя на необитаемый остров…

Антону не оставалось ничего другого, как надуться.

— Что ж, мы будем на буржуазном пароходе плавать?

— Почему на буржуазном? — удивился Сидор.

— На советском бунтов не бывает…

Сидор смутился:

— Ну, тогда давай иначе. Это будет не пароход, а телега, и мы с тобой переселенцы. Как в той книге, что мы читали… Интересно. У нас не хватит припасов, мы будем голодать… У нас подстрелят лошадей, и нам придется самим впрягаться.

— Идет! Только сначала съедим хлеб, а то потом некогда будет.

Голодающие поселенцы вытащили из карманов хлеб и сало и, усевшись на подоконнике, принялись с аппетитом закусывать. Потом связывали скамейки. Потом нагружали их. Имущества было много. Много потребовалось и сообразительности, чтоб уложить стулья, ковры, люстру и тяжелые гири для упражнений. Да еще так, чтоб воз при этом не опрокинулся. А он все время кренился то на один бок, то на другой. Много веревок пошло на увязку воза. Когда это было сделано, то переселенцы уселись на самый верх.

— А теперь, — предложил Сидор, — я буду стариком, а ты — моим сыном…

— Ну, тятька, — вошел Антон в роль, — пора и двигаться.

— Нда… — вздохнул Сидор. — Да, сынок, вот оно… Жили, жили, а теперь уезжать придется…

— Перекрестись, — шепнул Антон.

— А зачем?

— Старики, всегда крестятся, когда ничего придумать не могут…

— Ох, господи… — застонал Сидор.

Истово перекрестился и замахал на невидимых лошадей.

— Эй, милые… Ты чего толкаешься?

— Едем, значит, вот нас и трясет.

Бандиты, очевидно, жили в ближайшем соседстве от родной деревни переселенцев. Не успели они отъехать и четверть километра, как Антон начал стрелять, а Сидор, забыв о своем Преклонном возрасте, соскочил с воза и принялся бегать вокруг него, неистово размахивая палкой.

— А! Удираете! Вперед наука!

— Петька… лошадей подстрелили!

— Окаянные…

— Придется, значит, на себе везти…

Сидор уцепился за ножку одной скамейки, Антон — другой и начали тянуть. Однако поклажа ни с места. Увлеченные погрузкой, ребята наложили столько, что им и на колесах бы не сдвинуть. Тем более на скамейке.

— Трудно только с места тронуть, — решил Сидор, дальше пойдет. Попробуем рычагами.

Роль рычагов сыграли древки от стягов. Толка от них вышло мало. После получаса утомительной работы им удалось подвинуть поклажу метра на два.

— Ишь, что придумали! — удивился вошедший Колесников. — Может оно и умно, а скорей глупо. Ну, давайте я вам помогу.

— Без тебя справимся, — проворчал Сидор.

— Справитесь? Тем лучше… А все-таки советую вам катки подложить.

— А, пожалуй, он верно говорит, — согласился Антон.

— Да я об этом уж и сам подумал, — соврал Сидор, — да, вишь, его с советом принесло.

Ребята пошли в сарай за поленьями на катки.

По залитому солнцем двору бродил, пощипывая траву, огромный козел сторожихи. Великолепное серое животное, с чудесными рогами и длинной бородой.

— Иди-ка ты, Сидор, за дровами, а я тут посижу, подумаю.

Сидор рассердился наглости товарища.

— Иди лучше ты за дровами, а я сяду думать. Ишь ты, умный нашелся!

— А чего ты придумаешь?

— То же, что и ты.

— А ты знаешь, что я?

— А ты: знаешь, что я?

— Насчет козла я соображаю… Полезная скотина, если с умом за него взяться.

— А как?

— Да запрячь его и подложить катки. Пошел…

— Гм… Можно попробовать. А как мы его запряжем?

Из рваного мешка стали тут же, на дворе, сочинять хомут. Козел мирно щипал траву, не подозревая ожидавших его неприятностей. Он не протестовал, когда Сидор мерял ему веревкой окружность шеи.

Хомут, в виде парусиновой колбасы, вышел довольно удачно.

Походкой крадущегося тигра ребята подходили к козлу. Странное движение и непонятная штука в их руках возбудили подозрение животного. Козел затрусил к сараю. Ребята бросились его догонять. Увидев погоню и имея уже опыт в неприятных приключениях с заводскими мальчишками, козел пошел вскачь. Забежал в угол двора, за сарай. Ребята — за ним. Не видя спасенья от своих преследователей, козел с ловкостью, свойственной этим проворным животным, вскочил на перекладину забора и оттуда на крышу сарая.

Ребята не уступали ему в искусстве лазанья и в момент тоже оказались на крыше.

Голова козла опасно нагнулась к ногам, и Антон едва увернулся от удара сильных рогов.

Сидор начал успокаивать животное.

— Вася… Вася… Мишенька… Козленочек…

Лесть помогала плохо, и козел поворачивал рога поочередно в стороны своих противников. В конце концов Сидор сделал попытку надеть хомут, и козел не очень мешал, но нашлось непреодолимое препятствие в виде больших рогов. Они не учли, что надеть хомут через рога нельзя, и сделали его сплошным.

— Придется разрезать и смастерить супонь, — соображал Антон.

— А я знаешь, что думаю? Прямо за рога запрячь его. Тащи сюда веревку.

Антон смотался за веревкой. Сидор пока сторожил козла.

Сделали петлю и закинули ее на рога. Козел завертелся и устремился с крыши.

— Тпру! — завопил Сидор, держась за веревку. — Тпру, скотина безрогая!

Животное обиделось на клевету, помчалось еще скорей, веревка рванулась, а Сидор, камнем слетев с сарая, треснулся о землю так, что весь мир у него в глазах колесом завертелся. Веревку, конечно, выпустил. Освобожденный козел умчался, волоча за собой аркан. Антон в испуге подбежал к товарищу.

— Сидор, ты жив?

— Жив, кажется…

— Ушибся? Я говорил…

— Попробуй так треснуться, а потом говори… Ты чего скотину упустил? Беги, лови!

У Сидора еще кружилась голова, и дрожали колени, но он все-таки довольно твердо пошел к козлу.

Рогатый красавец тем временем так запутался в веревке, делая бесплодные попытки освободиться от нее, что поймать его не представляло ни малейших затруднений.

Сидор начал было распутывать веревку, но Антон остановил его.

— Погоди! Давай лучше свяжем ему ноги и подтащим к телеге, а когда запряжем, можно будет распутать.

Пока ему связывали ноги, козел сердито смотрел на своих врагов и раздраженно дребезжал:

— Бе-бе-бе!

Не легко было волочить тяжелое животное. Антон тянул за рога, а Сидор подпихивал.

Приволокли.

Сидор начал было привязывать скамейку к козлиным рогам, но Антон опять остановил его.

— Погоди. Так он будет бросаться в стороны… Надо сделать дышло…

— Оглобли, а не дышло. В дышло пару запрягают… а у нас один козел…

— Нет, дышло… Это ведь не лошадь. Мы ему; конец дышла между рогами запихаем… Давай древко от знамени.

— Правильно. Только древко он разломает… Здоровый, черт. Беги скорей за доской. Айда! А я пока катки подложу.

Доску прочно привязали к скамейкам. Подвели катки, распутали козлу передние ноги и, подняв ему голову, накрепко засунули конец доски между рогами.

Козел смотрел уже не сердито, а жалобно, и тихо скулил:

— Бе-бе…

Сидор, его утешал:

— Ничего, Васенька… Поработаешь, Мишенька, а потом мы тебя молочком покормим…

Наконец все готово. Развязали задние ноги. Сидор встал с палкой около козла, а Антон поддерживал воз.

Ребята не видели, как в открытых воротах остановились два человека. Директор завода Матросов и секретарь ячейки Иванов.

На лицах обоих удивление быстро сменилось смехом.

— Ну, ребята… — заметил Иванов. — Козла запрягли.

— Самим, должно быть, лень было или сил не хватило. Хорошие мальчишки… Озорничают, правда, да как-то с толком у них это выходит. Вон я им наказанье за прошлую шалость придумал, а они наказанье в развлеченье переделали…

— А дело до конца доводят?

— Почти всегда доводят.

Никогда еще на заводе не видели у грозного директора такого ласкового лица, как сейчас.

Матросов отошел от ворот.

А козел, освободившись от пут и чувствуя неприятную помеху между рогами, сделал попытку освободиться от нее. Замотал головой так, что даже скамейки заскрипели. Сидор, бешено заорал:

— Но… скотина безрогая! Но…

И хлопнул рогатого коня палкой.

Обозленный козел рванулся вперед.

Загрохотали катки, затрещали скамейки, и воз стремительно покатился, запнулся за порог, задел за косяк, отломал ножку у неудачно привязанного стула и выехал на улицу. Антон только успевал подсовывать да подправлять катки.

На дворе козла еще не сразу отпустили. Метаясь из стороны в сторону, дергаясь и вырываясь, сильное животное все-таки вытянуло воз на середину двора и здесь крутым поворотом опрокинуло все сооружение.

Дышло выскочило из увязи. Козел умчался, волоча за собой крепко задвинутую и привязанную к рогам доску.

Ребята, предоставив козла его участи, весело распаковывали воз.

*

Солнце уже высоко стояло над двором. За крышами строений виднелись верхушки заводских труб и вершины лесистых холмов.

Здание клуба (раньше, до революции, в этом доме жил управитель завода) раскрыло все окна и глотало струи теплого ветра.

Широкий, поросший затоптанной травой двор покрыт клубным инвентарем.

Сидор и Антон энергично работают и перебраниваются с Колесниковым. Он вышел проверить поведение ребят.

— Тише вы хлопайте знамена, а то порвете. Ироды!

— Молчи лучше… Не то заткнем тебе глотку плакатами. Запустил в них пыль, а вытряхать нам за тебя приходится.

Колесников заметил козла, прыгающего с доской.

— Это что вы с козлом сделали? Вынуть в два счета доску! Клопы не давленные!

— Ишь буржуй! Стоит и лается… Козел честно поработал, он не в тебя… Если не боишься, вынимай сам доску, а нам некогда.

— Боитесь просто…

— А что ты думаешь? Он мне уж сорок косточек сломал… Пусть теперь тебе поломает.

Колесников, не добившись послушанья от ребят, пошел сам выручать козла. Животное, опасаясь повой наглости, не давалось и в конце концов выбежало на улицу. Колесников — за ним.

А Сидор и Антон, притащив несколько ведер воды, готовились к мытью столов.

Долгое выбиванье пыли из материй погасило в них готовность работать попросту. Шлепанье по столам мокрой тряпкой само по себе казалось унизительным.

Сидор печально вздохнул и сел на скамейку. Антон лениво болтал руками в ведре с водой…

— Ну, что?

Сидор покачал головой.

— Да вот думаю, как бы пристроиться… Не по-бабьи же мыть? Мы не девочки.

— Да… Матросов, по-настоящему говоря, не имел права давать нам девчонскую работу…

— А твой батька говорил, что это все равно… Что делать может мужчина, то и женщина…

— Сам он все-таки хоть посуду и моет другой раз, зато никогда не шьет…

Немного помолчали. Антон посмотрел на столы.

— И грязные же! Их и не отмоешь тряпкой, надо поскоблить, кирпичом потереть…

Сидор встрепенулся.

— Знаешь, что мы сделаем?

— Ну?

— Вытягивай портрет товарища Ленина из рамы…

— А зачем?

— Мы в раму кирпичи уложим и будем по столам водить…

— Ну, что ты!.. Такого человека, как товарищ Ленин…

— Да ведь только раму от его портрета… Матросов же говорил на собрании, что не надо портреты в иконы производить… Помнишь? Ну вот! А портрет мы первым делом вытрем и уберем в безопасное место…

Портрет вытерли, соскоблили с него пятна и унесли в библиотеку.

— Вы чего, ребята? — встретил их Эстерман.

— Да вот принесли товарища Ленина, чтоб как-нибудь не повредить.

— Это вы правильно. И вообще все картины уберите…

Сидор осведомился.

— А что, товарищ Эстерман, если портрет Ленина испортится, что с ним тогда надо делать?

— Да заменить его новым. А что?

— Да ничего, я просто спросил…

— Колесникова не видели? — остановил он уходивших ребят.

— Видели. За козлом бегает.

— Что? Какой козел? Где бегает?

— Обыкновенный, рогатый. По улице бегает.

*

Хорошо, что обеденный перерыв на заводе еще не начался и на улице было сравнительно пусто, а то бы Колесников собрал большую толпу.

Охваченный охотничьим азартом, юноша бегал вокруг козла, увертываясь от удара доски и пытаясь поймать ее конец. Когда ему удавалось, козел резким движением вырывал доску из рук Колесникова, оставляя в них занозы, сбивал с ног и убегал.

В конце концов руки Колесникова покрылись кровью, сам он разозлился и начал прыгать вокруг козла с диким остервенением.

Старый Гордеич, подрывник с каменного карьера, вышел из дому, посмотрел и проникся сочувствием к Колесникову.

— Давай я тебе помогу… И кто это так напакостил? Наверно Сидор Кедров… Кому больше…

Старик встал против козла, стараясь поймать его за рога, а Колесников схватил доску.

Козел рванулся. Рука Гордеича запуталась в веревке, которой доска была привязана к рогам. Старик упал, а Колесников опять выпустил от толчка доску. Козел пошел, волоча Гордеича по земле. Тот ругался.

— Стой! Ярыга окаянный! Стой, говорю тебе! Ну, рога обломаю!

Животное, стесненное тяжелым телом Гордеича, не могло развить нужной скорости, и Колесников тоже схватил его за рога.

Мученьям козла пришел конец. Вдвоем они быстро распутали веревку и выдернули доску.

Козел помчался домой, как стрела. Колесников отдувался, поглядывая на окровавленные руки, а Гордеич качал головой, приговаривая:

— Ишь! Развеселилась скотинка!.. Легко ли… Ярыга этот Сидор. А ты, парень, иди ко мне, вымой руки, да я тебе занозы вытащу.

*

Работа действительно пошла быстро, а главное — интересно. В раму уложили кирпичи, полили стол водой, начали двигать раму взад и вперед. Громыхали кирпичи, потрескивал стол, и весело покрикивали работники.

— А. ну, Антошка, тяни шибче!

— А ну, Сидор, подлей-ка воды!

— Смажь-ка мылом.

— Подсыпь песочку.

Мутная вода, смешанная с песком и кирпичной пылью, обливала им плечи и, стекая по облипшим штанам, ложилась по земле грязной лужей. Ребята, довольные работой, гоготали.

— Ой, здорово!

— Вот что значит на матросовские доклады ходить! Применили механизацию…

Если какое-нибудь чернильное пятно упорно не желало сходить, то оба забирались на стол, один садился на кирпичную терку в качестве пресса, а другой толкал его в спину.

От таких упражнений штаны на задах скоро прозрели огромными дырами.

В самый разгар работы мимо них ураганом промчался козел. Сидор посмотрел на него.

— Сняли доску… Поработал козлик… Надо будет потом его молоком напоить.

— Да… А ну, стаскивай терку. Чисто! Давай последний стол.

На последнем столе рама от портрета, неприспособленная для такой тяжелой работы, сломалась. Антон беспомощно вертел в руках остаток, а Сидор сокрушенно негодовал:

— Народ… На портрет товарища Ленина, а какие слабые рамы делают!..

Пришлось кончать работу.

Ополоснутые чистой водой столы сверкали белизной. Скамейки своей чистотой так и манили присесть на них.

Когда Эстерман вышел посмотреть на работу мальчиков, ему оставалось только развести руками.

— А теперь что надо делать? — спросили у него ребята.

Тот оглядел их внимательно.

— Прежде всего надо бы вам штаны зачинить… И как вы умудрились разделать их так здорово?

Сидор равнодушно осмотрел Антонов зад, Антон проделал тоже с Сидором.

— Да… — согласились ребята. — Поистерлись штаны маленько… Даже дырочки появились.

— Не дырочки, а, можно сказать, сплошная разруха. Вот вам программа действий, товарищи малолетние граждане: первое — зачинить штаны (можете надрать заплат из старого тряпья, а нитки и иголки у меня есть), второе — вымести пол, потому что скоро поломойки придут, третье — покрасить ножки столов и скамеек. Затем можете себя считать отбывшими «принудительные работы». Сидор тяжело вздохнул:

— Много уж очень будет… Мы не двужильные…

— Нечего скулить! Как приказано, так и делайте. Насильно, впрочем, держать вас не имею права. Хотите — уходите. Но только тогда уж ни мне, ни Матросову на глаза не показывайтесь! Ваше дело!

И, повернувшись, Эстерман ушел внутрь клуба.

Ребята понуро побрели по двору. На столы им было противно смотреть. Ни в чем неповинного козла они угостили камнем в бок.

— Вот так работа… чинить штаны! Никакой механизации не придумаешь…

— Да, тут уж чистое дело… И совсем по бабьей части.

— Стой, Сидор! Есть выход из положения.

—Какой?

— Подвязать под штаны кусок материи.

—Не годится… Съезжать будет.

Опять потухли. Еще один камень попал в незадачливого козла.

— Стой, Антон!

— Ну?

— Есть выход.

— Какой?

— Раздеться голыми… Дикарями сделаться…

Мысль была соблазнительна. Сидор даже начал стягивать рубашку, но Антон запротестовал.

— Штаны-то останутся непочиненными.

Положение было безнадежным. Приходилось смириться.

— Ну, Антон, беги за иголками, а я поищу лоскутов.

Когда Антон возвратился, то Сидор уже сидел с голыми ногами и внимательно разглядывал штаны. Около него лежали полосы черной каймы от старого траурного флага.

— Понимаешь, — встретил он товарища, — есть только красная да черная материя.

— А ну, примерь, которая лучше?

Сидор поднялся и приложил к заду черную материю. Антон посмотрел серьезно, а потом вдруг рассмеялся.

— Хорошо, можно сделать… Так двумя хвостами полосы и пришить.

— Хо-хо-хо! — загрохотал Сидор. — Будут знать, как насмехаться над нами!.. И рога себе приделаем. Садись скорей.

Шили торопливо, громадными стежками. Уже во время работы внесли разнообразие в проект Антона. Каждый пришивал себе разные хвосты: на одну дыру — черную, а на другую — красную полосу.

Потом оба плясали, размахивая хвостами, и орали песню про обезьяну:

Пошла мартышка в гости,
захватила хвостик.
           Да, да, да!

Пробегает мостиком
вместе с длинным хвостиком.
           Да, да, да!

Путь мартышки прост —
не мешает хвост.
           Да, да, да!

Быстро из лесища
тянется хвостище.
           Да, да, да!

Покончив бурную пляску, и торжественный гимн обезьяньему хвосту, оба приятеля подмели пол довольно быстро и самым обыкновенным образом.

Хвосты на это время обмотали вокруг талии в виде пояса.

*

Подходя после обеденного перерыва к клубу, Сидор хлопнул себя по лбу. Антон осведомился:

— Что?

— Молока-то для Васеньки забыли захватить.

— Козленочку-та? Мишке? Правда…

— Ну, ничего! Мы у сторожихи достанем.

Сторожиха наотрез отказалась отпустить молока для своего козла.

— Вот еще! Себе не хватает, а я буду скота поить.

— Вот вредная баба! — ругался Сидор. — Жадина!

— Ну, ладно, мы его хлебом покормим, — примирительно предложил Антон.

— Нельзя… Обещали, — надо выполнить. Мы у нее стянем.

Произошел военный совет, после которого Сидор отправился в канцелярию клуба.

— Ну, что тебе надо?

Колесников все еще сердился на ребят за шутку с козлом. Сидор не пожелал с ним разговаривать, а обратился к Эстерману:

— Дай-ка нам бумагу, чернила, перо и пятачок…

— Зачем вам это?

— Нам надо план нарисовать.

— Какой план?

— Чтоб ножки раскрашивать.

— Планы не чернилами, а карандашом чертят или тушью.

— Тушью мы не умеем, а карандашом сотрется.

— Ну, ладно, дам. А пятак зачем?

— Пятак по другому делу. Хлеба купить. Проголодались.

Снабженный всем необходимым, Сидор отправился вместе с Антоном за сарай. Притащили туда ящик. Разложили на нем письменные принадлежности и, оживленно шепчась, занялись, сочинением важной бумаги.

Долго писали. Переписывали начисто и снова переписывали. Затем Антон зажег щепку, а Сидор, держал над ней привязанный к обрезку проволоки пятак. Когда пятак достаточно закоптился, то Сидор поплевал на него для охлаждения. Наконец копченый пятак был прижат к бумаге под текстом. В последнюю минуту на Антона нашло сомнение.

— А может быть она неграмотная?

—Грамотная. Я видел, как она афиши насчет спектакля расклеивала.

Прежде чем передать документ по адресу, приятели еще раз посмотрели на дело рук своих.

 

Удостоверение сторожихе Власьевне в клубе.

По постановлению Главных народных Комиссаров, которые в Москве. В два счеты ты Власьевна обязана отпустить крынку молока непременно Сидору Кедрову и Антону Хваленых для козла, который работал трудовым потом и желает иметь свою награду. Если не дашь пролетарским детям для рабочего козла молока, то тебя накажет бог которого нет, а также забодают черти которых тоже не бывает и тебя мы Самые Главные Комиссары привезем в Москву где посадим в Шлиссельбурге.

Директор Матросов.

 

Власьевна просеивала муку для пирога. Когда Сидор подал ей сложенную вчетверо бумагу, смиренно опустив глаза в землю и скрестив на животе руки, она подозрительно поглядела на него. А Сидор в свою очередь бросил лукавый взгляд на торжествующего Антона.

Старуха, действительно, была довольно грамотна и, держа бумагу далеко от глаз, без особого труда разбирала крупный, хотя и неровный почерк Сидора.

По мере чтения лицо ее отражало самые разнообразные мысли.

У бумаги, по ее мнению, был самый законный вид. Но требование отпустить козлу молока было совершенно нелепо. Не могли же в Москве за полчаса узнать про козла и молоко?

Тем не менее в конце бумаги печать и подпись Матросова…

От директора ребята, конечно, могли получить бумагу за полчаса.

Старуха подозрительно смотрела на ребят. Те стояли совершенно невозмутимо.

Наконец Власьевна решилась.

— Вот что, шкодники. Я сейчас сбегаю к Матросову. А сторожку пока запру. Если он скажет, что правда, тогда хоть все молоко забирайте.

Сидор серьезно кивнул головой.

— Правильно, Власьевна, рассуждаешь… Айда! Антон, подождем.

Сторожиха заперла дверь на замок и побежала в контору завода.

Не успел ее платок скрыться за воротами, как ребята закатились смехом. Потом переглянулись. Принялись за фортку, нажали, и Сидор проник в квартиру.

А через полминуты он вылез обратно с кринкой молока.

*

Настали для козла и светлые минуты. Вначале Он смотрел на ребят недоверчиво, но почуяв запах молока, наклонил голову над лоханкой и стал деликатно тянуть вкусную жидкость, выхватывая накрошенные в молоко кусочки хлеба.

Ребята с наслаждением смотрели на животное и награждали его ласковыми прозвищами.

Покончив с уплатой долга козлу, они вычистили до блеска пятак и снесли его обратно Эстерману.

— Что ж, вы не купили хлеба?

— Нет, раздумали.

— План начертили?

— Да.

— А ну, покажите?

— Послали с Власьевной к Матросову.

— Что? Зачем?

— Пусть подпишет… Я видел, он на заводе завсегда чертежи подписывает.

Эстерман засмеялся.

— Зря старуху тревожили. Я бы и сам подписал. Ну; ладно! Покажите, как штаны?

Ребята стали пятиться от него.

— Что у вас там за хвосты болтаются?

— Это мы таким фасоном починяли.

— Ну-ну… Вот беззаконники-то!.. Брысь! Принимайтесь за окраску…

*

Это было легкое и веселое дело. Кисть и ведро — и води по ножке, а когда приятель зазевается, можно ему и по спине.

Скоро все ножки сверкали на солнце краснотой свежей краски, а спины рубашек у работников прилипали к телу и коробились под толстым слоем свежей краски.

Напоследок натерли себе лбы и щеки, вымазали дверь у Власьевны и остановились в раздумьи, что бы еще покрасить. Краски в ведре оставалось немного. Сидор в поисках подходящего предмета рассеянно водил глазами по двору. Антон смотрел в ворота.

— Чего-то Власьевна долго не возвращается?

Сидор, думая о другом, равнодушно ответил:

— Должно быть, Матросова дожидается…

И вдруг встрепенулся.

— Антон!

— Ну?

— Хо-хо! Покрасим Мишеньку за его трудовые заслуги!

*

Возле кабинета Матросова сегодня гибель народу.

Власьевне пришлось ждать очереди. Старуха была в большом смущении. Дорогой она немного пораздумала и начала подозревать, что мальчишки сами написали бумагу. С другой стороны документ казался ей слишком умным, да и печать…

«Во всяком, случае, — решила она, — спросить товарища Матросова не вредно».

Очередь двигалась бесконечно долго. Власьевна удивлялась — и чего это столько народу к директору лезет. В конце концов пришло и ее время.

— Что скажешь, Власьевна?

— Да вот… приходят, значит, мальчики и говорят…

— Какие мальчики?

— Да Сидор с Антоном… И говорят: «Дай молока для козла»…

— Какого козла?

— Да моего козла… Поить вздумали.

— Черт знает, Власьевна, какой ерундой ты меня от работы отрываешь! Что мне за дело до твоего козла и молока?

Старуха испугалась и затряслась, как студень.

— Да они мне бумагу, показали.

— Какую?

— Страшную… Что ты сам подписывал.

— Я?

— Вот эту…

Матросов прочитал «Удостоверение», и разразился хохотом.

— Ах, мошенники!.. Вот озорники!.. Сами бумагу написали.

Власьевна ободрилась.

— То-то я им и не поверила… Прости, товарищ Матросов… Я пойду…

Старуха вышла, а Матросов положил бумагу на свой стол. Потом его посетители не могли понять, почему директор вдруг среди серьезного разговора начинал смеяться.

*

Козлу сегодня решительно не везло, опять его заарканили, связали и начали мазать ему бока яркокрасной краской.

Густая масляная краска ложилась неровными липкими пятнами. Да и хватило ее только на спину и один бок, а брюхо и другой бок остались естественного цвета.

В процессе работы перевернули животное крашеным боком вниз и добавили поверх слоя краски еще порядочный слой грязи.

Когда окраска кончилась, Антон смущенно тянул липкие волосы на козлиной спине. Сидор тоже чувствовал неловкость.

— Плохо, Антошка, у нас получилось…

— Неважно…

— Надо смыть.

— Эта краска не смывается…

— Как же быть?

Антон запустил пальцы в чистую шерсть. Козел скулил.

— Бе-е, бе-е!..

— Сидор!

— Ну?

— Давай выстрежем его?

— Идея! Беги за ножницами.

Несчастный козел покорился своей горькой участи. Ножницы были тупые, шерсть густая, а руки неумелые.

Постепенно чистый бок освобождался от своего покрова.

Ребята увлеклись работой, достали еще пару ножниц и лязгали так, что у козла сердце замирало.

— Антон!

— Что, Сидор?

— По-настоящему Власьевна должна заплатить нам за работу. Она из шерсти чулки свяжет.

— Я думаю, скорей уши надерет….

— Ого! Мы тогда и ее подстрижем:

Антон бросил ножницы и решительно предложил:

— Знаешь, стриги меня. Батька собирался завтра вести в парикмахерскую, а я не люблю. Там всегда коротко подрезают.

Сидор охотно вскочил.

— Давай! Только сначала козла кончим.

— А зачем его кончать? Пусть лучше крашеный бок подсохнет, а то в краске ножницы вязнут.

От нетерпенья они забыли развязать козла, и тот теперь мог утешаться хотя бы тем, что один из его мучителей подвергся отчасти той же участи, что и он.

Антон ругался и строил гримасы.

— Тише ты, черт! Не умеешь, так не брался бы!

— Волосы у тебя дубовые! Ножницы не берут.

Вдруг Антон, сидевший лицом к воротам, испуганно зашипел:

— Матросов идет…

У Сидора выпали ножницы из рук.

— Развязывай козла.

Матросов зашел сначала в клуб и вышел оттуда вместе с Эстерманом, Колесниковым и отцом Антона, который заглянул навестить своего сына.

Эстерман говорил:

— Задание они выполнили на сто процентов и чего еще задержались, не знаю…

Матросов усмехнулся.

— Они найдут себе дело! Если не ошибаюсь, они что-то над козлом опять орудуют.

*

Взъерошенный Сидор, стриженый Антон, крашеный и общипанный козел… Все трое с хвостами… Блузы выкрашенные, штаны разорваны…

Но задание выполнили на 100%.

Что можно было сказать ребятам?

Мальчиков уже давно прогнали домой, а Матросов и компания все еще сидели в клубе, утешали Власьевну, смотрели на козла, читали «Удостоверение» и безудержно хохотали.

 

IV. Таинственный стенкор

Сидор крикнул:

— Ну-ну! Держи букву… Я по ней молотком стукну…

— Ах, батюшки, она была вверх ногами!..

— Где у тебя глаза были? Или неграмотный? Поступи в ликбез… Ну, держи крепче, чтоб не прыгала. Погоди… Та ли это еще буква? Большое С? Ну, то-то… Держи, — сейчас трахну молотком…

— О, чтоб тебя! Зачем по пальцам бьешь? Тоже писака…

Антон выл от боли и сосал палец. Сидор сконфуженно смотрел на молоток. А через несколько минут опять было слышно:

— Криво, товарищ, криво… Не годится так писать. Что это за Д, ежели оно на боку лежит? Давай сначала. Ну, бери С.

Тонкая железная пластинка жалобно звенела под стальным штампом. На конце штампа вырезаны буквы. Если штамп приставить к металлической пластинке, а по верхнему его концу стукнуть молотком, то на пластинке выдавится та буква, которая вырезана на штампе.

Таким способом делают разные надписи на машинах.

Ребята стянули набор стальных букв в слесарной мастерской завода. Они не собирались присваивать себе «казенного имущества». Они хотели поупражняться.

Дело шло довольно, криво. Даже не считая отшибленных пальцев или, вернее, считая их за пустяк, не стоящий внимания, — все равно приходится признать, что стальная грамота давалась им плохо. Вкривь и вкось ложились буквы на железную пластинку.

 

СИДОР КЕДРОВ   АНТОН ХВАЛЕНЫХ

 

— На что это похоже?

— Ни на что не похоже…

— Давай сначала… Выбьем две надписи и прибьем на дверях домов… Легко будет письмоносцу находить, если, например, письмо…

— А кто нам напишет?

— Ну… напишет кто-нибудь! Не в этом дело. Главное — надписи сделать.

Через некоторое время надписи были готовы. Однако ребята вошли во вкус работы и продолжали чеканить всякий вздор. В разгар работы Антон задумался.

— Ты что? — окликнул его Сидор. — Держи букву!

— Погоди, у меня идея…

— Где?

— Как где? В голове…

— Ну, выкладывай!

— А вот: выбить на листе статью для стенгазеты и потихоньку прибить, такую статью все, прочтут.

— А о чем мы будем писать?

— Надо подумать.

Думали. Советовались. Снова думали, а потом долго колотили молотком по собственным пальцам, иногда, впрочем, попадая и по стальным, буквам, так что к обеду была готова редкостная статья.

 

ПОРА ВЗЯТЬСЯ ЗА УМ

Вот не пускают младших в. завод. Это очень плохо. Меньше было бы беспорядка, если бы нас пускали. Мы все видим, а у вас бельма на глазу.

Новую изложницу 1 Перейти к сноске вывезли по ошибке на свалку лома вместе со старыми и который день ищут. Если бы не мы — век не найти.

А Рогожина надо выслать за границу к проклятым буржуям, потому что он любит маленьких обижать и угнетать; в нем душа — крупнобуржуазная.

А Оська Петров еще того хуже. Трус, подлиза, у него соломенные ножки, бульонная душа.

В душу мы никогда не верим, а говорим только так, для красноречия.

Да здравствует всемирная революция!

Красный пролетарий и
Юн молодой большевик

 

«Юн» — неоконченное слово. Сначала хотели для второй подписи взять «Юный революционер», да вышла маленькая осечка. Едва успели выбить две первые буквы, как Антон спросил:

— Кто же из нас «Красный пролетарий», а кто «Юный революционер»?

— Я «Красный пролетарий», а ты «Юный революционер».

— Это почему еще?

— Как почему? Ясно… Стоит на нас посмотреть, чтобы догадаться. Ты, вон, и буквы прямо ставить не можешь — все перекосил.

— А ты бить молотком не умеешь.

— А кто бил?

— Мне по пальцам…

— Какой же ты «Красный пролетарий», если боли боишься?

Антон обиделся. Отошел молча и стал потихоньку дуть на свои в кровь разбитые пальцы.

Помирились на том, что выбросили псевдоним «Юный революционер» как подозрительный. Революционер — это еще кто как понимает. Вон меньшевики, говорят, тоже себя революционерами считают. Вот «пролетарий» и «большевик» — слова четкие, надежные.

Сидор сложил было набор штампов в футляр, но Антон его остановил. После краткого обмена мнениями опять принялись выбивать буквы по железной пластинке.

 

Кубасов, пропала твоя головушка.

Привезут новую турбину, и будешь ты не за машиной глядеть, а собакам сено давать, а те не едят.

 

Наконец окончательно собрали буквы. Антон вызвался отнести их в мастерскую, а Сидор вынул из кармана тонкую бечевку и протянул ее от забора к стене склада, за которым они занимались «железной литературой», потом достал коробок от спичек и из него извлек огромного таракана.

Сидор давно уже обучал таракана ходить по канату. Антон не разделял этого увлечения, и всякий раз, когда Сидор вытаскивал своего ученика, он брезгливо морщился.

Сидор сносил терпеливо не только Антонову оппозицию, но и неудовольствие матери.

Собственно говоря, они и буквы, наколачивали именно здесь, за складом, только потому, что Сидор на опыте с тараканом убедился, насколько удобно это место для дела, требующего конспирации.

Сначала он думал заниматься дрессировкой дома, но Кедрова не позволила ему «всякую гадость в дом носить» и выгнала сына на улицу.

После долгих поисков нашел подходящее место. Теперь решил, не теряя зря времени, пока Антон бегает в мастерскую, дать еще один урок своему довольно-таки бестолковому канатоходцу.

Увлеченный делом, Сидор не заметил приближающихся шагов.

— Ты опять здесь?..

Рогожин! Сидор подскочил и чуть не выпустил своего зверя.

Рогожин!.. Но какой?.. Рогожин гладко выбритый, Рогожин причесанный, Рогожин чисто одетый, веселый и ласковый.

Сидор даже глаза протер.

А механик, узнав от смущенного Сидора, чем он занимается, засмеялся.

— Брось ерундить! Пойдем лучше со мной.

— Ку… куда?..

— На электрическую.

Рогожин, тот самый Рогожин, приветливо звал его на ту самую электрическую станцию, где они с Антоном недавно провода переключили и доставили механику столько хлопот…

— Турбину новую привезли, — радостно сообщил Рогожин.

Сидор подскочил.

— Ну?..

*

О новой турбине говорили много. Сначала насчет заказа.

Некоторые сомневались. даже, чтобы советский завод смог сделать машину, которые до революции всегда выписывали из-за границы.

На общем собрании рабочих сочиняли письмо к рабочим Ленинградского завода о том, чтобы они получше да поскорей сделали турбину. Потом нетерпеливо ждали и ловили сведения от директора.

— Отлили корпус…

— Пришла телеграмма, что вал уже готов…

— Главное дело, — говорил машинист Субота, — главное дело, чтоб лопатки прочно засадили.

— Какие такие лопатки?

И в ответ на непонимающие взгляды объяснил:

— Турбинная сущность в лопатках. Идет пар между неподвижными лопатками горячими струями, вылетает из них и в подвижные лопатки силою больших атмосфер ударяет. Начинают лопатки, кружиться, и барабан вертится, а барабан на ось, на стальной вал насажен. Как завертится вся система, так в минуту три тысячи оборотов дает, и тут начинает центробежная сила те самые лопатки вырывать, и ежели которая некрепко заделана, непременно вылетит. Хоть ты что, а она вылетит и попадет между другими лопатками и все их в одну секунду измелет без остатка. Турбинный салат получается.

Слова Суботы произвели большое впечатление.

Кто-то неуверенно уронил:

— Предупредить бы надо ленинградцев…

— Ну-у… Сами такие же рабочие, не хуже нас знают.

Много было еще разговоров. И все радовались. Не радовался только один человек.

*

Впрочем, Сидор не успел вспомнить этого человека, потому что они уже дошли до электрической.

Голубые стены, коричневый узорчатый пол и белые, как сахар, искристые щиты.

В электрической всегда порядок, чистота, ничего лишнего, а сегодня какие-то неуклюжие, ящики с развороченными боками, молотки отбивают шершавые доски, открывают ящичную утробу.

Сидор видит в темноте полураскупоренных ящиков блестящие стальные члены турбины.

Неизвестно почему, таинственным шепотом спрашивает:

— Это она и есть — турбина?

— Да, — громко отвечает Рогожин, — да!

И еще громче вдруг кричит:

— Почему не подстелили доски? Еще, чего доброго, погнете что-нибудь о каменный пол.

Сидор выпустил из рук железную пластинку, которую он рассеянно вертел. Легкий звон не привлек ничьего внимания, потому что Субота в это время спросил весело:

— Сидор, что это у тебя из кармана тараканье поползло? Ты бы ему хоть намордник надел, а то боязно.

Смущенный Сидор вспомнил про своего ученика, но было уже поздно. Таракан упал на ящик и, быстро перебирая лапками заполз, в его глубину.

Негромкий скрипучий голос того самого человека, который не любил новой турбины, голос машиниста старой машины — Кубасова — произнес:

— Ну, теперь пропала ваша диковинная машина!

И всем стало как-то неприятно от глупых его слов.

Когда приступили к сборке, машинист Кубасов горько улыбнулся.

— Сборка турбины идет во-всю! Осталось установить регулятор!

Кубасов посмотрел, ничего не сказал и отправился к своей машине.

А машина у него старая, построена чуть не полвека тому назад.

Громадные черные цилиндры с трудом выдавливают толстые, как оглобли, стальные штоки, штоки перекидывают колена маслянистого вала, а вал размашисто крутит обширный старинный электрический генератор.

Целую треть станции занимает машина Кубасова. Свет, разбитый вращающимися членами слоноподобной махины, мечется по полу, по стенам сумятицей теней и блеска.

А сил во всем сооружении пятьсот.

Новая турбина, как закрытый автомобиль, без колес, лежит в стороне тихо и скромно, размером меньше кубасовской машины раз этак в пять, а сил в ней полторы тысячи.

Кубасов ходит вокруг своей, смазывает ее, поглядывает на соперницу и скорбно бурчит:

— Да, кончился наш почет… Мало стало в нас толку… Молодым надо место уступить… А нас с тобой в запас.

Помолчал немного и еле слышно добавил:

— Надо что-нибудь придумать…

Подошел к новой машине — около никого не было, посмотрел в незакрытые недра. Никаких штоков, никаких валов, только лопаточки, как стриженые колосья, торчат бронзовой щетиной.

Кубасов оглянулся. Никого. Пошарил глазами. Пол чистый, нигде ничего. Подошел к опорожненным ящикам от частей турбины и на дне одного ящика увидел железную пластинку.

Не глядя на нее, не замечая, что на ней выбиты какие-то буквы, Кубасов взял пластинку, подошел к турбине и, еще раз оглянувшись, засунул железину глубоко между лопатками.

Подойдя снова к своей, тяжело дышавшей паровой одышкой, машине, прошептал:

— Посмотрим, как еще будет работать ваша хваленая новинка!

*

А в это время в кабинете директора, товарища Матросова, шел разговор как раз о нем.

Председатель завкома заметил:

— Огорчается он очень… Ведь тридцать лет он при своей машине.

Матросов пожал плечами.

— Что же делать?.. Придется ему потерпеть и привыкнуть к доменной воздуходувке. Разряда мы ему не снижаем, заработок, значит, у него тот же остается. Нельзя же оставаться при старой машине только потому, что Кубасов к ней привык.

— Я ведь ему все это говорил, — ответил предзавком.

— И что же?

— Ничего слушать не хочет. Нечего, — говорит, мне на старости лет очки втирать. Я сам, говорит, — все понимаю. Мне, — говорит, — только потому и цена есть, что я свою машину хорошо знаю. А новая машина, хоть она сложная, хоть простая, мне все одно, как рыбий след, — ни зги не вижу.

— Ну, — протянул Матросов, — тут уж ничего не поделаешь.

И обратился к Рогожину:

— Как сборка?

— Осталось только регулятор поставить да крышку накрыть. Через недельки полторы пустим.

*

Обстоятельства все не позволяли ребятам прицепить их статью к стенгазете.

Но сегодня им удалось незаметно проникнуть в завком, когда там никого не было.

Большая комната. Простые столы. Только у окон большущий и старый-престарый письменный стол. Левая тумба у, него была заперта, ключ от замка давно потерян, а когда предзавкома однажды вздумал отпереть замок отверткой, то от полусгнившей дверцы отлетела длинная щепка. Боясь вовсе сломать свой, еле живущий стол, предзавкома решил отказаться от левой тумбы и пользоваться для бумаг только правой да верхними ящиками.

Стол этот всегда привлекал внимание ребят прежде всего своей необъятной величиной, затем львиными головами, которые были вырезаны на дверцах.

— Этот стол, говорят, прежде у буржуйского директора был, — произнес Сидор.

— Да, — отозвался Антон, — в нем левый шкаф не открывается.

— А вдруг в нем клад?

— Ну, какой там клад?.. Клады свои он увез с собой, когда за границу бежал. Ну-с… давай статью прицеплять. Чем гвоздики-то будем заколачивать? Пепельницей?

— Пепельница — она чугунная. Можно. Только, я думаю, надо без шума обходиться. Давай веревочками привяжем.

Привязали.

Стенгазета в полстены. Передовая статья насчет труддисциплины — кто-то в заметке жалуется, что ему сверхурочные неправильно сосчитали. В другой заметке упрекают слесаря Кошта, что он срывает соцсоревнование. Рабкор «Красный клык» сердито бранит директора за неравномерные расценки. Отчеты ударных бригад и много еще статей о животрепещущих заводских делах.

А в самой середине крупными буквами сообщение Суботы о ходе сборки новой турбины.

Свою железную статью ребята привязали как раз над этим сообщением.

— А как мы узнаем, что будут про нашу статью говорить?

— Напишут, — ответил Антон.

— Напишут мало, да ждать долго. Вот если бы спрятаться да послушать.

— Куда тут спрячешься?

Сидор оглянулся.

— Как куда? А в стол…

— В какой?

— Да в письменный, в большой, в тот самый левый шкаф.

— В него же не влезть, он же не отпирается.

— Что значит — не отпирается? Тем лучше! Поднять верхнюю доску и влезть. Может она не приколочена.

Пробовали. Верно. Не приколочена. Антон. поднял, а Сидор влез.

— Ну, как?

— Свободно можно поместиться. Сидеть совсем просторно, да, подогнув ноги, можно и лежать. Дай-ка кипу старых газет, чтобы мягко было, и закрывай крышку.

— А я?

— А ты будешь узнавать, что в заводе и дома делается. Так мы с двух сторон получим сведения. Вечером, после занятий, проберись сюда, а сейчас уходи. Сторож скоро придет.

Антон закрыл стол и ушел.

*

Подъемный кран свесил над крышкой турбины свой тяжелый крючок. Двое рабочих накинули; на него толстый пеньковый канат, продетый в специальные петли, ввинченные в крышку.

— Поднимай! — крикнул Субота крановщику.

Загудел мотор, загремели шестерни, залязгала цепь.

Канаты натянулись, крышка дрогнула, качнулась и плавно поползла вверх. Вот она уже выше турбины.

Кран двинулся, и крышка повисла, чуть покачиваясь, над турбиной.

Висит. Все ждут.

— Опускать, что ли? — кричит крановщик, удивленный, неподвижностью нижних.

Рогожин и Субота переглянулись.

Рогожин — коренастый, широколицый, Субота — длинный, худой, нервный, гладко выбритый.

Совсем разные. Но лица сейчас у обоих одинаковые. Оба выражают тревогу. Вдруг что-нибудь да не так. Закроешь, а потом, когда пустят пар, заденет лопатка за лопатку, и поминай, как звали, турбину…

Рогожин и Субота переглянулись снова.

— Проверим еще раз.

Лампы в сетках на длинных шнурах просунули под крышку вместе с головами.

Смотрят. Щупают. Ищут.

С другого конца станции, там, где под ярким до едкости светом старая машина сверкает медлительной суетой стальных членов, тускло блестят под нависшими бровями два упрямых зрачка.

— Найдут или не найдут?..

А лампы под крышкой турбины медленно передвигаются над бронзой щетинистых рядов стройных лопаток.

Слышится голос Суботы:

— Как будто все чисто.

Отвечает Рогожин:

— И я ничего не обнаружил.

Там, где мерно дышит старая машина, два зрачка чуть заметно сверкнули.

Опять голоса:

— Там внизу трудно разглядеть.

— Попробуем щупом.

Гибкий, извилистый, стальной щуп лязгает между лопатками.

Что это?.. Неожиданное препятствие… Обе лампочки под крышкой турбины сблизились. Двое проверяют одно место.

— Что-то есть… — взволнованно говорит Субота.

— Отведи крышку, — командует Рогожин.

Кубасов прикрыл веками потухшие зрачки и принялся усиленно вытирать тряпкой свою машину.

Железная пластинка в руках Рогожина.

— Кто это мог сунуть? — недоумевает побледневший Субота.

Рогожин, читает кривые строки.

 

Кубасов, пропала твоя головушка.

Привезут новую турбину, и будешь ты не за машиной глядеть, а собакам сено давать, а те не едят.

 

— Что за история? Кубасов!.. Какие собаки?.. Какое сено?.. Ничего, не понимаю!

Рогожин невольно взглянул в сторону старой машины. Задумался, потом крикнул:

— Ставьте крышку на старое место!

Субота его остановил.

— Нет, товарищ Рогожин, лучше доделать до конца надо, все проверить и закрыть турбину, тогда будем спокойны, что больше ничего туда не сунут. А потом разберемся с этой чертовней.

Еще раз проглядели и прощупали каждую щель, каждый прозор. Провернули незакрытую турбину. Нигде не задевает. Все чисто.

Закрыли тяжелой полуторатонной крышкой.

*

В завкоме статья ребят наделала много шума. Все читали, все хохотали. Удивлялись их выдумке. Не понимали, где они взяли шрифт для своих строчек, но не ругали. Наоборот, за сведения об изложнице похвалили. Только по поводу строчек о Рогожине отзывались неодобрительно.

— Знаю, чья это работа, — заявил предзавкома. — Сидора с Антоном.

— За что они против Рогожина? — удивился кто-то.

— Они с ним давно воюют.

Сидор все слышал и старался чем-нибудь не выдать своего присутствия. Он радовался.

Но вот звонок телефона. Слышен голос предзавкома.

— Я, товарищ Матросов… Что?.. Пластинка в лопатках?.. Строчки?.. Карандашом?.. Выбиты!.. А что написано? Я знаю, кто… Нет, кто положил, не знаю, а кто выбил буквы, знаю… Сейчас иду к вам…

Сидор замер, чувствуя грозу и не понимая, в чем дело.

В кабинете директора все тоже озадачены.

— Дико получается, — говорил Матросов. — Сидор с Антоном — шалуны, но они никогда ничего не портили сознательно, а тут явная, намеренная порча. Кубасов по бессознательной злобе и неорганизованности своей способен, может быть, на такое дело, но зачем бы он стал совать железину на которой выбито его имя. Ни один дурак не станет так делать.

Опросили все смены машинистов и сторожей. Выяснилось, что Сидор был последний раз на электрической два месяца тому назад вместе с Рогожиным. Все помнили случай с тараканом.

Субота уверял, что пластинка могла быть засунута только в самые последние дни, после того, как были поставлены вал с барабаном. При спуске в турбину барабана все было чисто.

Отдан был приказ разыскать мальчиков.

Антона нашли скоро. Допрашивая, сразу сделали ошибку. Если бы его спросили спокойно, он бы объяснил, вероятно, что буквы выбили они, но что пластинку в турбину не опускали.

Но Рогожин закричал на него. Антон, не чувствуя за собой никакой важной вины, отрекся от всего: и от турбины, и от букв пластинки, и от букв, и от Сидора, и даже от самою себя.

Ничего он не знает, ничего не ведает. И даже, где сейчас Сидор, не имеет ни малейшего понятия.

*

В завкоме тем временем написали ответ на статью ребят и приклеили его в стенгазете.

Вечером, когда вое затихло, Антон, крадучись, влез в окно, послушал храп спящего сторожа, поднял крышку стола и выпустил товарища.

— Слушай, Сидор, что случилось-то!..

— Ну? — протянул Сидор, расправляя онемевшие члены.

Антон рассказал. Приятели сидели пришибленные. Потом Антон заявил:

— Тебе, Сидор, сейчас нельзя показываться. Тогда все узнает, что мы набили буквы, значит, мы и железину в лопатки сунули… Нас тогда, если не расстреляют, то обязательно в Соловки сошлют…

— Ну, — запротестовал Сидор, — советская власть зря не расстреливает.

— А как мы докажем?

— Нда… Положение задумчивое, — согласился Сидор.

— Думать-то, брат некогда. За мной во как следят… Мне уходить надо… А то хватятся. Ты, значит, сиди в столе. Здесь тебя не догадаются искать, а я по вечерам буду еду приносить. Вот тебе на первый раз… Покушай…

— Иди, — согласился Сидор, — а я здесь что-нибудь соображу.

Оставшись один, Сидор, прежде всего прочитал ответную статью.

 

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОРА ЗА УМ ВЗЯТЬСЯ

Не бегать по заводу, не совать нос, куда не следует, а заниматься учебой.

Кроме того, нехорошо оскорблять заслуженного человека «крупнобуржуазной душой».

Оська Петров тоже не такой плохой мальчик, и если у него силы меньше, чем у другого, то это не беда, и он в этом не виноват. Надо жить дружно. А за изложницы, спасибо.

Редакция

 

Сидор, покачал головой. Взял лист бумаги, но ничего не смог написать. История с турбиной его взволновала. Отбросив перо, он долго смотрел в окна. Потом улегся на столе и заснул.

Проснулся чуть свет. Сторож еще спал. Сразу вспомнив вчерашнее, Сидор взял лист бумаги и написал заметку:

 

КОРЯВЫЕ МОЗГИ

у вас, товарищи. Если мы будем бегать по заводу, то не сможем разные изложницы на свалках находить.

Нос мы суем в свои дела. Завод свой, и нос свой. Понимать надо.

Что касается железины в лопатках, то стыдно вам за такие мысли. Нам завод дороже всего, а новая турбина еще больше.

Рогожин сам, должно быть, засунул ее. И чтобы насолить, на нас сыплет. Потому что мы его обличаем, а обличители всегда страдают и живут в неудобном положении, поджавши ноги.

Красный пролетарий
и Молодой большевик

 

«Неудобное положение» и «поджавши ноги» относились к пребыванию Сидора в столе.

Прикрепив свою статью, мальчик с трудом приподнял доску стола, ушибаясь, кряхтя и охая, залез и опустил над собой доску.

*

В кабинете директора — Кубасов. На все вопросы пожимает плечами.

— Что я сумасшедший, что ли?

Больше от него ничего не добились. Отпустили.

Опять привели Антона. Привел его отец — Данило Иванович.

У Антона было тяжело на душе, но он держался твердо. Матросов, желая исправить ошибку, первого допроса, заговорил с ним ласково:

— Прежде всего, Антон, спасибо вам за вашу заметку в стенгазете. Изложница нам еще нужна.

Антон посмотрел вопросительно.

— Я не писал никакой стенгазеты…

— Ладно… Не писал, так не писал, а ты скажи, куда Сидор исчез.

Антон вскочил. Он был действительно возбужден. Насчет Сидора его мучили целый день.

— Да откуда же я знаю? — завопил он. — Что вы меня за волоски тянете? Ничего я не знаю и ничего сказать не могу. — И побежал к двери.

Отец хотел было его удержать, но Матросов махнул рукой.

— Пусть уходит. Я думаю, мальчики действительно не виновны. То есть буквы-то они именно выбили, по слогу видно, а в турбину железину сунул кто-то другой.

Вошла мать Сидора. Лицо было у нее расстроено.

— Нету… Не приходил… Не может же быть, чтоб он такой злодей был. Испугался и убежал. Погибнет где-нибудь с голода.

Кедрова заплакала.

С трудом ее успокоили, обещав, что милиция скоро разыщет сына.

— Что же делать? — спросил Хваленых, когда Кедрова ушла.

— Ничего не делать, — ответил Матросов, — забыть пока. Виновный найдется. Опасности нет никакой.

— А Сидор?

— Я думаю, что ему скоро надоест прятаться, и он сам объявится.

Затрещал телефон.

— Ну? — крикнул в трубку, Матросов. — Прочитайте статью… Так… Значит, набили пластинку действительно мальчики… Но как они пробрались в завком? Сейчас я приду, и обсудим.

В завкоме собрались, кроме директора и предзавкома, еще Рогожин, Хваленых, Субота и секретарь комсомольской ячейки Эстерман.

— Вот что я думаю, — предложил предзавкома: — напишем в ответной статье, что мы верим в невиновность мальчиков, а когда Сидор объявится, устроим всем троим очную ставку и, может быть, выясним все дело.

Сидор жадно слушал. Рогожин сердито буркнул:

— Нечего и выяснять. Они нашкодили. Дай волю, еще не то сделают — весь завод взорвут. Раз уж они динамит таскали… Удавить их мало за такие дела.

Директор махнул рукой, остальные не обратили внимания на слова Рогожина. Сидор не видал жеста Матросова и решил, что все с Рогожиным согласны. Ему стало жутко.

Когда все ушли, пришел Кубасов. Ему захотелось посмотреть, что пишут в стенгазете про всю историю. По своей привычке думать вслух, когда никого нет, он и тут пробурчал:

— Не на такого напали. Я еще не то бы сделал… Жаль, закрыли машину.

И, помолчав, добурчал:

— Песочек в регулятор — это будет не плохо… Да… И никто не заметит.

Потом Сидор слышал, как обсуждали статью.

Ночью он долго ждал прихода Антона, но тому не удалось вырваться. Тогда Сидор прокрался к сторожу, стянул у него кусок хлеба и, плотно закусив, улегся спать, а рано утром опять прочитал новости в стенгазете.

 

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Сидор Кедров напрасно скрывается. Его ни в чем не обвиняют. Он может безопасно явиться. Наоборот, его отсутствие вызывает подозрение.

Матросов

 

И еще статья по их делу:

 

РУКА ВРАГА

Мы не сомневаемся, что новую турбину хотели испортить не мальчики, не Антон с Сидором, а сознательный враг.

Кто бы он ни был, мы сумеем дать ему отпор. Руки строящих пролетариев крепко ударят по вражеской руке.

Вызов брошен. Надо быть зоркими, надо быть бдительными и осторожными — тогда никто нам не страшен.

Товарищи, будьте внимательны!

 

Наконец ответ на вчерашнюю Сидорову заметку:

 

СИДОР КЕДРОВ

Мы не знаем, как ты сумел приклеить новую статью. Ты, ловкий парень; признаем, что тебя обидели зря несправедливым подозреньем, но и ты тоже зря и тоже несправедливо обижаешь Рогожина.

Редакция

 

Под этой заметкой Сидор прикрепил новую свою.

Сторож еще спал, когда у дверей завкома собралась знакомая группа: Матросов, предзавкома, Рогожин, Эстерман и Субота.

Они не сговаривались, но каждый хотел посмотреть, нет ли новой статьи таинственного стенкора.

И все увидели эту статью. Она красовалась на видном месте:

 

СЛЕПЫЕ ГЛАЗА

Головы у вас совсем глупые. Знаю, что вы хотите меня выманить, хоть я и не в подпольи, а в надпольи. Не на дурака напали. Никому не хочется давиться. Пусть Рогожин сам давится или на своем языке повесится. Мне все равно.

А вот зоркие-то как раз мы. Видим, как Кубасов песок сыплет. Смотрите в регуляторе. Нипочем не вылезу.

Красный пролетарий
и Молодой большевик

 

Крик удивления вышел очень громкий. Рогожин и Субота убежали на электрическую станцию смотреть регулятор. Остальные перекидывались отрывистыми фразами.

— Прямо необъяснимо, — говорил Матросов. — Ведь два милиционера дежурили около завкома.

Остальные понимали не больше директора. Все напряженно ждали звонка телефона, и когда он раздался, в комнате наступила полная тишина.

— Ну-ну… Ну?.. Обнаружили песок? Кубасова арестовали?.. Да-да… Что?.. Сознался… Наконец-то…

Матросов уронил трубку. Все замерли. Первый нарушил молчание Эстерман.

— Бегу за Антоном! — крикнул он и убежал.

Привели. Думая, что его берут на испуг, мальчик ничему не верил и не отвечал ни слова. Когда Рогожин открыл рот, Матросов, боясь, что он опять напугает Антона, сделал ему знак молчать и заговорил сам:

— Слушай, Антон… Все выяснилось с турбиной, но мы не понимаем, как попадали сюда эти заметки, где Сидор, и как вы узнали, что Кубасов насыпал в регулятор песок? Чего ты боишься?!.

— А чего вы к нему пристали? — раздался неизвестно откуда глухой голос.

Все привскочили. Антон повеселел. Голос не унимался.

— Какой там черт сидит на столе? Стульев ему мало, что ли?

Эстерман соскочил со стола, а Антон стал поднимать доску. Все бросились ему помогать.

Последнее слово осталось за Сидором.

— Эх, вы!.. — заявил он. — Что бы вы делали, если бы не мы?!

*

Через месяц Антон и Сидор присутствовали при пуске новой турбины.

Субота повернул регулятор, и… ровный гул наполнил помещение. Под чугунной крышкой стремительно неслись лопаты турбины, вертели стальной вал, вал передавал скорость электрической машине, и все вместе рассылали по проводам завода полторы тысячи новых лошадиных сил.

 

V. Враги до гроба

Последнее время отношения между закадычными приятелями испортились.

Вот уже целую неделю, как они спорят и ссорятся. Сидор объясняет это дурным характером Антона, а у последнего два объяснения: во-первых, Сидор уж очень задается, а во-вторых, Данило Иванович Хваленых — отец Антона — прочитал какую-то книжку насчет развития воли и решил, что Сидор подавляет волю его сына. Антону были даны соответствующие разъяснения, и… под многолетнюю дружбу, мальчиков была подведена первая мина.

Дело дошло до того, что Антон потребовал у товарища обратно свою галку.

Галка действительно принадлежала Антону. Во всяком случае он ее подшиб метким ударом камня. Содержалась она у Сидора потому, что в доме Хваленых была кошка. Кошка имела на галку свои виды.

Мальчики хотели вылечить птицу и обучить ее разным штукам и фокусам. Антон втайне даже лелеял план выучить галку говорить. Чем она хуже попугая?

Кошка хотела галку попросту слопать.

Сидору пришлось преодолеть сильное сопротивление матери.

— Галка — поганая птица, — объявила Прасковья Карповна.

— Ворона поганая, галка нет, — отвечал Сидор.

— Она гадить будет, — шумела Кедрова.

— Ну, много ли? — защищал сын свою пленницу.

Спорили долго. В конце концов Сидор пригрозил съесть галку. Почему-то эта угроза подействовала очень сильно. Прасковья Карповна живо представила себе, как ее Сидор терзает зубами живую галку, и вздрогнула от отвращения.

И вдруг после такой борьбы Антон требует птицу обратно! Ответ был категорический.

Антон надулся к крикнул, уходя:

— Ты у меня это вспомнишь!

— Сам пожалеешь! — послал ему Сидор вдогонку и пошел в дом кормить птицу крошеным хлебом.

Галка привыкла уже к человеческим рукам и, спокойна поглядывая блестящими черными глазами, сильно ударяла клювом в Сидорову ладонь, а он гладил ее другой рукой по головке и приговаривал:

— Хорошая галка… Породистая.

Кошка Хваленых смотрела на них с забора через открытое окно и ждала своей очереди.

Сидор закрыл окно перед уходом, и кошка, разочарованно махнув хвостом, соскочила с забора.

Вечером Прасковья Карповна открыла окно, чтоб проветрить комнату, а сама вышла на крыльцо.

Что тут долго рассказывать… Сидор, подходя к дому, задержался на минуту с матерью и вдруг услышал страшный шум. Бросился в комнату и успел отнять у кошки пернатый, еще теплый труп.

За свою одиннадцатилетнюю жизнь Сидор погубил не мало ворон и галок, но погибель этой так расстроила его, что он чуть не заплакал и даже не упрекнул мать.

Да кроме того, он был уверен, что это Антон впустил в их дом свою кошку.

— Мама, — дрогнувшим голосом попросил он, — дай мне во что завернуть птичку…

Кедрова, тронутая убитым видом сына, дала ему, чистую тряпку.

Сидор, завернул труп, перевязал его бечевкой и понес на двор хоронить. По дороге передумал и, подкравшись к открытому окну Антонова дома, тихонько положил свой пакет на подоконник. Так же тихо отошел и, придя домой, с горя лег спать раньше обыкновенного.

Белый пакетик весь вечер пролежал у Хваленых на подоконнике. Никто его не трогал, потому что все думали, что это Антонова вещь, а он полагал, что это отцовское. Все отгоняли от окна кошку, которая проявила необыкновенное тяготение к пакету. Наконец Данило Иванович спросил:

— Что это у тебя такое, Антон?

— Это не мое. Я думал твое.

Все домашние отказались от связки.

— Чудеса! — проговорил Хваленых. — Лежит, в доме вещь, а чья — неизвестно. А ну, посмотрим.

Все домашние с любопытством склонились над пакетом, а кошка вскочила на шкаф и, выгнув спину, мяукала, поглядывая вниз.

*

Сидор встал рано. Обыкновенно в воскресенье он лежал долго, потому что мать в этот день не ходила на завод. Приятно было лежать и смотреть, как она печет лепешки из белой муки.

Сегодня ему не лежалось. Он вспомнил о бедной галке и злобно думал об Антоне и о мести товарищу. Прасковья Карповна все старалась как-нибудь развлечь сына, но тот отвечал кратко и ел молча.

— На собрание надо бы итти, — задумчиво произнесла Кедрова, — а в доме дела много…

— Давай я за тебя пойду, — предложил Сидор.

— И то… Сходи. Потом расскажешь, про что говорить будут.

Сидор, быстро закончил завтрак и вышел на улицу. Не успел он отойти и двух шагов, как в спину ему ударил ком земли. Сидор успел заметить Антона, который после террористического акта быстро спрятался за домом. Сидор нахмурился, постоял несколько секунд и, махнув рукой, пошел к клубу.

Антон в отдалении следовал за ним, обдумывал планы мести вероломному товарищу, погубившему его галку.

Увидев, что Сидор пошел в клуб на собрание, он обрадовался. Там можно будет найти случай помянуть птицу так, чтоб Сидор долго помнил.

В клубе было много народа. Общее собрание сегодня слушало доклад директора завода Матросова.

Директор отчитывался перед рабочими и рассказывал, почему он делал то или другое, что мешало в работе и как он думает исправить разные недостатки.

Рабочие задавали ему вопросы и в ответных речах кое за что и поругивали своего директора, да иногда так здорово, что Матросов скреб пятерней в затылке.

Крепче всех насел на него отец Антона за то, что директор не позаботился во-время приобрести хорошей инструментальной стали, и рабочим приходилось работать плохим инструментом, а это много тяжелей и дольше.

После всех речей опять выступил директор и сознался, что со сталью он действительно прошлепал.

Во время речей Антон все пытался протискаться поближе к Сидору, но его не пускали. В конце концов он плюнул в сторону товарища и ушел из клуба. А собрание, покончив с докладом Матросова, перешло к другому вопросу.

Слово взял клубный работник Эстерман.

— Вот, товарищи, какое есть у меня предложение… Через неделю будет седьмая годовщина освобождения нашего завода от белых. Все мы хорошо помним, как устраивали восстание против генерала и как держались, пока не подоспела Красная армия. Все мы вспомним в этот день товарища Сибирякову. Она организовала восстание, сражалась в первых рядах и была убита в последнюю ночь перед освобождением нашего завода. Ее именем и называется теперь завод. Я полагаю, что было бы правильно отлить ей памятник. Товарищ Колесников уже вылепил модель.

При этих словах четверо рабочих внесли на доске большой глиняный бюст.

— Вот посмотрите, — продолжал Эстерман, — если вам эта модель нравится, то и отольем по ней памятник из чугуна и поставим его в клубе.

Сидор: вместе с рабочими придвинулся ближе к памятнику. Во время восстания Сидору было всего четыре года, и он не помнил Сибирякову, но много слышал рассказов про нее. Почему-то думал, что она должна быть молодой и походить на мужчину. Между тем с эстрады на Сидора смотрело темное глиняное лицо пожилой женщины. Сидор подумал, что в ней нет ничего необыкновенного — похожа на его, Сидора, мать. Уж не ошибся ли Колесников?

Но кругом раздавались восклицания, доказывавшие, что Колесников не ошибся.

— Как живая…

— Знатный памятник будет…

— Только что не говорит…

Долго шел осмотр модели. Наконец Эстерман опять заговорил:

— Я думаю, товарищи, что отливку надо поручить Поленову или Глухарю. Они у нас лучшие литейщики, а тут требуется классная работа.

— Правильно, — раздались голоса.

— Не поспеть будет, — заявил Поленов, — всего неделя осталась. Поздно вспомнили.

— А что Глухарь скажет? — закричало собрание.

Глухарь — низкий, плечистый. Голова круглая, нос картошкой, а борода как пакля. Вышел, посмотрел внимательно на модель, потеребил бороду и прогудел:

— Да что говорить… Времени мало… Надо высушить, форму сделать, отлить, остудить, подчеканить… Ну, а как надо, так надо… Сделаем.

Поленов покачал половой и опять изрек:

— Не поспеть.

— Ну и не поспевай! — зашумело собрание. — Без тебя сделаем. Молодец Глухарь, что без боя не сдаешься… Действуй!

Когда расходились, Матросов увидел Сидора.

— Ты что ж сегодня один Сидор? А где Антон?

— Не знаю.

Сидор ответил резко.

— Что ж так? — продолжал Матросов. — То дружили — водой не разольешь, а то и знать не знаешь?

— Дружили, да кончили. Он предатель! Да и не дружили мы с ним, а просто он за мной всюду таскался… Мы с ним теперь… враги до гроба!

*

Прошло несколько дней. Сидор ходил мрачный. Он так привык проводить время с Антоном, что просто не мог придумать, что бы это такое делать одному. Гулять в одиночку скучно. С другими мальчиками неприятно, потому что они все время спрашивают про Антона. С горя Сидор решил научиться литейному делу. Он уже давно подговаривался к Глухарю, чтоб тот позволил ему посмотреть, как отливки делают. Глухарь без разрешения директора не соглашался. А Матросов не позволял. Приходилось ограничиваться прогулками вокруг литейной, и то, пока кто-нибудь не прогонит.

Приняв окончательное решение, Сидор вечером отправился к Глухарю. Тот жил на самом краю поселка, в маленьком домике. Семья у Глухаря была большая, и все дети мал-мала меньше.

Сидора оглушил гам плачущих и дерущихся ребятишек. Глухарь поднялся из темного угла навстречу Сидору.

— Кого случай послал?

— Это я, товарищ Глухарь…

— А, Сидор Кедров… С чем пожаловал?

Сидор вдруг смутился.

— Да я так…

— Ну, садись, коли так. Гостем будешь.

В полутьме — на улице уже сильно стемнело, но огня еще не было вследствие какой-то порчи на заводской станции — Сидор пристально разглядывал жилище Глухаря и удивлялся: зарабатывает не мало — он хороший литейщик, а живет так бедно!

И скоро нашел отгадку: при такой семье никаких заработков не хватит.

А Глухарь искоса добродушно посмеивался над Сидором. Он догадался, зачем пришел мальчик. Но решил подождать, пока Сидор заговорит сам.

Так они молча сидели некоторое время.

Один из младших детей подошел к Сидору и, потянув за рукав, спросил:

— Ты чузой?

— Да, — ответил Сидор.

— Ты затем присол?

— В гости…

— Тогда дай контету.

Сидору стало неловко. Ему показалось, что без конфет действительно не надо было приходить. А Глухарь засмеялся и выручил гостя:

— Иди, иди, Леша, играй, я потом дам тебе конфетку.

И, обращаясь к Сидору, спросил:

— Ну, как дела? Все еще к литейному делу тянет?

— Да. Затем я и пришел. Поговорить чтоб.

— Так нельзя ж тебе. Я бы с удовольствием взял тебя в ученики, но до шестнадцати лет по закону не полагается…

— Дурацкий закон, — решил Сидор.

Глухарь засмеялся.

— Так уж сразу и дурацкий?

— Разумеется. Иной и двадцать лет глуп, как пробка, ничему его не научишь, а другой и в десять все поймет. Мне, — не без гордости , добавил он, — через шесть месяцев двенадцать лет будет.

— А, все-таки, — перебил Глухарь, — закон издан правильный. Слушай-ка, что я тебе расскажу: ты видел остатки водяного колеса возле нашего завода?

— Видал, а к чему оно — не пойму.

— Слушай и понимай. Оно как мельничное. Воду, на него спускали, колесо и вертелось. Ну, небось, заметил, что ось у него с одной стороны длинным концом выпущена? А на конце чугунный барабан с зубцами… Так вот когда колеса вертелось, то и барабан вместе с ним, а зубьями ударял по концу огромного бревна с чугунным наконечником. На другом конце этого бревна была насажена каменная баба.

— Это что на боку, лежит?

— Да… теперь она на боку лежит, а когда-то она поднималась и бухала. Как нажмет зубом на один конец бревна, так другой и поднимается, а с ним баба. Соскочит с зуба да как ухнет вниз… а в это время под нее раскаленное железо и подсовывали… Так и ковали. Это называется «хвостовой молот».

— А, поди, тяжелая работа была?

— Адовая, товарищ дорогой… Теперешние молота ударяют, как хочешь, то сильно, то слаба, и только когда поковка плотно уложена на наковальню. А эта баба без-удержу колотила как угорелая, а весом в тонну. Если неудачно подложишь металл, то поковка рванется, как безумная… А машин подъемных тогда не было. Ручными кранами со всем управлялись… Ну и увечило же людей!

Глухарь задумался, вспоминая.

— Ну, а при чем здесь закон?

— А вот при чем… Когда я поступил учеником в литейную, старший брат мой у молота этого работал. И было мне тогда двенадцать, а ему тринадцать лет… Вот, значит, раз ковали они железный вал… Тонны этак на две поковочка. Ручным краном ее засунули в печь, раскалили, как полагается, до светлокрасного цвета, вынули из печи и начали поворачивать под молот… И вот, поди ж ты, зазевался машинист и пустил воду на колесо раньше, чем они поковку уложили как следует. Правду сказать, мастер все торопил. Зверь был человек, все перед хозяином выслуживался… Пустил это он воду… Молот как трахнет…

Сидор слушал, затаив дыхание. Глухарь примолк на секунду, а потом опять заговорил, не глядя на Сидора:

— Да… Когда молот ударил, вал дернулся… Взрослые рабочие, как тяжелые, только на землю попадали… Поушибались здорово… А брат мой мальчонка был вроде тебя — крепкий да легкий… Его подбросило на воздух от первого рывка, и упал он на горячий конец вала. Только вал-то уже на земле лежал — сбросило его с наковальни.

Глухарь опять примолк.

— Говори, товарищ Глухарь.

— Что уж тут говорить… Пережегся весь братишка, а внутри его от толчка что-то испортилось. Почти полгода болел после того… и помер.

В это время вспыхнул свет, и показался он таким ярким, что все невольно зажмурили глаза.

— Так что, — закончил Глухарь, — закон-то создан советской властью справедливый… А ты уж погоди несколько годиков. Придет время.

Сидор уходил разочарованный и шел домой понурый. На улице встретил Антона. Оба сделали вид, что не заметили друг друга.

А Глухарь после ухода молодого гостя все еще сидел, ничего не делая, и вспоминал годы своего ученичества. Когда дверь снова заскрипела и вошел Антон, он даже не сразу сообразил, кто это, а новый гость начал прямо:

— Товарищ Глухарь, я пришел к вам в ученики проситься… Хочу по литейной работе…

*

Товарищи справлялись у Глухаря, как идет дело с отливкой памятника. Он отвечал, что двигается помаленьку. И голос при этом у Глухаря был такой, словно он о прошлогоднем снеге говорит, а не об экстренной работе.

Поленов каждый раз хитро щурился. День годовщины между тем приближался. Форма была уже готова и стояла в литейной мастерской, недалеко от вагранки. Завод не имел специально чугуно-литейного производства. Из доменных печей чугун прямо шел на переделку в сталь. Делали чугунные отливки только для своих внутризаводских нужд и для этого имели небольшую чугуно-плавильную печь — вагранку.

Матросов встретил Глухаря на заводском дворе.

— Смотри, герой-литейщик, не подкачай.

Глухарь, не глядя, произнес:

— Ладно!

Поленов в день отливки хлопнул соперника по плечу.

— Ну, что ж… Коли изготовился к сроку, значит твоя взяла… А зачем вторую форму приготовил?

— Чтоб сразу две отливать. Которая лучше выйдет.

— То-то, ты хитрый… Этак дешево у тебя продукция обойдется…

Да и еще кое-кто из насмешливых ребят поддразнивали.

— Не надеешься, значит, на себя? Стареешь, видно, Глухарь…

И напало на литейщика сомнение. Уж не стал ли он и впрямь слишком осторожен от старости? И хотя знал он, что художественное литье — дело особенное, и чугун особого сорта нужен, чтоб всякий прыщик точно, как на модели, вышел, а все от насмешек становилось ему, не по себе.

*

— Что ты все под ногами вертишься? — заворчала мать Антона. — Без Сидора, видно, и места себе на земле не находишь? Скорей бы школа открылась, конца нет этим каникулам.

Антон ушел на двор. На душе у него было скверно. Слова матери напомнили ему замечание отца о том, что он, Антон, исполняет обязанности Сидорова хвоста.

«Докажу ж я им, — сердито думал он, — и без вашего Сидора сумею кое-что сделать. Все равно я всякие штуки больше придумывал, а не Сидор».

И всяких штук пришло ему в голову достаточно, а как приступить к делу, он не знал.

Можно, например, сделать плот с парусом и кататься на пруду. Но где достать бревна, он никак не мог сообразить… Или поймать ежа и сунуть его Гордеичу в сапог. Давно уже собирается, а как проникнуть к подозрительному Гордеичу?

Обычно Антон намечал цель. Сидор разрабатывал подробный план, а потом они совместно приводили его в исполнение.

Сидор пока развлекался тоже неудачно. Все какими-то мелочами. Пробовал запрудить ручей, но бросил, так как не мог придумать, зачем это может пригодиться.

Наловил в пруду каких-то мелких рыбок и изжарил на костре, а потом выбросил, потому что был сыт, а рыбки все сгорели, да и есть их вместе с кишками было противно.

Пока ребята шатались неприкаянные, Глухарь залил одну из форм сверкающим расплавленным чугуном.

Когда Поленову сказали про это, он посмотрел на ящик с формовочной землей, потом на собственный левый сапог, а после этого, точно вспомнив что-то, чуть- чуть вздохнул облегченно и спросил:

— Две формы залил?

— Одну.

Поленов уставился глазами на свой правый сапог, и очень сердито выдавил:

— Молодец!

Разговор не клеился.

Поленов, что-то проворчав, отошел в сторону.

*

Под вечер, когда уже сильно стемнело, Глухарь возвращался домой. И было в старом литейщике что-то особенное, чего Антон до сих пор в нем никогда не замечал. Глухарь был сердит. Все знали, что он силен страшно. Несмотря на пожилые годы, Глухарь был сильнее всех на заводе. Только по характеру был таков, что, как говорится, и мухи не обидит.

Сегодня у него был вид рассерженного медведя. Камень попался ему на дороге, и от удара толстой и короткой ноги камень этот пролетел мимо Антоновой головы аж со свистом.

Антон бросился в сторону.

Глухарь крикнул хрипло:

— Антон!

У Антона сделался паралич в ногах, и он замер. А Глухарь взял его за руку и потащил к придорожной канаве.

— Садись! — кратко приказал он, и тот сел.

— Слушай!

— Слу… слушаю… — испуганно согласился Антон.

— Не вышло…

— Чтто?

— Сибирякова… — Он вздохнул. — Весь завод подвел. Которые зуб имеют, засмеют теперь. Не заполнило форму… Ни носа ни ушей не получилось.

Антон перестал бояться. Он представил себе статую Сибиряковой без носа и ушей, и ему стало смешно.

— А что получилось?

— Так. Болван безухий… — Тут он увидел, что Антон смеется.

Брови сдвинулись, словно два кустарника шевельнулись, борода заколыхалась, и в тот момент, когда Антон, испугавшись, хотел вскочить, Глухарь сам побежал от него.

Сидор издали видел, что Глухарь о чем-то беседовал с Антоном. Стало обидно за дружбу литейщика с врагом. Когда Глухарь побежал от Антона, Сидор изумился, а когда расстояние уменьшилось и стало видно лицо рабочего, то Сидор, испугался и начал делать «стратегический отход».

Глухарь увидел его и крикнул свирепо:

— Сидор!

Маленькие ноги замелькали, как спицы, — от Глухаря. Большие ноги топали, как столбы, — за Сидором.

Оба со всех ног неслись по темной улице. Литейщик не отличался быстроходностью. К тому же он лет сорок не бегал. Успел отвыкнуть. А Сидор упражнялся в этом искусстве ежедневно. Поэтому расстояние между бегущими все увеличивалось.

Убедившись в своем превосходстве, Сидор остановился перевести дух.

В эту минуту задумчивая коровенка заградила путь Глухарю. Преследователь ткнул ее обеими руками в бок. Коровенка шарахнулась в сторону, зацепилась за что-то ногами и упала.

Сидор решил немедленно пуститься дальше. Свернул в боковую улицу и, делая повороты на каждом перекрестке, чтоб сбить погоню со следа, окружным путем прибежал домой.

— Эх, как тебя носило! — приветствовала его Прасковья Карповна.

— Глу… Глухарь по… помешался… Ей-ей…

Дверь открылась, и помешавшийся Глухарь появился на пороге. Сидор так и сел с открытым ртом. Глухарь прислонился к косяку и, вытирая красным платком бронзовое заросшее лицо, переводил дух. Прасковья Карповна изумленно смотрела на обоих.

— Да ты что… Глухарь?.. Очумел?

— С ума спятил, — убежденно произнес Сидор, убедившись, что Глухарь не имеет, по-видимому, намерения убивать кого-нибудь. На всякий случай Сидор подошел к окну, распахнул его и поманил пальцем мать, а когда та подошла:

— Стой здесь. В случае чего, прыгай в окно…

Прасковья Карповна замахала руками.

— Да что ты несешь? С чего это я в окно скакать буду? Не маленькая.

— А видишь, он какой? — Сын указал на Глухаря.

— Какой особенный… Устал человек и дух переводит. Только и всего.

Глухарь в самом деле запыхался. Он не мог вымолвить ни слова и только рукой помахивал. Кедрова подвинула ему табуретку. Посидев спокойно несколько минут, он произнес:

— Ты, Сидор, не иначе, как с ума сошел. Я тебя зову, а ты бежишь. Я тебя догоняю — ты еще пуще.

— Да я испугался…

— Что ж я тебя съем? Дело у меня к тебе есть, Сидор. Отливка эта самая у меня не вышла… Надо сделать новую, а то дураки смеяться будут. И не смеялись чтоб, молчком надо делать. Вот ты и помоги. Подержать там или подать, если что придется. Понимаешь?

Сидор радостно кивнул головой, а Глухарь продолжал:

— Я Антона тоже просил, да он смеяться стал…

— Ну, Антон разве это понимает…

— Ну, так, значит, согласен?

— А когда?

— Сегодня ночью. Я сейчас поем и пойду вагранку задувать. Этак к часу ночи плавка готова будет. В вагранке ты мне не нужен. Там есть ребята надежные, а вот под рукой помочь, кроме тебя, некому… Ты уж Прасковья Карповна не препятствуй сыну. Обратился он к Кедровой.

— Ну, чего ж… пусть поможет.

Глухарь протянул Сидору свою широкую лапу.

— Договорились, значит, товарищ? Сам хотел поучиться. Случай вышел.

Сидор, погрузил свою руку в твердые пальцы литейщика.

— Договорились.

Голос его прозвучал серьезно и басовито.

*

Антон видел, как Глухарь вышел от Кедровых, и почувствовал ревность к «врагу до гроба».

«Что он там задумал?»

Мысль не давала ему покоя. Он ворочался в постели с боку на бок, по временам выглядывал в окно, наблюдая за Сидоровым домом.

От бессонницы припоминал совместные с Сидором похождения. И как провода на электрической станции перепутали, отчего завод задним ходом пошел, и как лягушек под видом динамита с каменоломни выносили, и как в клубе трудповинность отбывали… И никак не мог объяснить предательства товарища, сжившего со света его любимую галку… «Вот, — думал Антон, —  сколько ни дружи с человеком, а все не узнаешь, какой он на самом деле жадный и злой». Среди этих мыслей Антону вдруг показалось, что у Сидора в окне вспыхнул свет. Он насторожился. Действительно, спичка погасла, зато зажгли электричество, и было ясно видно, что Сидор одевается. Повинуясь бессознательному подозрению, Антон тоже начал тихонько, чтобы не разбудить своих, одеваться.

Бесшумно вышел из дома и притаился за воротами. Вот открылась дверь Сидорова дома, и сам он вышел, озираясь по сторонам. Потом быстро зашагал по ночной улице. Антон за ним в отдалении, прячась в тени домов и заборов. После нескольких поворотов Сидор направился прямо к заводу.

По плотине невидимый Антон следовал до известной им обоим дырки в заборе, у канавы. Подождал, пока его товарищ отошел, по его расчетам, на безопасное расстояние, и тоже юркнул в дыру. Прячась за грохочущими днем и ночью в непрерывной работе корпусами, проследил Сидора до литейной мастерской.

Через несколько минут Антон был уже в мастерской и, спрятавшись за ящиком с формовочной землей слушал и наблюдал.

*

Верх вагранки терялся в отверстии загрузочной площадки. В полутьме — Глухарь зажег только один фонарь, чтоб не привлекать внимание, — круглая, темная тень от печи казалась брюхом слона, — слона, вставшего на дыбы.

В полумраке у кирпичных стен, сложены и свалены отливки, модели, формы, ящики с землей и прочие принадлежности литейного дела.

Непривычное ночное бодрствование обострило все чувства Сидора. Обилие темных углов, неясные очертания беспорядочно нагроможденных предметов и тайна ночной работы создавали впечатление фантастичности, не настоящего. И сам себе Сидор казался не настоящим. Спит мать, спит Матросов, спит весь, поселок, а он, Сидор, вместе с бородатым Глухарем делают тайную работу.

«Спит и Антон». Сидор невольно улыбнулся, подумав об этом.

Глухарь посматривал в гляделки вагранки. Расставив чуть-чуть ноги и заложив руки за спину, он прикладывал глаз к светлой горошине слюдяного окошка.

Сидору хотелось заглянуть в гляделку, а в то же время было трудно подняться. Легкая истома приковала его к ящику, и только белые в темноте глаза бегали, как любопытные мышата.

Глухарь задел ногой за что-то. Что-то с металлическим звоном упало.

Сидор очнулся, поднялся и, невольно подражая тяжелому шагу, Глухаря, направился к вагранке.

За светлой точкой оказался сверкающий мир. На глыбисто-зернистом раскаленном фоне плыли бело-голубые тени.

— Что это?!

— Это капли чугуна сбегают по углю.

Очарованный, переходил Сидор от гляделки к гляделке. Глухарь оторвал его от вагранки.

— Сидор, я подниму конец формы, а ты подложи; под нее вон ту подкладку.

Глухарь приподнял, но Сидор никак не мог правильно уложить длинную подкладку. Все выходило как-то криво.

— Эх, — вздохнул Глухарь, — кабы вас двое было…

— Я здесь, — раздался неожиданный голос.

Оба вздрогнули.

Из-за темного ящика вышел Антон. Был он возбужден, чуть дрожал, и глаза горели, как угольки.

Глухарь почесал бороду.

— Ишь ты… пришел…

Сидор почувствовал, что у него что-то прилило к голове. Стало вдруг жарко, и, сжав кулаки, он резко бросил:

— Вас кто звал?

Антон растерянно смотрел на Глухаря. Тот удовлетворенно почесал опять бороду.

— Молодец, Антон!.. Выручил во-время. А ты чего? — строго обратился он к Сидору. — Чего окрысился?

Сидор молчал. Глухарь взялся опять за форму.

— Ну, я поднимаю, а вы подкладывайте за два конца.

Они повиновались. Сверкая друг на друга глазами, они взялись за два конца железного стержня и подсунули его под приподнятый край формы.

Потом они укладывали в порядке ковши и ковшички. Расчищали лопатами путь от вагранки к форме. Убирали предметы, которые попадали под ноги.

Когда покончили с этим, Глухарь посмотрел опять в гляделку.

— Теперь скоро, — произнес он.

Пока все трое присели отдохнуть. Глухарь в середине, а мальчики по бокам, не глядя друг на друга. Некоторое время сидели молча. В полной тишине пустого цеха неожиданно прозвучал вопрос Антона:

— А что там, в форме-то? Та самая глиняная фигура, которую в клубе, показывали?

Глухарь засмеялся.

— Нет. Та только модель. По ней форму сделала.

— А как?

— Положил ее в ящик с землей. Этот ящик состоит из двух половин. Когда земля упрессовалась, половинки рознял. На каждой половине половина же модели выдавилась. Потом их; снова составил, только уже без модели. Но, понятно, в середине пустота получилась. А пустота эта во всем похожа на модель. Теперь мы нальем в эту пустоту чугун. А когда остынет, та из формы Сибирякова, как живая, выйдет.

Опять примолкли. Глухарь вдруг поднялся и стал осматривать ковш, с сомнением качая головой.

— Плохо что-нибудь? — спросил Сидор.

— Да, видишь ли, я хотел чугун этим ковшом вливать, а ковш-то мал. Приходится много порций делать. Пока вторую нальешь, первая остыть может. Плохая отливка получится…

— Что же делать?

Глухарь немного подумал. Потом принес другой ковш с двумя длинными, как маленькие оглобли, ручками. Оглобельки эти шли от ковша в противоположные стороны.

— Вот что мы сделаем, — сказал Глухарь: — будем подносить все трое. Вы вдвоем держитесь за самый конец одной ручки, а я буду, за другую. Поближе к середине. Чтоб главная тяжесть на меня пришлась. Идет?

— Идет! — ответили оба.

И сердито посмотрели друг на друга.

Глухарь подробно объяснил, что и как делать.

— Поняли?

— Понял, — ответил Сидор, — только я и один со своим концом справлюсь, этот будет зря под ногами путаться.

Антон рванулся на врага, но Глухарь удержал его и, удивленный, спросил Сидора:

— Почему так?

— Потому что он не человек, — с полным убеждением ответил Сидор.

— А кто же?

— Чепуха на двух ногах, а ноги тоже не ноги. Так… соломенные ножки. А душа бульонная…

— Ты… — завопил Антон. — Ты, рыжая козявка, вот кто ты… Галочья смерть…

Глухарь насилу их рознял. Развел, держа руками за шивороты. Подтащил к двери и тут только заговорил:

— Убирайтесь оба! Не нужны мне такие товарищи… которые на работе личные счеты сводят. Убирайтесь!

Литейщик был рассержен. Кроме гнева, в голосе его слышалось разочарование. Мальчики уловили это и заговорили на перебой:

— Товарищ Глухарь…

— Я согласен.

— Мы больше не будем…

— Не гони, товарищ Глухарь.

Литейщик выпустил шивороты, потеребил бороду и прогудел:

— Ну, то-то.

*

Один рабочий видел, как Глухарь шел вечером с завода расстроенный; другой обратил внимание, что Глухарь оттащил отливку в большой ящик и запер на замок; третий встретил его, когда тот толкнул коровенку. Короче говоря, все скоро узнали, что памятник не удался.

Поленов, услыхав об этом, произнес радостно и убежденно:

— Настоящий литейщик и не стал бы позориться.

Кто-то сунулся к Глухарю. Но жена его, согласно полученным инструкциям, отвечала:

— Муж спит и никого пускать не велел.

Рабочие с сожалением думали, что памятник к годовщине не поспел. А директор, товарищ Матросов, сказал:

— Нет, все-таки молодец Глухарь, что изо всех сил старался. Поставим бюст с опозданием. Что ж делать?..

*

Глухарь: легкими ударами лома вскрывал выпускное отверстие вагранки.

Антон стоял у ручки ковша, а Сидор держал в руках железный стержень с небольшим диском на конце. К диску прикреплена была глиняная пробка. Мальчики не смотрели один на другого. Они даже забыли друг про друга. Напряжение их достигло высшей степени. Каждый удар лома они сопровождали бессознательным кивком головы.

Глухарь работал хладнокровно. Лом в его руке казался легким хирургическим инструментом: так легко он им двигал.

Вот из отверстия вагранки показалась ослепительная струйка чугуна. Глухарь продолжал разделывать отверстие, расширяя его, утолщая струю. Уже небольшой ручеек побежал по короткому, выложенному глиной жалобу. Сбегал с желоба и падал в ямку на землю. Литейщик не жалел чугуна. Экономия в таких условиях работы была невозможна.

Потом также неторопливо, но быстро, опустил в струю обмазанную глиной лопаточку. Лопатка чуть коснулась чугуна. Сгребла и направила в сторону шлак. От вагранки побежали две огненных струи: одна прямая, тяжелая — чугун; другая в сторону, легкая — шлак.

Глухарь нагнулся к ручке ковша. Посмотрел на Антона. Тот встрепенулся, и вдвоем они подставили ковш под струю.

Не глядя на Сидора, Глухарь взял у него из рук стержень с глиняной затычкой.

Все трое смотрели, как наполняется ковш.

Жидкий чугун золотым светом озарил мастерскую. Камень, железо и ящики, словно живые, вылезли вдруг из темных углов.

Трое рабочих — один пожилой, тяжелый, кряжистый, а двое — совсем дети — чуть склонились над жидким металлом.

Лица их обдавало зноем. Жаркий воздух сушил ноздри и десна. Яркие блики двигались по лицам.

Мальчики уже видели издали расплавленный металл, и им не казалось непонятным, что твердый, тяжелый чугун бежит, как вода.

Наконец ковш наполнен. Глухарь с силой ткнул глиняной пробкой в выпускное отверстие. Струя огня иссякла.

Сидор подошел к Антону и, забыв о вражде, старался двигаться так, чтоб не мешать товарищу.

Хотя Глухарь принял на себя почти всю тяжесть ноши, но и остаток сильно давил на руки мальчикам.

Поднесли ковш к форме и, слегка накреняя, выпустили через носок ковша тонкую струю огненного металла.

Мальчики ловили каждое движение Глухаря.

Когда ковш опорожнили, литейщик вновь вскрыл вагранку и опять наполнил ковш.

Второй раз ноша показалась еще тяжелей. Оба старались скрыть напряжение, чтоб тревожно наблюдавший за ними глаз Глухаря ничего не заметил.

Потом сидели и отдыхали.

— А почему в форме была вторая дырка? — спросил вдруг Антон.

— Это выпар, Через него выходит из формы воздух, когда туда льют чугун.

— А что такое шлак? — спросил Сидор.

— Это несгораемые части угля и всякая примесь в чугуне, сплавляется отдельно…

Глухарь подошел к вагранке и крикнул наверх:

— Товарищи, я кончил. Остаток металла выпустите в чушки и выдуйте вагранку. Спасибо всем, товарищи!

— Ладно, Глухарь! Иди спать, — донеслось сверху.

Из мастерской все трое вышли разом. Шли молча. Сворачивая в свою улицу, Глухарь сказал:

— Спокойной ночи, ребята. Узнали теперь, каково литейное дело?

— Значит, теперь готова статуя?

— Ну, нет! Завтра — воскресенье. Вот я и буду ее целый день подчеканивать да чистить. Да еще на понедельник хватит. А во вторник, к сроку, она и готова будет. Вы только никому не болтайте.

Они обещали молчать, и Глухарь исчез в темной улице. Ребята шли молча. Обоим хотелось заговорить, и оба не решались. У самого дома Антон посмотрел товарищу в глаза. Сидор не выдержал.

— Давай помиримся, что ли?

— Давай! — обрадовался Антон.

— Обязательно литейщиком буду, — убежденно заявил Сидор.

Антон даже удивился:

— А кем же еще?

Сидор протянул руку.

— До свидания!

— До свидания… А зачем все-таки ты галку убил?

— Я не убивал. Ваша кошка через окно влезла. Я думал, что ты нарочно ее подпустил.

— А я думал, что ты нарочно, скормил ее…

Оба облегченно: вздохнули.

*

Вход в клуб украшен флагами и елками. Зал набит до отказа. В открытые окна врывается прохладный осенний ветерок и освежает душный воздух.

На эстраде крытый красным сукном стол. За ним сидит президиум. Перед столом — трибуна. На трибуне — Эстерман.

— Товарищи!

Шум в зале быстро стихает.

— Товарищи!.. — повторяет Эстерман.

— А где памятник Сибиряковой? — насмешливо кричит Поленов.

— Товарищи! — в третий раз возглашает оратор. — К сожалению, слишком короткий срок, по-видимому, лишил Глухаря возможности закончить свою работу. Память о красной героине, работнице Сибиряковой, и без памятника жива…

Собрание зашумело. Поленов воскликнул:

— Ах, черт квадратный!

Раздались дружные аплодисменты. Эстерман не понимал, с чего их прорвало, подумал: «Уж не рехнулись ли часом?» — и оглянулся в недоумении.

Прямо на него Глухарь, Сидор, Антон и еще трое несли задрапированный красной материей столик. На столике, резко выделялся гордый бюст Сибиряковой. Голова ее была увенчана красным платком.

Рабочие вскочили с мест и окружили статую. Пожимали руку Глухарю. Сидора и Антона отжали в сторону.

— Ишь ты, а говорили, что отливка не удалась!

— Она было к не удалась, да мальчики помогли мне ее исправить.

— Какие мальчики?

— Да Сидор с Антоном.

Сконфуженных ребят извлекли и вместе с Глухарем избрали в президиум.

Все собрание они просидели за красным столом рядом с Глухарем и Матросовым.

Директор нагнулся к ним и спросил: Помирились?

— Да мы и не ссорились, — с убеждением ответили оба, — это только так казалось. Будем мы ссориться из-за такой мелочи, как галка.

 

VI. «2×2»

Вторую неделю механик Рогожин бегает по линии водопровода от насосной до водонапорной башни.

Труба, как ей и полагается, зарыта глубоко в землю.

Все шло прекрасно. Насосы качали, вода шла по трубе в бак, из бака по другим трубам расходилась по заводу и поселку, всюду, где она требовалась.

Все шло прекрасно до тех пор, пока механик Рогожин не сделал одного усовершенствования.

Он велел выкопать недалеко от насосной яму, обнажить трубу и приделать к ней ответвление в сторону, чтоб можно было получать воду кратчайшим путем в кирпичный цех.

Бак на водонапорной башне был маловат, и воды в нем частенько не хватало. Из-за; этого рабочие кирпичного цеха иногда не могли замешивать кирпич. Получался убыток и рабочим и заводу.

Но Рогожин придумал усовершенствование.

С того дня или водопровод помешался, или Рогожин с ума спятил. Некоторые думали, что оба они свихнулись.

Пока кирпичный цех брал воду, все было благополучно. Стоило в кирпичном закрыть кран — лопалась труба… у водонапорной башни.

Приходилось долго искать лопнувшее место, рыть яму, чинить трубу и снова зарывать.

Кирпичный цех не берет воду — все благополучно. Кирпичный цех откроет кран — все благополучно. Кирпичный цех закроет кран — кончилось благополучие!

В баке на башне воды нет, в поселке нет, в заводе нет: опять где-то лопнуло, опять начинай сначала.

Вот почему вторую неделю Рогожин бегает по линии водопровода: то сядет на край ямы, на дне которой рабочий чинит трубу; то влезет на башню посмотреть, что в баке; то в насосном ляжет на пол, слушая, как журчит вода.

Во всех положениях — стоя, лежа и сидя — ругается. Даже на бегу выкрикивает слова. Слова все приличные (неприличными директор завода Матросов раз навсегда запретил ругаться), но чрезвычайно сердитые слова.

Только что закончили починку. Кирпичный цех берет воду. Рогожин переживает мучительную тоску. Через час в кирпичном закроют кран, и… труба наверное лопнет. В чем дело? Как помочь? Как объяснить?

В двадцатый раз берет он чертеж — схему водопровода — и пытается сообразить.

Затрещал телефон. Звонил Матросов.

— Товарищ Рогожин, выяснили вы, почему трубы лопаютдя?

— Товарищ Матросов, я полагаю… то есть я думаю… оно это самое… не должно бы, так сказать… лопать, значит…

— Это я и без вас знаю, что не должно. Однако лопаются! Я спрашиваю, знаете ли вы, наконец, в чем дело, или нет?

— Мм… гм…

— Ну?

— Не… не знаю…

— Тогда выбрасывайте свое усовершенствование и снабжайте кирпичный цех по-старому. Из общей сети.

— Товарищ Матросов, да ведь не должно оно лопать…

— Хорошо. Неделя срока вам! Нельзя весь завод под риск ставить. Скоро зима начнется, и тогда от ваших опытов все трубы в перемерзлой земле полопаются.

Рогожин в отчаянии бросил трубку телефона и схватился за голову. За стенкой конторки он услышал разговор.

— Рогожин страсть ныне какой сердитый. Прямо не подступишь… как тогда…

— Как когда?

— Да когда Сидор с Антоном провода на станции переключили, отчего ползавода задним ходом пошло…

Рогожин вскочил, неистово завертел ручку Телефона. Услышав голос директора, он завопил в трубку:

— Товарищ Матросов, знаю.

— Ну?

— Это они…

— Кто? Что?

— Они, которые и тогда! Сидор с Антоном.

— Да что они?

— Пакостят.

Матросов некоторое время не отвечал, потом произнес:

— Не может быть! Вы их поймали?

Колючие рогожинские усы запрыгали над трубкой.

— Хоть не поймал, а знаю. Вот изверги! Хулиганы! Все понимаю! Некому кроме их. Ясное теперь дело. Пойду их ловить!

И, не дождавшись ответа директора, он выскочил из конторки. В это время в кирпичном цеху закрыли кран…

*

— Но-о… — недоверчиво протянул Антон. А Сидор воскликнул:

— Это будет здорово!

Оська Петров презрительно хмыкнул. Катя Сазанова тряхнула тугой и светлой, как из трех хлыстиков сплетенной, косичкой и озабоченно посоветовала:

— А все-таки лучше под него не становиться…

Соня Волкова по обычаю оробела в присутствии Еремея Еремеича и, ничего не сказав, подняла на него глаза. Весь класс выражал недоверчивое изумление. Многие думали: «Ну, опростоволосится на этот раз наш Еремей»…

Специально для этого опыта сторож Митрофан ввинчивал в потолок крепкий крюк. Слезая, он объявил:

— Крепко будет. Всех вас разом можно повесить для просушки…

— Сам вешайся! — порекомендовал ему Сидор.

Митрофан добродушно засмеялся.

— А мне зачем? Я и так от старости высох.

Это правда. Митрофан видом и цветом сильно напоминал засохшую корежистую елку. И борода как мох.

К крюку, ввинченному Митрофаном, Еремей Еремеич прикрепил тонкую нить. На конце нити висела тяжелая чугунная гиря. Гирю специально по просьбе школы отлили на заводе. Гиря была так велика, а нить так тонка, что, казалось, вот-вот порвется. Внизу у гири был крючок. К этому крючку Еремей Еремеич прикрепил довольно толстую бечевку.

Еремей Еремеич учил ребят физике и черчению, потому что учительнице Александре Львовне одной со всем не управиться.

Закончив подвешивание, учитель объявил:

— Теперь я сильно дерну за толстую бечевку, и она порвется, а нить останется цела, и гиря не упадет.

Это было невероятно. По здравому смыслу должна была порваться тонкая нить, а не толстая бечевка. Немудрено, что весь класс выражал недоверчивое изумление.

Еремей Еремеич посмеивался. Лицо у него круглое и румяное. Черная густая борода курчавится от уха через подбородок к другому уху. Белые зубы в красных губах так и сверкают. Когда он смеется, то самый хмурый может прыснуть со смеха. А смеется он почти все время, и класс вторит ему.

— Так не верите, ребята? Ха-ха-ха! Вот вас пришибло!.. Опешили, как овцы перед зеркалом.

Еремей Еремеич, посмеиваясь, накручивал бечевку на мускулистый кулак.

Ребята посторонились. Катя Сазанова, улыбаясь, повторила совет:

— Отойдите все ж подальше от него, Еремей Меич.

Скороговоркой его всегда называли Еремей Меич. Он опять засмеялся.

— Ну, Фомы неверные… Когда объяснял про закон инерции, так все со мной соглашались… А теперь боитесь. Это называется: «гав! гав! — и… в кусты». А ну, посмотрим, кто прав.

И, быстро взмахнув руками, он с силой дернул бечевку вниз…

Бечевка звучно лопнула, а; шар продолжал висеть на тонкой нити. Все разинули рты.

Первый нарушил тишину Сидор Кедров:

— Вот ловко!

Антон покачал головой, а Соня Войкова с расширенными от удивления глазами вздохнула.

— Да как же это?..

Еремей Меич сел на стул и захохотал:

— Ой, не могу! Ха-ха-ха! Ну и рожи у вас! Хо-хо-хо! — И сразу, успокоился.

— Ничего, дети, не смущайтесь. Только вперед больше себе верьте. Тяжелую гирю сдвинуть с места трудно. Надо преодолеть ее инерцию. А что такое инерция? — обратился он к Антону.

— Это когда… например, едет, то остановить трудно, а ежели стоит, то не сдвинуть.

— Правильно. А еще лучше будет сказать: «Инерция есть стремление тела сохранить свою скорость».

— А если стоит? — спросил Оська.

— Значит, скорость равна нулю. Оно и стремится сохранить нулевую, никакую, так сказать, скорость. Поняли?

— Нет! — откровенно созналась Катя. — Насчет инерции поняла, а при чем здесь гиря?

— Ну, слушайте! Для того, чтоб разорвать нить, надо гирю сдвинуть вниз. Хоть немного, а сдвинуть. Гиря тяжелая, по-научному надо сказать: «масса ее велика», — значит, сдвинуть ее можно, только преодолев ее большую инерцию. Бечевка оказалась слаба для этого. Гиря осталась на месте, а веревка лопнула. Разве гиря не подвинулась, то и нить не порвалась, ясно?

Ребята кивали головами. Антон попросил:

— Можно еще раз?

Еремей Меич повторил опыт. Опять то же самое. Когда он в третий раз стал подвязывать к гире бечевку, кто-то сказал:

— Довольно! Мы теперь верим!

— Я теперь другое показываю, — ответил учитель и прибавил: — Отходите подальше, теперь нить разорвется, и гиря упадет.

Подвязав бечевку, Еремей Меич тихо потянул ее вниз. Нитка лопнула, и гиря полетела в подставленную учителем ладонь.

Ребята стояли, выпучив глаза, а учитель, посмеиваясь, тянул:

— Тут… уж… и я ничего… не понимаю… Не объяснит ли мне кто-нибудь, почему, когда я, не дергая, тихо потянул, нить возьми да и лопни?

Оська взял гирю из рук учителя и, с трудом поднимая и, разглядывая ее, словно искал разрешение фокуса. Митрофан, стоящий в дверях, первый нарушил тишину.

— Ровно фокусник, который весной приезжал… А лягушек глотать живых вы не можете?

Все засмеялись. Еремей Меич опять попросил кого-нибудь объяснить, в чем дело. Антон неуверенно начал:

— Ежели по-вашему, то как если вагон… Срыву его с места не двинешь, а потихоньку нажимать — он и покатится… Так?

— Верно. Молодец, Антон! Когда я срыву дергал, то и сила была мала и действовала короткое время. Когда тихо потянул, то сила была еще меньше, но действовала продолжительное время, сдвинула вниз гирю и легко, разорвала нитку, на которой она висела.

— Удивительно! — произнесла Катя.

Еремей Еремеич сделался серьезен.

— Не удивительно, а точно согласно с наукой. Если наука говорит, что дважды два равняется четырем, то будьте, товарищи, покойны: никогда оно и на практике не будет пять. Ну, а если наврут в расчете, то всякое можно ждать — и дважды два в семь превратится… То-то!

*

Митрофан держался за косяки растопыренными руками и буквально собственным животом защищал школу от вторжения разгневанного Рогожина.

— Да отвались! — Причал он. — Ну, говорю, отвались!

— Подай сюда окаянных! — требовал Рогожин.

— Окромя тебя здесь не водятся окаянные!

— Пусти! Все равно не уйдут от моей руки! Отдам под суд малолетних!

Митрофан, ничего не ответил. За спиной его показалась Александра Львовна.

— В чем дело, Митрофан?

— Да вот… — начал сторож, но Рогожин его перебил:

— Сидора и Антона мне надо! Кедрова и Хваленых…

— Зачем?

— Арестовать!

Александра Львовна подумала, что Рогожин пьян, а он возбужденно объяснял:

— Они кирпичный цех воды лишили… Водопровод испортили.

— Что? Как?

— Нарочно испортили…

Учительница подумала: Сидор и Антон — большие озорники. Может и правда, что сделали. Надо выяснить. Рогожину заявила:

— Я сама все узнаю. Вам здесь делать нечего. Посторонние в школу не допускаются.

Рогожин пошумел, пошумел и ушел ни с чем, а Александра Львовна пошла расспрашивать мальчиков. Те утверждали, что к водопроводу они не подходили, на завод не лазили уже целую неделю и вообще озорничать бросили. Рогожин же вообще их со света сжить хочет.

Насчет водопровода было похоже, что мальчики говорят правду.

Рогожин решил пожаловаться на Александру Львовну, а пока пошел в кирпичный цех. Оказывается, водопровод опять успел лопнуть. Кирпичники ходили хмурые — снова простой. Рогожина встретили сердитыми взглядами. Он растерянно развел руками:

— Не я, товарищи, виноват…

— А кто? Чемберлен?

— Сидор с Антоном…

— Как?

— Какие?

— Это Кедровой сынишка?

— Да! — твердо ответил Рогожин, — Сидор Кедров и Антон Хваленых… Нарочно портят водопровод.

Поговорив с рабочими, механик пошел на линию искать повреждения.

*

Вечером ребята надумали повторить опыт. Им хотелось посмотреть, нельзя ли приспособить это явление к чему-нибудь практическому. Гири у них не было, но они решили, что ее свободно можно заменить достаточно увесистым камнем. Дома заниматься подвешиванием камней к потолку неудобно. Соня Волкова предложила воспользоваться расположенным у них во дворе сараем.

Развивая дальше план действий, ребята решили заодно уж устроить в сарае небольшую пирушку. Каждый должен будет захватить чего-нибудь поесть, и они впятером, включая Оську и Катю Сазанову, недурно повеселятся. Оська с Антоном пошли к Соне привести в порядок сарай, а Сидор вызвался разыскать камень.

— Ищи крупный и тяжелый, — сказал ему вслед Антон.

— А не все ли равно? Была бы масса большая.

— Круглый ровней висеть будет.

Сидор пошел. На улице валялось множество камней, но все, как назло, были неудобной формы и к тому же либо очень мелкие, либо, наоборот, такие большие, что и не поднимешь.

— Сидор!

Мальчик поднял голову и узнал рабочего с кирпичного цеха — Иванова.

— Ну?

Иванов остановился перед Сидором и, покачивая в такт головой, начал говорить:

— Ах ты, дрянной мальчишка! Совести у тебя нету! Жалости в тебе нету! Бузотер ты неугомонный!

Сидор выпучил глаза. Где это слыхано, чтоб так, ни с того ни с сего набросились на человека?

— Да ты очумел, товарищ Иванов!

— Я-то не очумел! Я-то честный человек! А тебе только бы озорничать. Наплевать тебе, что рабочие от этого страдают. Копейки трудовые ты от нас отнимаешь.

И все качал в такт головой. Сидор ничего не понимал и слушал, не споря, причем тоже качал головой в такт.

— А раз уж ты попался мне, то я за весь цех тебя за волосы оттаскаю!

И неожиданным движением он вцепился в рыжие патлы Сидора.

Сидор завопил:

— Пусти! С ума сошел! Ой! Ай!

Иванов так дергал волосы, что Сидор плясал и подскакивал.

— Пусти, говорю! Ой!.. Права… ай!.. не имеешь! Ох!..

Сидор страшно напугался, он подумал, что Иванов помешался. На крики Сидора начали показываться люди. Иванов кричал и дергал при каждом слове свою жертву за волосы, а Сидор на каждое движенье издавал крик. Получилась своеобразная музыка.

— Он, негодяй… — Ой! — водопровод… — Ах! — портит! — Ох! — Весь цех… — Ай! — без воды… — Пусти! — оставил! — Ох! — Его под суд… — Черт! — Надо-о-о-о-о!..

Неожиданно раздался крик громче прежнего:

— Ой! Пусти! Звереныш! Ой!..

Крик принадлежал Иванову. Сидор, придя в отчаяние, изловчился и вцепился зубами в свободную руку, своего мучителя. Стиснул ее так, что тот завизжал и выпустил волосы. Сидор мгновенно отскочил и побежал со всех ног. Лицо у него под вздыбленными волосами было такое, что никто не решился его задержать.

Выбежав за поселок, Сидор присел на дороге отдышаться. Корни волос у него мучительно болели, сердце стучало, как угорелое, и в голове был полнейший ералаш. За свою двенадцатилетнюю жизнь он был опытен в самых разнообразных приключениях, но ни разу, еще его не били так, за здорово живешь. Сидор не знал за собой решительно никакой вины.

Иванов тем временем тряс укушенной рукой. Из дырочек, оставленных острыми зубами Сидора, текла кровь. Иванов рассказывал всем про Сидоров поступок, и все ругали мальчика.

Отдышавшись, Сидор пригладил волосы, причем ему пришлось поморщиться: так болела у него кожа головы, и пошел искать камень. Невдалеке рыли землю для починки водопровода. Видны были вывороченные из земли камни. Рабочие с Рогожиным были далеко у другой ямы. Сидор, подошел к куче, выбрал подходящий большой камень, обвязал его захваченным для этого платком Кати Сазановой и пошел.

— Вот он! — раздался отдаленный крик.

Сидор оглянулся. Рогожин, что есть духу, бежал к нему. Находя, что одной трепки в день вполне достаточно, и опасаясь получить вторую, Сидор, тоже припустил. К несчастью, тяжелый камень мешал ему развить нужную скорость; выпустить камень, не развязывая платка, он не мог, а платок был Катин. Рогожин начал догонять. Пробежать в поселок Сидор не мог, боясь встречи с Ивановым, и ему пришлось повернуть в поле. Камень сильно замедлял бег. Видя, что Рогожин приближается, Сидор решил скрыться в водонапорной башне. Сзади доносился крик:

— Врешь — не уйдешь! Я тебе!

Все ближе и ближе… Слышно уже тяжелое дыханье преследователя. Сидор нажал из последних сил и вскочил на крыльцо башни… Рогожин успел ухватить его сзади за штаны. Сидор дернул, и пуговица отлетела, стукнул головой дверь и, уцепившись рукой за порог, вполз в башню, оставляя штаны в руках преследователя, причем Сидоровы босые пятки задели Рогожина по носу, а сам механик от резкого движения Сидора упал. Мальчик воспользовался этим и, захлопнув дверь, закрыл засов.

Рогожин побежал вокруг башни, посылая Сидору сердитые пожелания, и пошел к Матросову жаловаться, предварительно закрыв дверь на замок. Теперь мальчишка не мог оттуда вылезть.

Сторож занимался с другими рабочими исправлением поврежденного водопровода. Башня была пуста.

*

Данило Иванович Хваленых рассказывал жене:

— Понимаешь, они решили, что это дела Сидора и Антона. Я опрашиваю: а как они это делают? Неизвестно, говорят, как, а; только известно, что они…

— А я думаю, — возражала Антонова мать, — что это неправда…

— Я тоже не верю, и Матросов не верит. Главное, что непонятно, как они это могут сделать. Все-таки, нужно спросить Антона. Он еще не приходил из школы?

— Нет. Задержался чего-то. И Сидора не видно, мать его ждет.

— Ну, кто первый придет, того и спросим.

Открылась дверь, и вошел, запыхавшись, Антон.

— Обед готов, мама? Мне здорово некогда.

— А куда ты торопишься? — невозмутимо спросил Данило Иванович.

— К Сазановой Кате, в сарай…

— В сарай?

— Ну да! Мы там опыт будем устраивать, надо приготовить все. Замечательное дело! — воскликнул он, собираясь рассказать про опыт Еремей Меича.

Но отец перебил его:

— Скажи, Антон, что вы делали у водопровода?

— Да не были мы там вовсе. И что такое?! Александра Львовна спрашивала, на улице один спрашивал, а теперь ты… Не были мы там даже… А что случилось?

Хваленых хорошо знал лицо сына. Антон, вообще не любил врать, и если с ним такое случалось, то отец всегда видел по лицу. Мальчик говорил правду.

— А что там случилось? — повторил Антон, принимаясь за щи.

Данило Иванович объяснил, что делается с водопроводом. Начертил от руки схему вроде той, что висела в конторке у Рогожина. Антон внимательно рассматривал чертеж и расспрашивал подробности. Собираясь уходить, он сложил бумажку и сунул ее в карман, чтобы потом еще раз подумать.

Прибежав в сарай, Антон заметил большое возбуждение. Оказывается, Оська видел, как Иванов таскал Сидора за волосы. В чем дело, он не узнал, так как подойти не решился, а Сидора еще не было.

— Он все-таки убежал? — спросил Антон.

— Да, но после него народ еще шумел.

Подождав с полчасика, Антон и Катя Сазанова заявили, что нужно идти на разведки. Катя пошла в поселок узнать, за что Иванов бил Сидора, а Антон — в поле, куда, по словам Оськи, он убежал.

В поле было пусто. Взгляд Антона упал на работающих по ремонту водопровода. Он подошел к линии в сторонке от работающих и, вынув отцовскую схему, что-то соображал. Он так углубился в свое занятие, что не заметил, как к нему подкрался Рогожин и одной рукой вырвал схему, а другой схватил Антона за шиворот.

— А… и Антон попался… И доказательство налицо.

Рогожин радостно тряс бумажкой.

— И тебя в башню посажу!..

Антон ничего не понимал и молча старался высвободиться, но Рогожин держал его крепко. Антон начал вертеться и рваться. Рогожин без труда удерживал мальчика, стараясь в то же время рассмотреть чертеж. Занятый двумя делами, он не глядел под ноги и оступился в яму, над которой они стояли. Падая, он выпустил и Антона и бумажку, Антон, подхватив чертеж, дал деру.

К башне подойти на глазах у вылезшего и неистово ругающегося Рогожина было невозможно. Антон пошел в сарай. По дороге встретил учителя.

— Еремей Меич, смотрите, какое дело.

Антон рассказал историю с водопроводом и показал чертеж.

— Ну, и что ты думаешь? — спросил не понимающий его возбуждения учитель.

— А вот смотрите…

Антон размерил цифрами трубы.

— Смотрите! Когда кран на трубе 2 открыт, вода бежит в трубе 1 и 2, а в трубе 3 и 4 стоит неподвижно. Правда?

— Ну, ясно! — засмеялся учитель.

— А когда кран на трубе 2 закроют, а насос гонит воду, то вся вода в трубах 3 и 4 должна двинуться в бак. Больше ей ведь некуда деваться, Правда?

— Правда.

До сих пор Антон говорил убежденно, но теперь голос его стал не уверен.

— Она… не пойму… вода тоже… с инерцией… Ей ведь сразу не двинуться?

Еремей Меич посмотрел Антону в глаза, поощрив его восклицанием:

— Ну?

— Ну… вот я и думаю… насос гонит — вода упирается… Трубы и лопаются…

— Верно, мальчик! — радостно крикнул Еремей Меич. — Верно! Обязательно так. Дважды два всегда четыре. А явление это носит название: гидравлический удар.

Антон свернул чертеж.

— Ну, я пойду… А они про нас говорят…

Озадачив учителя последней фразой, Антон зашагал в сарай.

*

Матросов занимался с председателем завкома вопросом об уплате рабочим кирпичного цеха за простой не по их вине. Они ведь не виноваты, что водопровод портится.

— Рогожин меня уверял, что он сегодня поймал Сидора Кедрова на месте преступления, — говорил предзавкома, — он шел тебе доложить, да не застал тебя.

Матросов пожал плечами.

— Да что эти ребята могли сделать трубам, вот чего я никак не пойму?..

— Можно войти?

В дверях показалась голова усталого Рогожина.

— Можно.

Рогожин заговорил сразу:

— Обоих изловил. Кедров что-то тяжелое подносил к трубам, да убежал от меня и спрятался в башне. Штаны я с него сорвал.

Он потряс Сидоровыми штанами над директорским столом. Потом рассказал про Антона:

— Хваленых имел полную схему водопровода и придумывал, Должно быть, когда я его изловил, новую порчу…

— Где он? — быстро спросил Матросов.

— Убежал. Меня в яму толкнул и убежал…

— Не сумели удержать мальчика…

— Мальчика!.. — завопил Рогожин. — Черти они, а не мальчики!..

*

Сидор был в безвыходном положении.

Говорят, нет безвыходных положений… Но как же может двенадцатилетний мальчик выйти на улицу без штанов? Что дверь заперта, это пустяки — он и через окно сумеет спуститься, хоть окно и высоко. Не в таких переделках бывал, но выйти на улицу без штанов… Совершенно безвыходное положение!

Сидор облазил всю башню. Спускался в подвал, где выходят из земли трубы и крутым поворотом поднимаются вверх к баку. Здесь же установлена печка, которой зимой отапливают башню, чтоб вода в трубах и баке не замерзала. Поднимался наверх, заглядывал в бак, вмещающий двадцать тысяч ведер воды. Сейчас в нем пусто. Поселок сидит без воды, а завод кое-как снабжается старой маленькой водокачкой.

Нигде он. не нашел ничего, чем можно было бы прикрыть голые ноги: ни кулька, ни рогожки…

В конце концов он сел у окна с таким расчетом, чтобы при появлении Рогожина проскользнуть в открытую дверь. Засов Сидор открыл, ему не было никакого смысла не впускать кого-нибудь в башню.

Просидел он долго и так задумался, что когда снаружи позвали «Сидор», он не сразу очухался. Еще: раз позвали:

— Сидор! Это мы…

Он выглянул. Внизу стояли: Антон, Оська, Катя и Соня.

— Входите! — крикнул он им.

Потом вспомнил, что он без штанов, и закричал:

— Не входите! Пусть кто-нибудь мне другие штаны принесет сначала — мои разорвались.

— Пустяки! — заявила Катя.

— Не пущу никого, пока штаны не принесут.

— Да нам все равно не войти, дверь заперта… Ты вылезай.

— Не вылезу в рваных штанах.

Ребята ругались, но в конце концов Оська побежал за штанами. Пока он бегал, Сидору рассказали о положении дел, что весь завод считает их преступниками и про открытие Антона.

Наконец прибежал запыхавшийся Оська. Принес штаны и сказал, что Рогожин, «кажется, сюда направляется». Ребята заволновались.

— Прячьтесь за башней, — сказал Сидор. — Он в башню войдет меня искать, а я сейчас тоже к вам вылезу.

Ребята спрятались, а через две минуты Сидор был с ними. Начался военный совет.

— Страшно… — ответил Оська на предложение Сидора. Соня тоже побаивалась, даже Антон покачал головой.

— Чепуха! — шептал Сидор. — Чего такого? Он будет в нашей власти… Вы войдете за ним, а я потом через окно влезу…

— Тсс… — прошептала Катя, — Идет…

Рогожин подошел к башне. В руке он держал ключ от двери. Однако он не сразу стал открывать, а крикнул в окно:

— Сидор!..

Молчание.

— Сидор, открой дверь изнутри и сдавайся… Все равно, не уйдешь… Сломаю дверь…

Тишина. Рогожин покачал головой и вложил ключ. Щелкнул замок, и дверь, к удивлению механика, раскрылась.

— Открыл, — пробормотал он и вошел внутрь.

Два мальчика и две девочки вынырнули из-за башни и вошли в нее за Рогожиным, когда по скрипу ступеней убедились, что он поднялся высоко.

Сидор захлопнул дверь и закрыл ее на замок.

Рогожин, услышав стук, смекнул, что пленник может убежать, воспользовавшись его оплошностью. Он понесся, перепрыгивая через ступени, вниз. Увидев юную четверку, остановился, выкатив глаза под колючие брови. Вместо одного убежавшего пленника было четыре новых и Антон в том числе. Девочки, не привыкшие к таким приключениям, и трусливый Оська оробели. Да и Антон чувствовал себя неуверенно.

Немую сцену прервал шум в окне. Рогожин взглянул вверх.

Сидор соскочил с подоконника на лестницу.

— Ну, вот и я…

Ребята почувствовали себя спокойней.

Рогожин протер глаза… А Сидор, не давая времени опомниться, сурово заявил:

— Дверь я запер снаружи — вам не уйти от нас, товарищ Рогожин… Идемте, товарищи, все в подвал, там удобней.

— А что будет? — спросил недоумевающий Рогожин.

— Судить вас будем, — все так же сурово ответил Сидор,

Механик рассердился и зашевелил усами.

— Что? Я вас… — Он замахал руками. — Вы меня? Вас самих судить надо за разрушение казенного имущества. Ах, вы… хулиганы!..

— Тише! — перебил его Сидор. — Не машите уж очень руками. Все равно вам отсюда не выйти…

Рогожин сделал по направлению к Сидору угрожающее движение. Катя Сазанова мгновенно стала между ними, заслоняя Сидора. Он остановился, не решаясь тронуть девочку. Рогожин повернулся к Антону, — перед ним выросла Соня Волкова…

Долго бушевал механик. Он был упрям. Часа два пытался изловить мальчиков. Вначале ему мешали девочки, а потом, по предложению Антона, все дети взобрались на самый верх под крышу, на стропила, куда не мог залезть грузный мужчина.

Наконец Рогожин, предварительно, раз пять пытавшийся взломать крепкую дверь и несколько раз кричавший из окна о помощи, сдался.

Все спустились в подвал.

— Надо выбрать председателя, — предложил Антон.

— Я буду, — заявил Оська.

— Почему, ты?

— Потому что вы двое свидетели, а они девочки…

— Дурак! — отрезала Катя. — Теперь равноправие.

Председателем выбрали Катю, а Соню и Оську — членами суда. Судьи уселись на печку. Рогожин стоял перед ними и фыркал. Дети были серьезны.

Сидор рассказал, как Рогожин оклеветал их. Рогожин сердито возразил:

— Сам видел, как ты да Антон фокусы строили. Что ж трубы сдуру рвались? А зачем у Антона схема?

Антон, разложил на полу схему и начал объяснять то, что им днем объяснял Еремей Еремеич. Ребята слушали заинтересованные.

— Эта штука, — закончил Антон, — называется гидравлический удар. Так сказал Еремей Еремеич.

Рогожин по мере речи Антона становился все серьезней. К концу речи покраснел. А когда обвинители кончили, он, смущенно запинаясь, проговорил:

— Правда ваша… Не догадался я… Они озорники — я на них и подумал… А потом смотрю, все ходят к водопроводу… И схема…

Было продолжительное молчание, во время которого Рогожин чувствовал себя очень скверно.

— Ну? — прервал молчание Оська.

— Я думаю, — отозвался Сидор, — надо его приговорить к аресту. Посадим на неделю в этой же башне… Кормить, конечно, будем… — успокоил он подсудимого.

— Нет, — сказал Антон, — сторож скоро придет…

— Тогда в другое место, — не унимался Сидор, — Найдем, где посадить.

Рогожин смотрел обалдело. Лица ребят были серьезны, а он уже дал слово подчиниться их решению. Он только покрутил головой. Дескать… ну-ну!..

Катя сделала отрицательное движение.

— Это не годится. Кто же будет на заводе работать? Неправильный будет приговор. Я думаю другое…

— А что?

— Должен он как-нибудь позор с вас снять… Должен всем заявить, что неправду сказал… Ошибся…

Сидор вставил:

— Кирпичникам, главное…

Он вспомнил кирпичника Иванова. Голова до сих пор болела.

Так и решили. Рогожин еще раз дал торжественное обещание все выполнить.

Оська Петров, проявлявший до сих пор мало инициативы, вдруг, когда все уже было сделано, заявил, что постановление суда надо записать. Рогожин согласился и на это. Он вырвал из записной книжки лист бумаги и сам написал. Все присутствующие подписались. Первой стояла Катина подпись, а последней — Рогожина.

*

В кирпичном цеху главное — это прессы и печи, да еще бегуны. Бегунами называются тяжелые чугунные колеса. Колеса катятся по дну выложенной чугунными плитами ямы, под них кидают куски кварцита. Бегуны разминают кварцит в порошок. Из кварцитового порошка делают тестообразную массу. Массу кладут на прессы и там в особых формах выжимают кирпич. Потом этот кирпич после предварительной сушки идет в обжигательные печи.

Так делают огнеупорный кирпич для доменных и мартеновских печей.

Прессы действуют водой, вот почему порча водопровода останавливала работу цеха. Да и для замешивания теста тоже нужна вода.

Печи большие, вроде изб. Стоят тесными рядами. От них в цеху жара.

Когда необыкновенная процессия появилась в цеху, многие от удивления разинули рты. Еще бы…

Впереди две девочки, одна за другой, потом, Рогожин, за ним три мальчика, наконец Матросов. Рабочие собрались в кружок. Рогожин встал в середине.

— Вот что, товарищи, — начал он и замолк, сильно покраснев.

— Ну, что? — спросили его.

— Да вот, значит… ошибался я кругом… и зря наклепал на мальчиков, а сам виноват был… Не понял, пока Антон Хваленых меня не надоумил.. Насчет водопровода!..

Рогожин подробно объяснил, в чем дело. Рабочие ласково поглядывали на смущенного Антона.

— Так что беру все свои обвинения назад и оглашаю приговор, который они мне вынесли.

Он прочитал написанную вчера в башне бумажку и, торопясь закончить неприятную обязанность, спросил у своих судей:

— Все?

— Нет! — ответил Сидор к удивлению товарищей.

Рогожин нахмурился.

— А что еще?

— Штаны мои отдайте…

— Аа… — протянул механик. — Ладно.

Кругом спрашивали:

— Какие штаны? Почему штаны?

Матросов улыбался, а Сидор хладнокровно ответил:

— У меня с ним свои счеты…

Рогожин опять справился:

— Теперь все?

— Все, — ответили судьи.

Но зато рабочие спросили:

— Ну, а что надо сделать; чтобы трубы больше не рвались от этой самой инерции?

— Для этого, — ответил механик, указывая на схему, — следует очень медленно закрывать край в кирпичном цеху… Я сделаю специальное приспособление, чтоб он закрывался медленно.

— А почему; тогда не будет рваться?

— Потому же, почему и поезд не разрывается, если машинист тихо трогает… а если он дернет сразу, то рвет состав…

Большинство удовлетворилось, но были еще скептики.

— А что, если и тогда трубы будут лопаться?

Рогожин пожал плечами, а Сидор твердо ответил:

— Не будут. Дважды два — обязательно четыре.

 

VII. Экскурсия

Бывают такие неудачные дни. За что ни примешься, все криво да косо, а то и вовсе никак не выходит.

С утра Антон должен был по уговору встретиться с Сидором, у пруда, где камень выгружают.

Отец задержал срочным делом. Сидор, не дождавшись, ушел в болото змею ловить. Антон, не найдя товарища на условленном месте, решил выкупаться в одиночку, да по неосторожности утопил сапог. Сидор змею тоже не нашел.

Встретившись, наконец, начали рассказывать друг другу неудачи, да скучно вышло. Замолчали и уселись рядком грустить на крыльце Антонова дома.

Антон наблюдал за облаком, медленно проплывавшим над его головой, а Сидор уныло считал шаги проходящей коровы.

Когда шея Антона утомилась под тяжестью запрокинутой головы, он мрачно произнес:

— Так и молодость наша проплывет…

— Да… — в тон ему подхватил Сидор. — Год-другой, смотришь, — и старость надвинется… Ревматизмы пойдут… И то у меня что-то со вчерашнего дня колено болит…

— А может, — осторожно возразил Антон, — это потому, что тебе его Гордеичева кобыла ударила, когда ты ее за хвост дергал?

Сидор все так же уныло опроверг.

— Кобыла кобылой… Однако в прежние годы такие ушибы у меня много скорей проходили…

Антон попробовал пошутить:

— Разве ты каждый год кобыл за хвост дергаешь?

Сидор махнул рукой.

— Брось! Не зубоскаль… Не такой у нас разговор.

Антон проникся торжественностью момента и разморенный полднем — день был жаркий — сокрушенно вздохнул.

— По правде сказать, и я замечаю, что голос у меня шепеляв, да еще с присвистом стал… Вроде как у старой Машухиной.

— А ты бы не лазил в отцовскую аптеку, — усмехнулся Сидор, — и не мазал бы себе язык йодом, может голос бы и потвердел?

Но тут же согнал усмешку:

— Да… проходят наши годочки!..

И вдруг звонкий плач:

— Голубчики… родненькие… и на кого ж… вы нас… покидаете…

— И что мы будем делать без вас, горемычные…

Оба, изумленные оглянулись. Ах, ядовитые девчонки!

Катя Сазанова и Соня Волкова подкрались, все подслушали и теперь издеваются! Надо выкручиваться из неудобного положения. Выкручиванье Сидор считал своей основной профессией.

— Совсем не так! — строго начал он. — Когда причитают, закрывают глаза платком и всхлипывают, а вы, как волки на луну, воете. Только нам сейчас не до этого…

Вопрос принимал другой оборот. Девочки от неожиданности потеряли инициативу. Катя покорно спросила:

— Что вы тут обсуждали?

— Да вот, — вдохновенно начал Сидор, — говорили мы о том, что много теряем времени, зря бегаем, а могли бы играть потолковее и дело делать…

Соня вытерла ладонью мокрый лоб и неопределенно предложила:

— Кабы не такая жара, можно бы экскурсию вверх по реке устроить. Попросили бы Еремея Еремеича руководить…

— И без него справимся, — уверенно заявил Антон.

Катя насмешливо подтвердила:

— Ну, конечно!.. Наш Антон больше любого учителя знает.

Из-за копченых корпусов завода донесся короткий гулкий удар.

— Что это там иногда бухает? — спросила Соня.

— Малонагретый слиток сунули в вальцы, — равнодушно ответил Антон.

Высокая, в небо воткнутая труба неожиданно выдохнула густой черный клуб дыма, за ним другой, третий, — поплыли, влезая друг на друга, расползающиеся черные шары.

— Свежего угля в топку подбросили, — тем же тоном отметил Антон.

Но тут же голос его потерял равнодушие, в нем послышались нотки любопытства. Резкий, как боль, невыносимо высокий визг, не приглушенный расстоянием, дошел до них из самого дальнего угла завода.

— Неужели новую пилу, пустили? — обратился он к Сидору.

— Надо будет узнать!..

— Какую пилу? — спросила Катя.

— Для резки рельс.

Помолчали. Томясь от жары, каждый лениво думал о своем. Катя завистливо сказала:

— Хорошо вам, мальчишкам, В завод лазите, всюду бываете, все узнаете…

Сидор нехотя уронил:

— А тебе кто мешает?

— Ну… как же мы… Нас быстро, изловят и выгонят.

— Да, пожалуй, — согласился Сидор.

И опять все замолчали.

Молчали по-разному. Сидор, свесив голову, тупо глядел в землю и, казалось, решительно ни о чем не думал. Соня раскачивала ногой и следила за движениями босых пальцев. Катя рассеянно водила глазами по корпусам завода, домам поселка и по всему, что можно было увидеть, не поворачивая головы.

Антон сидел, прислонившись к стене, и что-то соображал. Брови его то сдвигались, как два длинных жучка, то расходились вопросительными знаками. Он теребил волосы, потирал рукой лоб и временами оглядывал всю неподвижную компанию.

Никто не заметил, как подошел Оська Петров. По правде сказать, он подходил осторожно. Надо же было убедиться, в каком настроении Антон и Сидор. Не ожидает ли его очередная потасовка, предлог для которой приятели придумают после. Еще издали, увидев девочек, он наполовину успокоился. Подойдя, по ленивым лицам мальчиков окончательно убедился, что взбучки для него пока что не предвидится. Однако, когда Антон, оторвавшись от стены, сделал движение к Сидору, Оська на всякий случай насторожился.

— Сидор, — хлопнул товарища по плечу Антон, — Сидор, я придумал…

Сидор встрепенулся, как машинист от свистка кондуктора.

— Что придумал?

— Как девочкам показать завод… Да заодно и этому птенцу.

Он показал на Оську.

— А зачем им показывать? — понял Сидор.

Он уже забыл весь разговор. Но Катя не забыла.

— Как это зачем? Товарищи мы или не товарищи?

— Равноправье теперь или не равноправье…

— Ну-ну! Пошла! — махнул рукой Сидор. — Я ведь не спорю. Говори, Антон!

Антон заговорил не сразу. Он еще раз что-то взвесил.

— Устроим экскурсию. Заберем их, обойдем весь завод от начала до конца. Чтоб они все увидели.

— А кто нас пустит? — усомнился Оська.

Сидор посмотрел на него удивленно.

— А кого мы спрашивать будем?

Оська, все еще неуверенный, заметил:

— Я слышал, что все дыры в заборах заделаны.

— Они их каждую неделю заделывают, — небрежно заметил Антон.

А Катя сердито крикнула:

— Ну, ты боишься, так можешь оставаться, а мы идем… Идем, Соня?

— Конечно!

Девочки поднялись. Сидор посмотрел на Антона вопросительно.

— Сейчас?

— Нет, — ответил Антон, — когда стемнеет. Вечером интереснее. Потом, надо еще кое-что обсудить.

Когда расходились, Сидор крикнул:

— Значит, раздобудьте каждый по мешку.

*

Круто падают широкие бока высокой железнодорожной насыпи.

Внизу, в канавах, сверкает превращенная ночью в жидкую ваксу, вода, Наверху, тускло поблескивают под луной две пары рельс: тугие, звонкие под каблуком и такие невероятно длинные.

Вот рельсы наполняются тонким гулом, потом напряженной дрожью. Вдали, расходясь, растут два желтых фонаря, гудок режет темноту, и в перекатах топота колес прогромыхивает замедляющий ход поезд. Вагоны длинные, железные, низкобортые, с косым брюхом.

Сидор выводит на рельсы четыре маленьких фигурки. Он пятый.

У каждого в руке мешок, а через плечо лента с корявой надписью: «Экскурсия».

— Провезли уголь, — говорит Сидор. — Это нам на руку.

— С непривычки страшновато, — созналась Соня. — Точно воры…

— Пустяки! — буркнул Сидор. — Идемте скорей.

Насыпь делает кривой поворот, расширяется под расходящимися за стройками путями. Фонари все чаще и чаще. Сидор, ведет экскурсию между пустыми составами. Нагибаясь, ребята пролезают под вагоны и выходят к тому самому поезду, который только что их обогнал.

Ребята собираются в кучку вокруг Сидора. Он тихо говорит:

— Видите, вон к первому вагону подставили желоба? Теперь рабочие пойдут наставлять желоба к другому вагону, а мы пока по этим спустимся. Сначала я, потом остальные, Антон последним.

Оглядев своих спутников, он сурово изменил план:

— Нет, Антон! Ты валяй первый, а то, я вижу, Оська собирается тягу дать… Лучше уж я последний: у меня он не убежит…

Оська втянул голову в плечи.

Крадучись, прижимаясь к вагонам, ребята подошли к желобам. Антон расстелил мешок в желобе, сел на него, как на коврик, и, чуть отпихнувшись, скользнул вниз на черную кучу. Слышно было, как заворчал под ним рассыпающийся уголь и как сам он, ковыляя и оступаясь, спустился с кучи на землю.

— Ну, Катя, твоя очередь.

Катя жалобно посмотрела на Сидора и неловко стала расстилать коврик. Кое-как села, держась за Сидорову руку. Ох, как далеко лететь!

— Ты меня, Сидор, не толкай… я сама…

— Ну, понятно, сама… Да ты не бойся, Катюша… — и подтолкнул.

Катя доехала благополучно, но неловко уперлась ногами в уголь в конце пути и потому упала.

Соня ахнула, а за спиной Сидора послышался шум убегающего, потом паденье споткнувшегося.

Это Оська не выдержал. Через секунду Сидор уже держал его за шиворот и мрачно тащил упиравшегося Оську, к желобу.

— Взялся я показать тебе завод… и покажу. Снимай сапог!

— По…почему? — лепетал Оська.

— В одном сапоге ты далеко не убежишь.

Подождали, пока Оська снимет сапог. Никому не пришло в голову нарушить порядок и пустить Оську раньше Сони.

У второго вагона послышался грохот. Это рабочие открыли косое днище и пустили в желоба уголь.

— Ну, Соня, устраивайся! Да не бойся, Сонечка, ей-ей, ничего страшного. Это только так кажется. — Сидор орал Соне в самое ухо, чтобы покрыть грохот угля.

Соня посмотрела на Сидора, посмотрела вниз, где Антон и Катя делали ей знаки, и решительно стала расстилать свой мешок. Маленькие руки дрожали, но глаза смотрели твердо, а Сидор, поправляя ее, подбадривал:

— Ты, голубушка, видела, как Антон съехал, да и я, увидишь, так же…     

— Вы привычные ко всему, — ответила Соня. — Ну, ладно… еду… — Однако еще не решилась. Только посмотрела неуверенно.

Сидор подтолкнул…

Соня спустилась хорошо и легко сошла с кучи угля к дожидавшимся внизу. Сидор оглянулся на Оську.

— Ну?

Оська отрицательно крутнул головой.

— Ну? — повторил Сидор.

Оська сделал шаг назад.

— Ну? — крикнул Сидор и протянул ему сапог.

Оська с трудом взял сапог. Медленно натягивал, не глядя на товарища, и явно старался оттянуть время. Нельзя же все-таки бесконечно надевать сапог. Надел в конце концов. Сидор расстелил мешок, подошел к Оське и поднял руку к злополучному шивороту. Оська уклонился и сам покорно подошел к желобу, но сесть не решался. Сидор стал его усаживать насильно. Завязалась борьба. Оська, решивший, что ехать можно только сидя, лег животом на мешок. Сидор некоторое время пытался его перевернуть, потом, улыбнувшись, толкнул вниз.

Оська вскрикнул и поехал на животе ногами вперед. Сидор, смеясь, занялся своим мешком. Потом посмотрел вниз. Оська стоит на коленях, рассматривая свой живот.

— Ободрал? — произнес Сидор. Оттолкнулся и съехал.

Когда наконец все собрались вместе, Антон прошел немного вперед и, указывая в темноту, где решительно ничего не было видно, произнес учительским тоном:

— Вон там уголь нагружают в вагонетки канатной, дороги, а с той стороны таким же манером подают на домны руду.

Канатную дорогу ребята издали хорошо знали: со всех концов поселка было видно, как ползут по тонкой стальной нитке маленькие горные вагонетки. Теперь Они пошли смотреть, как все это выглядит вблизи.

Когда, осмотрев уже погрузочную станцию канатной дороги, они подходили к домне, Соня спросила:

— А людям, можно ездить по канатке?

Сидор, вспомнив свой опыт, важно ответил:

— Можно, но… не советую.           1

Под домнами, выбрав место поукромнее, между толстенными трубами, устроили небольшое совещание.

— Такое дело, — начал руководитель экскурсией, — если мы все разом влезем на одну домну, то нас сразу заметят и выставят. Надо разделиться. По двое на домну, а пятый должен пойти в одиночку…

— Я пойду один, — храбро предложил Оська.

На него посмотрели с удивлением. Сидор засмеялся.

— Ловчится исчезнуть! Нет, голубчик, ты пойдешь со мной, Соня с Антоном, а Катя одна на крайнюю домну. Я ее сначала проведу, потом спущусь за Оськой.

*

Бесконечные зигзаги лестницы. Резкий на высоте ветер прохватывает насквозь, белые шары фонарей становятся ягодами, потом горошинами.

Все выше и выше. Сидор, шагает твердо и без умолку что-то рассказывает. Катя, утомленная подъемом и напуганная страшной высотой, плохо понимает Сидорову речь. Конец лестницы. Сидор хватает ее за руку и стремительно тащит куда-то в сторону. Заводит за железный ящик и тихо командует:

— Садись на корточки, молчи и смотри… Когда все увидишь, незаметно спускайся и жди нас внизу.

И прежде чем Катя, успела что-нибудь ответить, его уже не было. Он бойко пререкался с кем-то на лестнице. Катя притаилась, больше всего боясь, как бы ее кто-нибудь не увидел. Антон и Соня сунулись к лестнице и чуть не налетели на Матросова. Они еле успели укрыться в тень и, выждав, пока он скроется из вида, благополучно поднялись.

Сидору, с неразлучным Оськой не повезло. Лестницу на третью домну ремонтировали. Пройти мимо рабочих незаметно нечего было и думать. Оська обрадовался, но, как оказалось, преждевременно. Сидор, подумав минуту, потащил его к подъемнику, которым подымали руду, на эту домну.

Тут все время сновали рабочие, подвозившие и отвозившие груженные и пустые вагонетки.

Прикатит рабочий тяжелую, рыжей рудой наполненную, вагонетку, толкнет ее в подъемник и крикнет машинисту в трубку: «Подымай!» Тот пустит машину, и вагонетка летит вверх, на домну.

Около стоят пустые запасные вагонетки. Сидор подвел Оську к одной из них и скомандовал:

— Лезь!

— Куда?

— В вагонетку.

Оська отрицательно качнул головой.

— Лезь скорей, прячься, а то увидят.

Оська испуганно вскочил в вагонетку. Сидор тоже спрятался за ней и время от времени шептал:

— Опусти голову… Сиди, сиди… Еще немного…

Ему нужно было выбрать время, когда около подъемника не будет рабочих. Дождавшись, он крикнул Оське:

— Держись!

И покатил вагонетку с товарищем к подъемнику. Втолкнул, нагнулся к трубке и скомандовал басом:

— Подымай!

А сам сию же минуту вскочил в подъёмник и сел за вагонеткой. Машинист думал, что подымает руду, спокойно пустил мотор.

— Ой! — завопил Оська, когда его понесло наверх. — Ой! Подымаюсь! Мама! Ой, не буду!

— Молчи, — урезонивал его Сидор, — молчи, растяпа! Для твоей же пользы стараюсь… Под старость благодарить будешь… Учись, пока я жив.

— Сидорушка!.. — простонал Оська и — приехал.

Рабочие, ждавшие вагонетку с углем, с грохотом выкатали Оську на железный пол доменной площадки. И тут же, изумленные, опустили руки. В, вагонетке сидел перепачканный углем мальчик и размазывал слезы по лицу. А за вагонеткой спокойно шагал Сидор. У него уже был план.

— Вас как сюда принесло? — крикнул сердитый старшой.

Сидор дружелюбно протянул ему руку.

— Здравствуйте, товарищ Сырцов! Нам учитель задал написать сочинение про домну, вот мы и пришли посмотреть. Только Оська Петров трусит. Я ему, говорил, что здесь интересно, а он не верит. Пустая, говорит, работа да легкая… Что про нее писать?

— То есть, как это легкая? — возмутился Сырцов. — А ну, — потащил он Оську, — а ну, постреленок, посмотри…

Оська увидел широкое отверстие в самой середине площадки. В это отверстие рабочие сыпали одну за другой вагонетки с углем и рудой. Облака пыли поднимались после каждой опрокинутой порции угля или руды. От угля пыль черная, от руды красноватая. Потом отверстие закрывали широкой, почти в два метра, крышкой и что-то грохотало под Оськиными ногами.

— Это спустили в домну то, что насыпали, — объяснил Сырцов.

— А где же домна? — произнес, не понимая, Оська.

Сырцов топнул ногой.

— Да под нами! А знаешь, что в ней? В ней полторы тысячи градусов жары. В ней из руды чугун делается. А знаешь, что такое руда? Это соединение железа и кислорода и еще кой-какая примесь… А знаешь, что такое чугун? Это соединение железа с углеродом, ну, для простоты считай, что с углем. Вот в домне-то в этакой та жара, в которой ты бы в пар, моментально превратился, там углерод-то и выгоняет из руды кислород и сам на его место влезает… Чугун и получается… Понял?

— По… понял, — прошептал оглушенный и ничего не понимающий Оська. — Очень просто, — добавил он, заискивающе глядя на Сидора.

— А теперь, — заявил Сырцов, — убирайтесь, потому что из домны довольно вредный газ выходит, а вы еще молоды нюхать его.

*

Катя, несколько освоившись, сообразила, что, разглядывая пол под собой, она по существу ничего интересного не увидит и не узнает.

Выглянула. Посмотрела.

Что-то возят, что-то куда-то опрокидывают, чем-то гремят. Понять трудно. Сидор слишком далеко ее посадил. Над головой проезжают вагонетки, те самые, которые ползают по канату и не дают слишком высоко поднять голову.

Катя устала от грохота и собралась уже удирать. И вдруг, совершенно неожиданно, откуда-то снизу прорвался красный свет. Катя просунула голову между, железками перил и посмотрела.

Огненный ручеек, бурля и клокоча, вытекал из домны и яркой струей, падал в какую-то бадью на колесах.

«Жидкий чугун», — сообразила Катя и, забыв про все, стала смотреть на удивительное; зрелище. Чугун, такой плотный, такой тяжелый, течет и льется, как вода. Волнуется, брызжет и светит ярко, как солнце в полдень.

Рабочие ухаживают за страшным ручейком, как садовники за клумбой. Направляют течение, подсыпают песчаные берега, выпрямляют русло. И все время заслоняют лицо от зноя. Бадья наполняется, вот-вот дойдет до края и перельется яркая жидкость.

Но рабочие караулят. Катя не видела, как старшему горному подали железный стержень с комом глины на конце и как он этим комом запечатал отверстие в домне. Она видела только, как иссяк огненный ручей, как к бадье подъехал паровозик и увез ее куда-то.

Придя в себя и еще раз осмотревшись, Катя решила спуститься вниз.

Она просто вышла и под удивленными взглядами рабочих прошла к лестнице. Рабочие были настолько поражены ее непонятным появлением, что никто ей ничего не сказал.

Нелегко было одной, без Сидора, спускаться по лестнице, но в конце концов она дошагала до земли.

Все уже собрались. Отошли в сторонку и стали делиться впечатлениями. Антону и Соне повезло. Никто их не заметил, никто не помешал, и они хорошо все видели. Наговорившись, они решили идти дальше. Оська произнес было:

— По-моему, достаточно для одного раза…

Но на него, как известно, не обращали внимания.

*

В бессемеровском цеху главное — это так называемая «бессемеровская груша». И видом она действительно похожа на кривую большущую грушу. Размером этак метра три, и сделана из чугуна, и внутри выложена огнеупорным кирпичом, и подвешена за пояс между двумя колоннами.

Антон еще до прихода в цех объяснил ее действие. Начертил палочкой на песке чертеж и, указывая на него, говорил. Сначала даже Катя усомнилась, чтоб Антон мог столько знать, но он, не обижаясь, возразил, что ему самому только вчера про это рассказал отец.

— Значит, так. Грушу опрокинут, как у меня направо нарисовано, подвезут на подъемном кране ковш с жидким чугуном и выльют чугун в грушу. Потом начинают ее выпрямлять и в это время пускают в нее воздух, который гонит с большой силой электрическая машина. Воздух, пройдя, по двум трубам, врывается в грушу через дно.

Антон начертил на левом рисунке стрелу и приписал: «Воздух».

— Видите, что получается? Жидкий чугун словно висит на воздухе… а его вливают сразу почти три тонны. Вот, значит, воздух продувается сквозь всю толщу чугуна, выжигает из него лишний углерод, который в него в домне напихался, и превращает чугун в сталь… Меж сталью и чугуном только и разницы, что в ней углерода меньше. А в железе углерода совсем почти нет. Ежели подольше продувать воздух, то из чугуна прямо железо получится… Ну, так… Когда воздух вырвется наконец из жидкого металла, то он выносит с собой, сноп искр. Сами увидите… С полчаса так проварят в реторте металл, — сталь и готова; тогда грушу, опять опрокидывают и выливают из нее содержимое в ковш. Груша эта еще «бессемеровской ретортой» называется.

*

Цех велик. В темноте едва видно от стены к стене. По самой середине одной из стен две бессемеровских груши. Против них на возвышеньи застекленная будка, в ней сидит дежурный мастер, который управляет всеми движениями репорт. Под будкой ящик с разным инструментом и с… экскурсией. Антон всех усадил в этот ящик. Они видят все, а их никто.

Наливают реторту. Ребята смотрят, затаив дыхание. Высоко, почти под потолком, еле видимый подъемный кран опускает на стальных канатах ковш. Ковш наклоняется над горлом груши. Вот, через край ковша пробежала тонкая золотая струйка жидкого чугуна, пробежала, вспухла и дугой низвергнулась в раскаленные недра реторты.

Крановщик внимательно смотрит, не выпуская из рук рычаги от своих моторов. Ковш кренится все больше и больше, груша жадно глотает свой горячий напиток.

— Д-да… да… Это работка, — прошептала Катя. — Малейшая ошибка, — и прольешь расплавленный металл вниз… кому-нибудь на голову…

Крановщик не ошибся, не пролил, все головы остались целы. Загремел шестернями кран, поднял пустой ковш и уехал. Груша медленно, как просыпающийся слон, поднимается, переваливаясь.

Что-то забулькало у нее в животе.

— Воздух пошел, — сказал Антон.

Не сноп, а дикий ураган искр вырвался из широкого чугунного горла. Падали тяжелые красные крупные капли огненного дождя.

Все гуще, все сильней клокочет в конверторе. К его горловине подходят рабочие, не боясь и только слегка заслоняясь от зноя, бросают в нее что-то.

— Что они кидают?

— Алюминий и еще некоторые примеси, чтоб сталь вышла лучше.

Искр постепенно становилось меньше. Появилось пламя. Вначале красное, потом оно стало бледнеть, голубеть…

— А как они знают, когда готово?

— По цвету пламени опытный мастер узнает.

*

Отливка стальных слитков показалась ребятам совсем простым делом. Расставили рядами формы, которые Антон назвал изложницами, привезли из бессемеровского цеха ковш только что приготовленной стали. А в ковше оказалось отверстие в днище, закрытое особого устройства пробкой, которую можно открывать издали. Наставят ковш отверстием над изложницей, откроют пробку и наполняют изложницу. Так одну за другой.

Когда металл, остыв, затвердевает, готовый почти двухтонный слиток вынимают из изложницы.

Работа, конечно, только кажется простой. На самом деле она далеко не проста и очень тяжела.

*

Пошли в прокатный цех. Даже Оська не спорил. Завод начал его интересовать. Пройти надо было недалеко от того места, где грузят уголь в вагонетки канатной дороги.

Шли. Вдруг Сидор буркнул:

— Идите одни. Я вас найду.

И побежал обратно. А вслед ему женский голос закричал:

— Ты опять здесь? Не говорила я тебе, чтоб ты на завод не шлялся? Я тебе! И вас тоже, — обратилась мать Сидора к остальным. — И вас тоже… Я сейчас…

Ребята упустили из вида, что Кедрова сегодня работает в ночной смене.

Оська при первых звуках ее голоса тоже побежал неведомо куда. Девочек Антон успел удержать. Кедрова еще раз пригрозила им пальцем и ушла.

— Как же теперь быть? — произнес Антон.

— Ты боишься, что Сидор нас не найдет?

— Ну… Сидор-то отыщется. А вот Оська обязательно по трусости своей в какую-нибудь беду попадет. Надо его поискать. Что пока с вами сделать?

— А мы тебя здесь подождем.

— Только смотрите, никуда! Сидеть и ждать!

Антон пошел в направлении газопроводов, куда убежал Оська. Газопроводы — это трубы по которым идут доменные газы. Их целый ряд, и все толстенные. В любой метра полтора будет. В трубах этих скопляется смола, для выпуска которой устроены специальные отверстия, а под них поставлены железные чаны, чтоб смола по земле не растекалась. Антон побродил между трубами, — нигде Оську не нашел.

Вдруг он услышал жалобный писк. Не то стон, не то плач.

— Оська! — чуть крикнул он.

— Я не виноват, дяденька, — донесся дрожащий ответ.

«Неужели в чан залез?» — подумал Антон. Около одного из чанов стояла сломанная бочка. Антон полез на нее, чтоб заглянуть через высокую закраину. Снова послышался Оськин голос:

— Это не я, дяденька… Это Сидор… Больше не буду, дяденька…

Антон посмотрел вниз и засмеялся. Из смолы торчала только Оськина голова с вытаращенными от страха глазами.

— Ну, довольно! — сказал Антон, протягивая ему руку. — Покупался и. вылезай!

Оська замотал головой.

— Идите вы одни смотреть прокатку, а я вас здесь подожду.

И, пытаясь улыбнуться, добавил:

— Смола теплая — мне хорошо.

— Ну, кто же это сидит в смоле? Не хочешь идти, подожди нас в другом месте.

— Нет. Если я вылезу, Сидор меня в прокат потащит, а там шум… а у меня уши болят…

— С чего они у тебя вдруг заболели?

— Они у меня всегда болят… с самого детства.

Антон от удивления не знал, что ему делать с Оськой. Вытаскивать насильно — сложно. Борта высокие, еще сам съедешь… А без посторонней помощи Оське ни за что не вылезть. Оставить — утонет в смоле. Он еще раз пытался убедить его.

— Слушай, ведь смешно же…

— Ничего не смешно… Наоборот даже.

— Грязно и липко.

— Вылезу, все равно буду грязный да липкий — вымыться. негде… Как домой-то придти мне?..

И Оська заплакал.

— Ну, что ты с ним канителишься? — раздался голос Сидора. — Он узнал от девочек, что случилось, и. быстро нашел обоих.

— Да вот, — Антон показал внутрь чана, — сидит в смоле и вылезать не хочет.

— Дудки! — свирепо заявил. Сидор. — Это он от проката отделывается… У меня вылезет!

Пока Сидор карабкался на чан с другой стороны, Оська вопил:

— Оставьте меня!.. Не могу я в прокат!.. Я болен… У меня уши болят… Ни за что не вылезу… Сидор, не подходи — убью! До смерти изобью! Кусаться буду!.. Не подходи, если тебе жизнь дорога!

Но Сидор мирно глядел на него, и Оська, чувствуя себя в безопасности, успокоился. Только тогда Сидор заговорил:

— Оська, ты знаешь, что смола горит, как порох.

— Знаю…

И опасливо посмотрел на Сидора. Тот спокойно вынул коробок спичек и твердо сказал, обращаясь к Антону:

— Надоело мне с ним возиться. Зажгу спичку и брошу к нему. Сгорит без остатка, и никто никогда не узнает.

Оська в диком ужасе полез в сторону Антона. Антон протянул ему руку и вытащил липкого, насквозь пропитанного смолой Оську из чана.

— Ну, то-то! — произнес Сидор, пряча спички.

*

Нигде в мире нет такого грохота, как в прокатном цеху.

Нагретые в специальной печи слитки подвозит грохочущий кран. С грохотом опускает их на пол. Грохоча, несут их особые, вделанные в пол вальцы и с громким стуком суют раскаленные двухтонные болванки в вальцы.

А вальцы — это толстенные, почти в метр, цилиндры, крутятся друг над другом. Паровая машина более сильная, чем шесть тысяч лошадей, вертит эти валы. Между ними попадает слиток и, как тесто в скалках, мнется, вытягивается… Вперед-назад, вперед-назад.

Каждый раз все длиннее и длиннее становится раскаленная стальная полоса.

Рабочие подхватывают и направляют ее движение. Управляют могучими машинами, мнущими металл.

Спокойные, уверенные, знающие свое дело, ходят они между мечущимися красными железными бревнами.

Вот бревно превратилось в длинную извивающуюся между вальцами змею.

Вот оно уже похоже на грубый рельс. Еще несколько прокатов — и готовый раскаленный рельс длиною в тридцать метров, выволакивают из последнего вальца, и бежит он по роликам, как живой, в другой конец цеха.

Здесь в него вонзаются зубья двух дико визжащих пил и режут его на три части.

Осталось просверлить в нем отверстия для болтов, — и рельс готов.

Оглушенные, прижимаясь к стене, стояли ребята. Сидор и Антон, уже не раз бывавшие здесь, и то смотрели в оба, напряженно… А трем новичкам казалось, что все эти раскаленные змеи сейчас обовьются вокруг них, Сдавят, сожгут… что сейчас лопнут уши от грохота и вспыхнет кожа от зноя.

Осторожненько, тихо вышли они из цеха.

*

Длинный состав, груженный рельсами, выезжал с завода. На тормозной площадке одной из платформ притаились ребята. Кондуктора их не заметили.

Четверо сбились в кучу, защищаясь от вечернего холодка. Оська сидел один. К нему невозможно было прикоснуться, а все, к чему, он сам прикасался, покрывалось смоляными кляксами.

Утомленные осмотром завода, все были молчаливы. Поезд скоро должен был остановиться у семафора. Там они слезут и пойдут по домам.

Внизу, под крутой насыпью, шумно, порывисто дышал завод.

Послышалось шипенье; шипенье стало громче, перешло в свист, и наконец полным голосом загудел заводский гудок.

— Первая ночная смена, — сказала Катя.

Всё кивнули головами.

— Сейчас народ пойдет.

Видно было; как по улицам поселка потянулись рабочие. Сначала в одиночку, потом группами, потом сплошными лентами.

А навстречу им из раскрытых главных ворот потекла густая река отработавших, утомленных борьбой с металлом, людей.

 

VIII. Козел в восемь тонн

Рабочие первой домны заметили, что мастер Шаповалов и старший горновой Фролов перестали ругаться, хотя чугуна все еще шло мало, и металл был плохого качества.

Из нескольких домн завода «первая» была старше всех — чуть ли не при царе Горохе построена — и хуже всех.

Снаружи посмотреть — так ничего особенного. Стоит домна, как всегда стояла.

Вся как башня, а в нижней части точно корсетом стянута, потоньше немного. Здесь в нее не очень толстые трубы воткнуты — фурмы, через них в домну, воздух идет. На каждой фурме отверстие величиной с горошину, заделанное слюдой. В слюдяное окошечко–гляделку — можно увидеть, что внутри делается. Только, чтоб смотреть, опыт нужен большой. Неопытный человек, кроме яркого света, ничего не увидит.

Шаповалов с Фроловым почти не отходили от зашалившей печи, часто заглядывали в слюдяные гляделки, перешептывались, снова заглядывали и опять что-то оживлённо обсуждали. Шаповалов несколько раз в день влезал по узеньким крутым железным лестницам наверх высоченной печи, проверял, точно ли исполняют засыпщики его распоряжения, то есть столько ли, сколько он велел, сыплют угля, руды и флюсов в широкое горло домны. Фролов то увеличивал, то ослаблял дутье, смотрел, щупал и для чего-то еще нюхал кусочки чугуна и шлака, вытекающие из печи. Оба становились все мрачней, друг с другом иногда яростно спорили, а с остальными рабочими были, наоборот, необыкновенно ласковы.

*

В прокатном цеху рабочий с усилием направлял ломом раскаленную полосу в прокатные вальцы. Полоса юркнула в прорези–ручьи вальца, побежала, слегка извиваясь. Втягивалась узкой и толстой, а выходила широкой и плоской. Грохотал, судорожно вздрагивая, стан, а рабочий прокричал сквозь грохот товарищу:

— Слышал? В первой домне дело, говорят, к козлу идет.

Вместе с примчавшейся обратно полосой прилетел удивленный ответ:

— Ну?..

*

Вечером в тишине и свете электрической станции беседовали дежурные монтеры:

— Неужто и в самом деле первая домна козла родит?.. Ведь это позор на всю республику…

— Что ж делать… Надо принять во внимание, что домна-то старая… — Монтер помолчал немного. — Думаю все-таки, что Шаповалов с Фроловым как-нибудь его уничтожат.

— Да, — согласился собеседник, — они ребята опытные!..

В пяти километрах от завода на каменных карьерах один из камнеломов говорил старому Гордеичу:

— Придется, чего доброго, ломать первую домну, ежели козел… Ведь его так не вытащить.

— Яррыга! — зарычал Гордеич.

— Ты кого?

— Да эту самую домну окаянную.

*

Слесарь Хваленых вечером рассказывал жене и сыну Антону:

— Вторая паровая воздухопродувка в ремонт вышла, воздуху на эту домну и не стало хватать. Пришлось ее перевести на водяную… Ну, а водяная, та еле шевелится от старости, лет пятнадцать не работала и дает воздуху мало. К тому же и воздухопровод от нее, должно быть, засорен, плохо пропускает. Первая домна работает на холодном дутье — старой конструкции, аппараты для нагрева воздуха при ней только еще строятся. Вот все вместе взятое и охлаждает ее. Отсюда, конечное дело, и до козла недалеко…

Антон слушал, представляя себе козла, сидящего в домне. Печь похожа на башню, высокая и толстая, внутри огонь, а в огне козел…

*

За ужином работница Кедрова расспрашивала сынишку Сидора про козла.

— Не пойму я чтой-то, почему это все шло хорошо! — и вдруг козел?

Сидор вытащил изо рта кость и сложил жирные губы в таинственную улыбку.

— Это, мама, глупость со всего завода к домне протягивается и козлом огненным в ней оседает…

— И чего несешь? — рассердилась мать. — Толком ответить не можешь?

— А ты не сердись. Я правду говорю.

Кедрова покачала головой, но сдержала раздраженные слова, решив сделать вид, что поверила вздорному объяснению.

— А почему тогда глупость твоя только в первую домну идет?

Сидор ничуть не смутился и серьезно пояснил:

— Именно первая для этого предназначена, чтоб в остальные глупость не лезла и не портила в них советского чугуна.

Кедрова подвинула сыну тарелку каши:

— На, ешь лучше без стесненья. Живот у тебя, видать, лучше головы работает.

Поужинав, Сидор побежал к знакомому доменщику справиться, что это в самом деле за штука такая — козел в домне.

Директор завода Матросов объявил по цехам, чтоб не ходили зря к первой домне справляться насчет козла, потому что от такого хождения пользы никакой, а беспорядок усиливается. Вместе с тем предписано было, чтобы строже следили сторожа, а то постепенно стали проникать незанятые в эту смену рабочие и даже совсем посторонний народ. Каждому, конечно, интересно посмотреть, что у первой домны, но нельзя же всех пускать, еще упадет кто-либо в расплавленный металл или задавят в суете.

Из-за этого распоряжения Сидору и Антону в течение всего дня не удалось попасть на завод.

Встретили около конторы Матросова, но попросить разрешения не решались: уж очень у него было серьезное лицо.

Матросов был действительно серьезен. Надо было принять очень ответственное решение.

— Только один выход и остается, — докладывал ему Шаповалов: — остановить домну и заняться чисткой воздухопровода. Если успеем в один-два дня вычистить, а потом усилить дутье, то спасем печь, Иначе трудно ручаться.

Директор обратился одновременно к механику Рогожину и Шаповалову:

— А можете вы поручиться, что за полутора суток приведете все в порядок?

Рогожин пожал плечами. Шаповалов протянул:

— Как поручишься… Кто его знает…

— Значит, риск на риск менять?

Все трое задумались. Потом Матросов раздельно произнес:

— Надо успеть за полутора суток привести трубопровод в порядок. Останавливайте домну и принимайтесь. Должно быть сделано.

Случай с первой домной поднял интерес к домне вообще. На заводе и в поселке велись беседы на эту тему.

— Ну, что такое домна? — разглагольствовал один. — Дырка, окруженная кирпичом огнеупорным.

— Сам ты дырка, окруженная кожей! — рассердился доменщик. — Домна — башня толстостенная…

В другом месте: другой доменщик пояснял:

— А внутрь ее сверху сыплют слоями уголь, руду и флюсы… Что такое флюсы? А вот что такое флюсы… Например, в печке — не все сгорает, зола остается. Золу лопатой выгребают. Ну, а в домне не выгребешь: во-первых, дырки такой нет, а ежели сделать, то через нее бы чугун вытек, во-вторых, зола бы с чугуном смешалась, испортила бы металл. Поняли?

— Ничего не поняли! Флюсы-то при чем?

— Экие вы какие!.. Флюсы — это, значит, вещества такие, которые с золой-то в жидкий шлак сплавляются, а потом их выпускают…

В третьем месте наседали на доменщика.

— Нет, ты объясни, как это в твоей толстой тетке…

— Это еще что за тетка?

— Да домна твоя.

— Сам ты тетка!

— Ну, не сердись… Как, значит, в ней из руды чугун получается?

— А так и получается: уголь горит, руду раскаляет, а из руды металл вытекает.

— А для чего воздух! с силой дуть надо?

— Как же не дуть, коли там двадцатиметровая толща слоев этих — руды и угля? Как же без силы продуешь? Ну?

— Кабы ты не был такой сердитый, я бы еще спросил…

Кругом засмеялись:

— Лучше не надо, а то он укусит!

*

Водяная воздухопродувка помещается внизу, под плотиной; трубопровод от нее идет круто вверх, над крышей старой кузницы, где до сих пор, стоит бездействующий молот с каменной бабой. Подойдя к первой домне, воздухопровод опускается вниз вертикальной трубой и затем коротким горизонтальным участком входит в низ домны.

На большей части своего протяжения воздухопровод имеет толщину около метра. Вертикальный участок близ домны когда-то, очень давно, вероятно, имел ту же толщину, но, по словам старых рабочих, лет тридцать тому назад его почему-то переделывали, — должно быть, вследствие того, что трубы проржавели до того, что стали пропускать воздух. Во время переделки старый хозяин пожалел денег, и вместо сплошной трубы нужной толщины склепали составную из трех частей. В середине толстый барабан в метр толщины, а от него вверх и вниз на соединение с остальным трубопроводом шли трубы толщиной сантиметров в тридцать. Рабочие тогда еще предупреждали, что в барабане будет накапливаться пыль, но их не послушались.

Для чистки таких трубопроводов в них всегда устраиваются лазы, через которые можно было бы проникнуть внутрь. Сделали их на перестроенном участке, один внизу, один наверху.

Через эти лазы теперь и занялись прочисткой труб.

Из домны выпустили последнюю порцию чугуна.

Сидору и Антону удалось в этот день проникнуть на завод, и, спрятавшись в сторонке, они наблюдали за выпуском.

Рабочие суетились среди раскаленных струй, направляя их движение. Приятели узнали доменщика Фролова. Глядя, как спокойно, привычными движениями он ходит среди раскаленного чугуна, перешагивая огненные потоки, Сидор заявил:

— Я, пожалуй, буду лучше доменщиком… Интересно…

— И я тоже, — поддержал его Антон.

*

Усталый от бессменной работы в течение восемнадцати часов, Рогожин докладывает директору:

— Весь трубопровод прочистили. Пыли вынули много, однако не столько, чтобы она могла сильно воздух задерживать. Должно быть, пробка в этом чертовом стояке.

Он указал на нелепое сочетание тонких труб с толстым барабаном и продолжал:

— А в него мы никак пробраться не можем: трубы изломанные, скребки не проходят. Внутрь никто влезть не мог, даже долговязый Никифоров… Ума не приложу, что делать.

Никифоров, длинный, как минога, безнадежно махнул рукой и пробурчал:

— Да, что делать… Расклепывать, вот что делать.

— Пойми ты, голова с мозгами, что расклепывать не хитро, да времени сколько займет разборка и сборка… Тогда уж прямо домну ломай и козла вынимай.

Матросов сел на какой-то ящик и задумался. Подошел старший горновой Фролов и, вздохнув, протянул:

— Эх, зря вы, товарищ Матросов, приказали домну останавливать… Так, может, еще как-нибудь и рассосали бы козла, а теперь капут… Я сейчас смотрел, он уже тонн шесть, пожалуй, весит…

Матросов сдвинул брови и, бросив Рогожину короткое «сейчас», пошел смотреть козла.

Сидор с Антоном, притаившись, за колонной, видели, как Матросов ходит вокруг домны, заглядывая в слюдяные окошечки фурм — трубок, которые вводят воздух непосредственно в домну. Когда директор скрылся на другой стороне печи, Сидор, неожиданно для самого, себя, подошел к сверкающей от внутреннего света слюдяной горошине и заглянул в нее.

В желтом сиянии блестели крупные белые зерна. «Это, должно быть, раскаленная руда», — подумал Сидор и пошел к другой фурме, а Антон приложил глаз к той, которую оставил товарищ.

В третьей фурме Сидору показалось, что он видит какое-то потемнение. Что-то сплошное, красноватое вылезало справа в поле зрения фурмы. В четвертой опять крупнозернистая, сверкающая, раскаленная белизна, а в пятой опять потемнение.

Матросов, сумрачный, нахмуренный, вышел из-за домны и, увидев мальчиков, закричал:

— Вы что тут делаете? Марш!..

Ребята стрельнули за колонны, как цыплята. А директор, сдерживая себя, подумал: «Надо было потише… А то уж если я буду злиться, то что всем остальным, делать?»

Матросов опять вернулся к воздухопроводу. Долго осматривал лазы, неприступный стояк и скребки. Временами ему казалось, что он напал на мысль, как прочистить трубы, и тогда лицо его светлело, но скоро убеждался, что придуманный способ не годится, и лицо его снова хмурилось.

Шаповалов, Рогожин, Фролов и рабочие издали смотрели на него. Они хорошо знали своего директора. Если он так что-нибудь обдумывает, то лучше ему не мешать. Придумает — скажет, и тогда можно с ним спорить, сколько влезет, критиковать вкривь и вкось, пока он не отдаст определенного приказания. Тогда исполняй без лишних разговоров.

Все молчали. Вдруг издали раздался сердитый крик сторожа:

— Куда вас, чертей, носит? От горшка два вершка, а туда же на завод прете.

Машинально Матросов, повернул голову и увидел, что сторож гонит из цеха Сидора с Антоном. Какая-то мысль мелькнула у директора. Он провел рукой по лбу и. зашагал опять к стояку. Несколько минут смотрел на лазы, еще раз смерил метром их величину, смерил трубы и повернулся к Рогожину.

— Мальчики влезут. Придется прибегнуть к их помощи. Пришлите ко мне слесаря Хваленых и работницу Кедрову.

Все удивленно переглянулись.

— Товарищ Матросов, — сказал Рогожин, — нельзя же малолетних заставлять работать.

— Я никогда и не заставлял, — сухо ответил директор. — Случай совершенно исключительный, и то я не заставлю, а попрошу мальчиков с разрешения родителей. Потому и послал сначала за ними, а не за ребятами. Скорей!

Хваленых и Кедрова явились быстро и, выслушав, в чем дело, дали свое согласие. Зато Сидора с Антоном никак не могли привести. Долго ждали их. Матросов хотел наконец дать распоряжение о посылке двух десятков рабочих на розыски мальчиков. В это время явился сторож и растерянно заявил:

— Не идут! Залезли на лестницу на трубе и палкой отпихиваются.

— Да ты как их звал?

— Идите, говорю, вот сейчас вам задаст директор, — зачем шляетесь по заводу.

Матросов невольно выругался и велел сообщить мальчикам, зачем их зовут. Через некоторое время сторож вернулся. Одной рукой он держался за нос, а другой горестно разводил:

— Не верят… Хотел их стащить, да они нос мне палкой ушибли…

Матросов пошел сам. Увидев директора, ребята поползли вверх по высоченной трубе. После краткого разговора они быстро спустились вниз. Идя рядом с Матросовым, Сидор говорил:

— Это мы можем… Мы еще в прошлом году козла победили.

Антон добавил:

— Мы даже рубить железо умеем. Только иногда по рукам себе молотком хлопаем.

*

Матросов напутствовал:

— Ты смотри, Сидор; ежели тяжело будет, сейчас же назад вылезай… Не мучайся.

— Ладно, — ответил Сидор и втянул вторую ногу в лаз.

Труба такая узкая, что если вытянешь руку вперед, то потом долго надо возиться, чтобы опять опустить ее вдоль туловища. Двигаться можно, только упираясь босыми пальцами в заклепки, а у них иногда железные занозинки торчат, колются.

Сухая грязь пылит и слезит глаза. В крутом завороте совсем скверно. Сидор, изогнувшись в три погибели, с тоской думал о четвертой, окончательной погибели.

Снаружи слабо доносится вопрос Матросова:

— Ну, как?

— Чу-десно-о! — гудит Сидор.

Как же все-таки лезть дальше и куда придется поворачивать? Главное — темно, как в сапоге. Вытянуть руку — ощупывать, так ее полчаса назад будешь убирать. С вытянутой рукой вперед лезть трудно…

Шурша одеждой по железной стене, он с трудом шевельнулся. Труба звонко гукнула под ударом пятки. Теперь, пожалуй, можно будет… Если голову отогнуть приблизительно так, чтоб затылок спины касался, тогда подбородок придется около угла. Надо только руками упереться в шов трубы сзади, у поясницы, а ногами, как раздвинутыми ножницами, в стенки нажимать.

Ух!.. Чтоб ему ни дна, ни покрышки! А дальше как же? Куда он, собственно, попал? Должно быть, это среднее колено. Тут труба повернет вниз. А он как полезет? Вниз головой? Развернуться нет никакой возможности.

Сидор невольно задумался. Ему было жарко. Рубашка насквозь пропиталась потом. Изогнувшись двойным крючком, отдыхал от сделанных усилий.

Матросов что-то кричал, но гулкое эхо так искажало слова, что ничего нельзя было понять.

Через гребень изгиба трубы пришлось переваливаться, как через забор, с той разницей, что на заборе сколько угодно двигай руками и ногами, а здесь еле- еле можно шевелиться.

Передвигаясь по сантиметру, он наконец перевесился наполовину в вертикальный стояк. Тут только догадался подумать о тормозе. Ведь если наудалую спуститься в железный барабан с высоты четырех метров, то расшибешь голову в лучшем виде. Так и соображал, вися вниз головой.

Затем, притянув одну ногу коленом к животу, получил возможность прижать ступню к стенке. Обхватил эту ногу рукой под колено. Другой рукой тоже уперся в стену трубы. Спина от этого широким тормозом прижалась к железу. Попробовал разогнуть вторую ногу. Ничего… висит. А если несколько слабей упираться в стены? Отлично, скользит вниз. Только заклепки чертовы спину дерут. А Матросов опять что-то вопит. Эк ему неможется!.. Чего зря разоряется! Все равно, помочь не может.

В конце каждого метра Сидор думал, что тут ему, и конец. Спина немилосердно болела. От долгого висенья вверх ногами кровь прилила к голове. Наконец Сидор дополз до конца стояка и уперся в суженье трубы…

От усталости он не сразу даже сообразил, что встретилось еще одно затруднение. Когда понял, то чуть не замер. Ведь если не удастся пролезть, то обратно ему никак по трубе ногами вверх не подняться.

В месте соединения трубы с барабаном стенка барабана была прорублена не во всю ширину трубы. Изнутри получился железный неровно и остро обрубленный воротник.

У Сидора не хватало решимости просунуть вперед руки и попытаться в таком положении ухнуть в барабан.

Но нельзя бесконечное время находиться вниз головой… Мысли Сидора начали спутываться. Чувствуя, что еще немного — и он потеряет сознание, Сидор усилием воли заставил себя подтянуться.

Вытянув вперед руки, стал продираться сквозь царапающее отверстие. Вот плечи пролезли. Вцепившись пальцами в острые края, поддерживал себя на весу, чтоб не очень ободрать бедра и колени. Наконец стало несколько легче. Он висел, держась одновременно руками и согнутыми в коленях ногами. Еще несколько  усилий — и одна нога путем болезненных движений выскользнула из дыры. Вторую вытянуть было несложно. Теперь он висел на руках.

Мудрить уже было невозможно. Приходилось опускаться и прыгать в темноту. Сидор знал, что барабан имеет около двух метров высоты, но ему казалось, что темнота у него под догами не имеет дна. Опустился он не столько потому, что решился, сколько вследствие потери сил. Пальцы сами собой разжались: он, вскрикнув, ухнул…

*

Как только ноги Сидора исчезли в трубе, Матросов начал беспокоиться. Никто бы не мог этого подумать по лицу директора. Казалось, что беспокоятся все остальные, а он как раз совершенно невозмутим.

На самом деле он уже раскаивался, что вовлек мальчика в опасное дело. А дело неожиданно представилось ему очень опасным. Сидор может завязнуть в крутом повороте трубы и, пока прорубят отверстие, чтоб его освободить, задохнется там от пыли. Может сильно поранить себя об острые грани поворотов, может сорваться по вертикальной трубе и упасть…

Почему мальчик так глухо отвечает на вопросы? Из трубы доносилось совершенно непонятное мычанье. Потом совсем перестали долетать ответы. Только по шуму, производимому мальчиком, можно было приблизительно судить, где он находится.

На повороте он что-то задержался. Матросов, Шаповалов и рабочие по очереди кричали в лаз. Труба молчала. Затем послышалось движение в стояке. Прижав ухо к трубе, можно было слышать, как Сидор спускается все ниже и ниже. Вот он шарашится у самого барабана: долго чего-то возится. И вдруг какой-то крик и — долгая тишина…

Трубы были безмолвны. Словно совершенно пустые.

Вначале кричали в лаз. Потом стали колотить по трубе. Никакого ответа. Все стояли испуганные и бледные. Что случилось с мальчиком?

Антон заявил:

— Я лезу на помощь.

И сунул голову в лаз. Матросов вытащил его обратно.

— Еще недоставало за двоих беспокоиться!

Однако Антон не мог оставаться спокойным, когда товарищ его попал в какую-то беду. Не имея возможности помочь, он стал соображать, что могло случиться с Сидором. Для этого он представил себе, что сам лезет, и обдумывал всевозможные препятствия.

На поворотах ничего, по-видимому, страшного, только тесно. А вот как Сидор пролез в стояке? Ведь ему пришлось вниз головой спускаться. Наверно, расшибся.

Боясь поверить страшному выводу, Антон воздержался поделиться им с Матросовым и стал обдумывать, как бы надежней пробраться к Сидору. Нельзя ли снизу?

Пожалуй, не поднимешься по узкой трубе, где не за что; уцепиться. А если взять с собой палку и по ней взбираться? Только как протащить эту палку в кривулях?

Антон задумался.

Матросов, накричавшись до хрипоты в трубу, отдал приказ:

— Рубить заклепки на шве барабана.

— Погодите, — прервал его Антон.

— Ну? — удивился Матросов.

Антон объяснил свой план. Директор долго колебался, не решаясь дать согласие на новый риск, но, взяв честное слово с Антона, что при малейшем затруднении тот повернет обратно, согласился.

Антон привязал к поясу тонкую, но крепкую веревку и полез, таща ее за собой. Рабочие пошли добывать заказанные Антоном предметы.

В кривулях ему пришлось пережить то же, что и Сидору. Зато вылез из них он не вниз, а вверх головой, и потому, стоя в узкой трубе, мог отдохнуть. Снаружи ему ответили тройным стуком. Тогда Антон потянул веревку. В трубе что-то зазвенело, задевая на поворотах, и скоро он втянул железную трубу длиной около полметра и ключ для завинчивания труб. Антон продолжал тянуть дальше. Опять звяканье, — и вылезла вторая труба и второй ключ.

Тем временем в мастерской двадцать слесарей у десяти тисков изо всех сил нарезали резьбу на коротких трубах и передавали их рабочим, которые бегом таскали их; к воздухопроводу. Здесь трубы привязывали к веревке, троекратно стучали в железную стену, веревка приходила в движение и втягивала трубы внутрь.

Антон с помощью двух ключей свертывал трубы, превращая их в длинную железную палку. Когда верхний конец палки уперся во что-то, твердое, Антон три раза стукнул, поплевал на руки и, обхватив палку ладонями, полез наверх, как по шесту.

Голова коснулась железа. Сверху посыпалось целое облако пыли. Антону пришлось долго протирать глаза. Пощупал рукой — сплошная твердая пыль. Рукой не продерешь. Антон спустился вниз, стукнул дважды в стенку и после троекратного стука, потянув за веревку, втащил еще трубу. Привязав ее себе к поясу, он опять влез наверх. Одной рукой держался, а другой стал ударять острым концом молотка по грязи… Жесткие комья полетели ему на голову. Пыль залезала в глаза, уши, за воротник. Верные удары наносить было трудно. Большей частью он попадал по железу. Несколько раз больно ударялся локтем о стену. От этих толчков онемела рука. Пальцы левой руки, выносившей почти всю тяжесть тела, тоже немели.

Наконец он решил, что расширил отверстие достаточно. Тогда отвязал висевшую на поясе трубу и, засунув ее в дыру, расположил мостом поперек нее. К трубе прикрепил веревку, другой конец которой привязал к поясу. Теперь он мог спокойно работать. Обе руки были свободны. Ноги охватывали железный шест.

Шурша по железу, падала отделяемая Антоном грязь. Ей, казалось, конца нет. Работая, он стал думать о товарище. Сидор должен находиться где-то над самой головой. Почему он не дает вести стуком? Неужели действительно погиб?..

Снаружи стукнули три раза. Антон стукнул дважды и потянул веревку. Что они присылают? Оказался карманный электрический фонарь. Обрадованный, он нажал кнопку и зажмурился от яркого света. Осмотрелся… Над головой у него отверстие в железной перегородке шириной сантиметров в двадцать-двадцать пять. За ним серая плотная пыль, сильно уже раздробленная.

Антон привязал фонарь к шесту и снова заработал. При электрическом свете дело пошло вчетверо быстрей.

*

— Слышал? — спрашивал один доменщик другого.

— Кедров Сидорка, говорят, погиб в трубе-то…

— Ну, может, еще спасется.

— Да слуху не подает…

На угольном дворе работницы тоже шептались о Сидоре, а когда подходила его мать, они заговаривали о другом.

К Хваленых пришел Матросов и рассказал ему о положении дела.

— Пришлось согласиться на план Антона, чтоб выручить Сидора, — виноватым тоном закончил директор.

— Ну, разумеется, — ответил слесарь, — нельзя же было бросить Сидора на произвол судьбы.

Но когда Матросов ушел, Данило Иванович почувствовал себя тоскливо.

*

Антон, судя по тому, как грязь стала легко отделяться, сообразил, что он| подходит к верхним слоям. Значит, Сидор близко, — надо работать очень осторожно, чтоб как-нибудь не ударить беднягу. Перестал бить молотком и начал ковырять деревянной рукояткой, а когда грязь стала падать мягкой пылью от первого прикосновения, он положил молоток в карман и заработал просто пальцами.

Вдруг рука его уцепилась за что-то. Осторожно ощупывая, он отгреб пыль и в свете фонаря увидел рукав и руку Сидора.

Он стал трясти товарища и кричать:

— Сидор! Сидор! Сидор!

Ответа нет. Разгоряченной руке Антона рука Сидора показалась очень холодной.

«Умер», — подумал мальчик и еще сильнее стал дергать и кричать, стуча от нетерпенья в стену трубы.

*

Рабочие, которые засыпают в домну руду и уголь, так и называются засыпщиками. Когда домну остановили, они занялись разным мелким ремонтом, который во время работы печи невозможно сделать.

Около стояка старый засыпщик подошел к мастеру.

— Товарищ Шаповалов, не разобрать ли нам привод от конуса, пока печь стоит, чтоб полный ремонт ему сделать?

— Э-э! Отвяжись! — ответил мастер, — Стоит ли заниматься ремонтом, когда все равно печь ломать придется? Козел уже тонн восемь весит…

Матросов услышал разговор и прервал Шаповалова:

— Ничего подобного. Разбирать погодите, а мелкий ремонт продолжайте. До ломки домны еще далеко.

Неожиданно в стояке под барабаном раздался отчаянный стук… Матросов и Шаповалов, бросив засыпщика, побежали к трубопроводу, а подбежав, остановились в недоумении и беспокойстве. Что еще случилось с Антоном? Главное, как ему поможешь?

В ту же секунду Матросов придумал:

«Немедленно дрель! Просверлите отверстие, чтоб можно было говорить с мальчиком».

Стук между, тем прекратился. Тогда Матросов один раз сильно ударил молотком по трубе; что по условию с Антоном означало:

— Как дела?

В ответ раздался тотчас один удар, то есть;

— Все благополучно.

*

Когда Сидор ухнул в барабан, ноги его подали во что-то мягкое, но ему не удалось сохранить равновесие. Покачнувшись, он очень сильно ударился затылком о железо и потерял сознание.

Очнувшись, он не мог сообразить, где находится. Кто-то дергал его за руку и как будто звал. Ощущение боли неясное, точно во сне.

Некоторое время Сидор, не имел сил ответить. Потом пошевелил рукой и вяло спросил:

— Что?

— Сидор, ты жив?

— А что?

— Да ты жив ли?

Сидору, было лень отвечать, а снизу из-под пыли голос, измененный гулким эхом, продолжал допрашивать:

— Да ответь же! Сидор, ты жив?

По мере прояснения мыслей Сидор стал удивляться. Кто же, кроме него, может сидеть в трубе? Должно быть, ему показалось. Чтоб проверить, он спросил в свою очередь:

— Кто здесь?

— Да я — Антон. Ты жив?

Сидор ответил не очень уверенно:

— Должно быть жив, если разговариваю…

— А шевелиться можешь?

Сидор попробовал. Пыль от движений поднялась такая, что он чуть не задохся. В носу защекотало. Он чихнул и почувствовал сильную боль в затылке.

— У меня голова отшиблена.

— Ну, тогда лежи, а я буду пыль выгребать.

— Не надо пылить, а то у меня голова болит.

— Как же иначе? Ведь для того и залезли…

— Ну, пыли, — вздохнул Сидор.

Антон осторожно приступил к работе. Через несколько минут Сидор, почувствовав себя лучше, спросил товарища, как он сюда попал. Антон рассказал и в свою очередь узнал, что случилось с Сидором.

Затем Сидору надоело лежать, и он тоже принялся за работу, хотя голова у него немилосердно болела.

В трубе все время слышался какой-то скрежет…

— Это ты скребешься?

— Нет, — ответил Антон, — это, наверно, нам дырку сверлят…

— Хорошо… Светлей будет.

— Да мне и так светло: у меня электрический фонарь.

— А почему я света не вижу?

— Пыль не пропускает. Хочешь я тебе подам фонарь?

— А сам почему не пролезешь?

— Отверстие мало… Ни за что не пролезть. Я уж пробовал…

Когда Сидор осветил барабан, у него стало веселей на душе. Подумав, он предложил товарищу:

— Давай так: я буду из барабана сбрасывать грязь, а ты спускайся и проталкивай ее сквозь кривули.

Прежде чем они успели привести в исполнение план Сидора, сверло с лязгом проткнуло стенку, затем из отверстия скользнул пучок света, который исчез, заслоненный головой Матросова, и тревожный голос спросил:

— Ну, что?

— Все благополучна, товарищ директор. Сидор жив, только у него затылок отшиблен. Мы сейчас все вычистим…

— Пусть он вылезает.

Сидор не соглашался вылезать. Вдвоем они энергично принялись за работу.

Из барабана грязь была вычищена быстро. Зато в кривулях они помучились.

В стояке невозможно было повернуться, а чтобы протолкнуть сквозь кривулю грязь, удобней было работать вниз головой.

Сговорившись через дырку с Матросовым, они втянули с помощью все той же веревки мешки. Насыпали в них грязь, а потом снаружи этот мешок вытягивали, причем приходилось изнутри короткой трубы помогать мешку изворачиваться. Это была каторжная работа, главным образом для Антона.

Нужно было, скорчившись в тесной трубе, толкать завязший мешок.

Сидор при попытке пролезть и помочь почти потерял сознание.

Наконец все чисто.

Антон обрадовался, а Сидор загрустил.

— Ты чего?

— Тебе-то хорошо… Ты вылезешь… А мне с больной головой не пролезть в кривулях… Обязательно в обморок упаду…

Матросов спрашивал:

— Что же вы не вылезаете?

— Погоди, — ответили ему, — надо обсудить…

Матросов, не понимая, что они там обсуждают, терпеливо ждал. Через некоторое время его окликнул Антон:

— Товарищ Матросов, Сидор сам не сможет вылезти из-за затылка. Придется так: я вылезу через низ, потом пролезу к нему через верх и его веревкой вытяну.

— А почему ты сразу, не можешь его через верх вытащить?

— Тут не пролезешь, отверстие узко…

Теперь Матросов заявил:

— Погодите, подумаю… Вот что. Ты вылезай, а за Сидором мы Осипа Петрова отправим…

Пораженные ребята запротестовали. Хотя оба они были измучены до последней степени, множество царапин и ссадин больно обжигали тело, все суставы ныли, тем не менее они не допускали и мысли, чтоб их выручал этот трусливый мальчишка Оська Петров.

Антон от имени Сидора категорически заявил:

— Если вы пошлете за Оськой, то Сидор, не дожидаясь его, полезет сам, а там будь, что будет…

Матросов только руками развел.

*

Около воздухопровода стояла толпа в несколько десятков человек. Антон уже давно снова залез в трубу, и теперь все с замиранием сердца прислушивались к шорохам в трубах, угадывая по звуку, где находятся ребята. От напряжения все стали галлюцинировать. В то время, как один слышал шум около барабана, другой уверял, что звук идет из кривули, а третий, что уже около лаза.

Когда раздался голос Антона: «Помогите вылезти», все рабочие одновременно радостно вздохнули.

Мальчики еле держались на ногах. Толпа молча смотрела на них, ни о чем не спрашивая.

Наконец Матросов приказал:

— Ведите их в больницу, пусть их там посадят в ванну и смажут иодом все порезы, а также посмотрят Сидоров затылок.

*

Прошло два тревожных дня. Все, думали о домне.

Помогла ли работа мальчиков? Как козел?

К вечеру второго дня Шаповалов стремительно подошел к телефону. Ручку завертел так, что она чуть не отвалилась, и закричал:

— Товарищ Матросов, рассасывается! Никаких сомнений!

Матросов побежал на завод. Сидор с Антоном тоже отправились туда же. Ни один сторож им не мешал. Гордо прошли они через главные ворота. Матросов еще вчера отдал распоряжение: «Сидор и Антон имеют право ходить на завод, когда им вздумается».

У домны Матросов вместе с Шаповаловым обошли фурмы. Мальчики тоже.

Сидор увидал, что у третьей фурмы уже не видно потемнения. Осталось только у пятой.

Матросов с Шаповаловым еще видели потемнение и у второй, и у третьей, и у пятой, но козел несомненно рассасывался.

По дороге домой Сидор спросил у товарища:

— А что, собственно говоря, такое козел?

— Это, — ответил Антон, гордый своими знаниями, — это, когда в домне понижается температура, то недоплавленная руда, уголь и флюсы стекаются в одну кучу. Получается бесформенный ком никуда не годной смеси. Его, не сломавши домны, никак не вытащишь.

*

Поздно вечером в кабинете директора сидел инспектор труда.

— Нельзя же по закону, — говорил он.

Матросов отвечал:

— Без разрешения нельзя. А раз мальчики спасли домну, спасли много тысяч рублей народных денег и просят за это, чтоб их до срока в фабзавуч приняли… надо добиться разрешения. Весь завод поддержит нашу просьбу.

Инспектор подумал.

— Вот что… Пусть они подадут заявление, вы поддержите, приложите резолюцию общего собрания рабочих, и тогда, пожалуй, народный комиссар разрешит на особых условиях…

— Какие условия?

— Ну, чтоб не дольше, допустим, двух часов в день занимались, чтобы только самым легким работам пока учились и все такое…

*

Когда Оська Петров встретил Сидора с Антоном у речки, он прежде всего заявил:

— Нечего важничать… Эко дело по трубам лазить!.. Народный комиссар и не посмотрит на вашу бумажку.

— Эх!.. — тяжело вздохнул Сидор и схватил Оську за руки.

— Приходился… — сокрушенно согласился Антон и сгреб Оську за ноги.

— Дур… — успел крикнуть Оська и исчез в воде.

Через несколько минут Оська, стоя по горло в воде, хныкал, а Сидор спрашивал Антона:

— Что такое этот мальчишка нам говорил, прежде чем полез купаться?

— Про народного комиссара что-то, — ответил Антон. — Меня удивляет только, зачем он в одежде купается.

Оська, выплевывая изо рта воду, заныл:

— Да я пошутил… Разумеется, народный комиссар позволит принять вас в фабзавуч…

Сидор кивнул головой.

— Вылезай, Ося… Нехорошо сейчас купаться… Вода еще холодная… Простудиться можно.

 

IX. Фабзайчата

— Что они, дворяне, что ли?

— Не должно быть никаких особых прав!

— Мы такие же дети рабочих…

— Почему нам по четыре часа работать, а им по два?..

— Если малы, так совсем не надо было принимать.

— Долой!

— Позор!

— Бойкот!

— Гу-гу-гу! — крикнул Мишка Плаксин и трахнул молотком по листу железа. Тарабанил и выкрикивал… Другие подхватили:

— Долой! Тара-ра-бам! Гам! Гам!

— Позор!

— Гам-гам…

— Бойкот!

— Гам! Та-ра-ра-бам! Гам!

Кривоногий уборщик Степан вбежал в мастерскую и остановился, словно споткнувшись. Глядя на его оторопелое лицо, кто-то засмеялся. Остальные продолжали кричать и греметь.

Степан бочком-бочком, да за угол.

А Капитон Корнилович глядит на беснующихся учеников, как пень на лягушек, — без всякого внимания. Сидит и чертит что-то!

Борька Мокин подскочил к столу инструктора и завопил:

— Бойкот!..

Капитон Корнилович стукнул его тихонько линейкой по носу и продолжал чертить.

Капитон Корнилович, он же просто — «Копка», он же «Корнилыч», он же «Копкор» и еще черт знает, сколько имен, потому что ученики чуть ли не каждый день придумывали ему новое. Когда злились, звали «Деревянная обезьяна» или «Задуши молоток»; когда были довольны инструктором, называли «Толька».

Борька от щелчка по носу скис. Остальным тоже понадоело шуметь. Да и что толку барабанить, когда инструктор как есть «деревянная обезьяна», — ни тебе чихнет, ни тебе моргнет.

Ученики разбились на группы завтракать. Корнилыч достал из ящика пакетик, аккуратно перевязанный бечевкой, развернул, вынул два куска хлеба с маслом и тоже стал закусывать с той же неторопливою точностью, с какой он все делал. И очень быстро делал…

Поел и стукнул линейкой по столу.

— Вы голосили все сразу… Трудно было понять, чего разоряетесь. Ведь когда вы по очереди говорите, и то сразу всего не разберешь. Все-таки я кое-что понял. Значит, вам против шерсти, что Сидора Кедрова и Антона Хваленых в вашу компанию?.. Почему?..

Загудели опять все, а так как у большинства рты были, забиты завтраком, то и самый догадливый человек не понял бы, о чем шумят.

— Плаксин, — сказал Корнилыч, — проглоти сало, а потом объясни. Ты больше всех шумишь.

Плаксин для скорости хотел проглотить сало непрожеванным, но кусок застрял у него в горле. Видя, что все на него смотрят, он сделал отчаянное усилие, надулся, покраснел и замычал совсем по-коровьи.

Корнилыч покачал головой:

— Ну-ну…

Борька, желая выручить товарища, хлопнул его ладонью по спине. Заметной пользы хлопок не принес. Кто-то хихикнул, а Корнилыч стал уже беспокоиться за здоровье Мишки Плаксина. Но тот вдруг проглотил, прокашлялся и набросился на Борьку:

— С чего ты колотишь без-толку? Надо слегка.

А потом степенно обратился к инструктору:

— Пропорционально рассуждая, безо всякой интервенции, какие там могут быть особые права? Тем более для малого возраста, которые еще за корытом плачут… Это, стало быть, надумали на фабзавуче пеленковую диктатуру разводить? А мы не можем признать его пролетариатом, если он весь аршин с шапкой… От него мокрота будет… Сырость на фабзавуче…

— Долой! — бухнул Колька Переверзев.

Мишка показал Переверзеву кулак. Остальные захлопали в ладоши Мишкиной речи:

— Ай да Мишка! Уж он скажет! Как говорится, что топором. — И ждут, что ответит Корнилыч.

А Корнилыч засунул в рот второй бутерброд и вовсе ничего не отвечает, только знай себе жует.

Ребята переглянулись: «Вот, мол, Деревянная обезьяна…»

Прожевав, Корнилыч хлебнул из кружки чая, вытер платком рот, расправил кончики усов и тогда лишь заговорил скрипучим басом:

— Плаксин наслушался иностранных слов, употребляет их довольно не к месту. Насчет пролетариата тут ни к чему. И вы, и Сидор с Антоном одинаково пролетарии. На этом точка. Никаких разговоров. Относительно возраста? Это, орлята мои, недостаток скоропреходящий… Оглянуться не успеете, — подрастут. Вы и сами годами не очень богаты. Остаются, значит, «особые права». Ну-с… Так все вы знаете, за что их до срока наркомтруд разрешил принять. За большую услугу государственному заводу. По заслугам эти двое старше вас… Однако «особые права» им даны не за это, не по причине заслуг, а потому, что они еще слабы, и ежели им работать, сколько вам, то это повредит их здоровью. Поняли? Только вы, как старшие товарищи, помогать им во всем должны. Теперь осталось ответить на слезы… Так думаю, что вы Сидора и Антона знаете. Весь завод знает, что они не слезливого десятка. Только и всего!

Ученики кончили завтракать и разошлись по своим станкам и верстакам.

*

Что ни говорите, а первый раз идти на фабзавуч не легко… И страшно как-то… И чего-то конфузно… И вообще лучше бы и не затевать всей истории… А тут еще встречные рабочие хвалят.

— Вот хорошо! — Говорят, — Молодцы, мальчики! Настоящие пролетарии…

От этого только тяжелей. Молчали бы уж…

— Ну, ничего… — вздохнул Сидор. — Как-нибудь…

В проходной конторе, когда номерки вешали, очень стыдно было. Старик-сторож погладил Антона по голове:

— Поздравляю с началом, ребятки…

Когда, бывало, он гнал их от завода, много легче было.

К маленькому корпусу, где помещался фабзавуч, пробрались тайком, чтоб их меньше видели. Перед дверью Антон предложил:

— Отдохнем?

Сидор махнул рукой:

— Чего уж… Надо идти.

Мастерская пуста. Боясь опоздать, они пришли так рано, что еще никого не было. Осмотрелись.

Большое светлое помещение. Окна с двух сторон. Вдоль одного ряда окон длинный верстак с тисками. Под верстаком у каждых тисков ящик.

У другой стены, также перед окнами, в ряд вытянулись станки: токарные, фрезеровочные, сверлильные, строгальные…

Все хорошо знакомо мальчикам. И сами они все это много раз видели, и отец Антона частенько их учил.

Зато вот в середине штуки совершенно непонятные — какие-то деревянные планки на зажимах: не то усовершенствованный курятник, не то аэроплан… Что бы это могло быть?

*

— Почему-то, как посмотрю на, этих головастиков… так, у меня кишки в печенки лезут.

Мишка Плаксин отошел от станка Кольки Переверзева и склонился над суппортом своего станка.

Гремит токарный станок. Быстро вертится крупный блестящий патрон, сжимая стальными пальцами стальной вал. Крутит вал… Крепко зажал приземистый суппорт каленый резец. Острым концом врезается резец, снимая с крутящейся стали синюю горячую стружку. Стружка чуть шипит, свивается в тугую спиральную клетку, крутясь спадает с резца и мягко опускается в железное корыто.

— Плаксин, не опирайся на суппорт.

Голос Корнилыча строг.

 — Тьфу! — выругался Плаксин. — Из-за этих головастиков забыл правило.

А Колька работает на фрезеровочном. Фрезеровочный станок похож немного на комод с вогнутым ящиком, немного на слона, вставшего на дыбы и присевшего на задние ноги.

К чугунной массивной станине приделан узкий и длинный стальной желобчатый стол.

К столу Колька привинтил кусок железа. Стол двигается и протаскивает железо под мелкозубчатым цилиндром. Цилиндр вертится и скоблит железо. Корнилыч ходит от станка к станку, от верстака к верстаку, всюду поправляет, направляет и разъясняет. Иногда сам становится на место работающего. Тогда станок начинает греметь ровней, словно облегченно вздыхает, как конь, с которого слез неумелый седок, и на его место сел опытный наездник.

— Вот так! — говорит Корнилыч. — И не сметь ремень рукой надевать, на это есть палка!

— Выше держи руку на зубиле, а то конец его будет болтаться: промахнешься и по пальцам себе стукнешь… Ага! Что я говорил? То-то.

— Не души молоток. Держи его за конец ручки.

— Колесов, не сверли тупым сверлом, у меня от визга уши болят!

— А у тебя, Веников, пила отчего, как на свадьбе, танцует?.. На учебном станке мало упражнялся? Смотри, новички ровней тебя пилу ведут…

«Чтоб им лопнуть! — думает Веников про Антона и Сидора. — Попрекать уж ими стали».

Бедные новички на учебном станке чуть не плакали от досады… Почему у них не выходит…

Непонятное деревянное сооружение оказалось учебным станком.

Сидора и Антона поставили перед ним на деревянную приступку, дали каждому по длинной деревянной линейке, изображавшей пилу, и велели водить по колодке, игравшей роль обрабатываемого куска металла.

Казалось, нехитрая штука водить. Двигай взад и вперед — чего проще? Да учебный станок так ехидно устроен, что стоило линейке чуть-чуть отклониться от правильного пути, как она упиралась в специальные брусья… И Корнилыч сейчас же замечал. Ничего не говорил, но подмигивал: неправильно, мол.

Борька Мокин отвернулся от тисков и довольно громко произнес:

— Их надо сначала научить носы вытирать!

Корнилыч отрезал:

— Ты, когда начинал, не лучше пилил…

И обращаясь к новичкам, скомандовал:

— Кедров, Хваленых! Складывайте инструмент и скупайте домой. Ваше время вышло.

*

Уже неделю работали они в школе фабзавуча, а настроение у обоих мальчиков все еще угнетенное. Остальные ученики не хотели замечать новичков. Их бойкотировали. Не здоровались, не прощались. Им приходилось являться очень рано, обязательно раньше всех, иначе они находили свои станки развинченными и забросанными всякой дрянью. Виновников никогда нельзя было найти.

Корнилыч всячески поддерживал их: стыдил ребят, делал выговоры, — ничего не помогало. Наконец пожаловался на своих учеников директору.

Матросов сначала хотел было явиться в школу и лично взгреть учеников, но потом раздумал. Поделился своими соображениями с Корнилычем. Тот покачал головой.

— Вряд ли это пройдет… Двое маленьких против тридцати больших…

— Во-первых, не против больших, а только против большой глупости… Во-вторых, я знаю этих мальчиков…

Корнилыч, придя от директора, окинул взглядом мастерскую. Ворчали токарные, скрежетали фрезерные, скребли строгальные. У тисков стучали зубила и лязгали пилы.

Сидор и Антон водили своими деревянными пилами. Они уже гораздо реже стукали в бруски, пилы ходили верней и реже сбивались со своего пути.

— Долго, пожалуй, ждать придется, пока в мастерской будет веселей… Ишь, все насупленные.

*

Сидор с Антоном совещались.

— Я сегодня видел, — говорил Антон, — как Корнилыч намагничивал стрелку от компаса. Просто: положил ее на большой магнит и постукивал по ней…

— Ну, и что же?

— Можно бы придти пораньше и намагнитить им все инструменты… Опилки приставать будут… невозможно работать станет.

— А что пользы? Еще хуже: будут говорить, что мы всей школе мешаем работать. Даже Корнилыч перестанет за нас вступаться…

— Как же быть?

Сидор пожал плечами и угрюмо проворчал:

— Терпеть до случая…

Антон вздохнул:

— Может, Матросову пожаловаться?

— На что?

Антон не нашелся, а Сидор также угрюмо проворчал:

— Что не здороваются? Так нет такого закона, чтобы обязательно здороваться… Что не разговаривают? Так за язык тоже насильно не потянешь…

— Что станки портят… — предложил Антон.

— Брось! Можно разве к директору с такой мелочью лезть? Да не люблю я жаловаться и ябедничать…

— И я не люблю… Да ходить, как зачумленному, тоже не весело.

— Ну, и надо ждать случая — отрезал Сидор.

— Какого случая?

— Какого-нибудь.

Антон печально повесил голову.

— А помнишь, — поднял он лицо, — как мы Рогожина победили в башне? Он ведь большой и механик.

— Зато, — ответил Сидор, — он был один, а нас много. Теперь получается наоборот: их много, а настолько двое…

*

Плаксин пришел на завод очень рано. Сторож в проходной удивился даже.

— Эк его ни свет ни заря, носит!

Придя в мастерскую, Мишка подошел к крайним тискам, открыл незапертый ящик, вынул из него зубило и положил другое, принесенное в кармане. Затем подошел к учебному станку и слегка посыпал его стружками.

— Это для отвода глаз, — проворчал он.

*

Сидор с Антоном сегодня с удовольствием шли в мастерскую. Вчера Корнилыч объявил им, что теперь они будут один день работать на учебном станке, а другой на настоящих тисках рубить железо. Вчера же Корнилыч показал, как надо зажимать в тиски металл, как держать молоток и зубило.

Увидев, что учебные станки, по обыкновению, запачканы, они также, по обыкновению, их вычистили, затем встали за тиски. В это время пришел инструктор.

Оба зажали данные вчера кусочки железа в тиски, взяли в руки зубила.

— Смотрите, — снова сказал им Корнилыч, — зубило надо держать, не слишком сжимая и недалеко от верхнего конца, по которому ударяет молоток.

Они взяли по всем правилам. Ударили. У Антона зубило от первого удара оставило блестящий укус на темной поверхности железа. А у Сидора…

У Сидора произошло что-то необыкновенное. Зубило странно дрогнуло, крякнуло… молоток, сорвавшись с него, расшиб большой палец, что-то темное отлетело от тисков в окно. Раздался звон разбитого стекла.

Сидор растерянно смотрел на ушибленную руку и на стекло. Антон, испугавшись за товарища, тоже промахнулся и расшиб себе руку. Корнилыч быстро подошел, взял в руки зубило Сидора. Лицо инструктора выразило удивление. Он обвел взглядом всех учеников… Никто не смотрел в эту сторону, словно не было звона разбитого стекла.

— Зубило было подпилено, — сказал он Сидору,— прежде, чем начать работать, надо всегда внимательно осмотреть инструмент. Идите в приемный покой, вам сделают перевязку.

Когда мальчики ушли, Корнилыч спокойно продолжал обученье. Все шло обычным порядком, если не считать того, что все, с кем Капитон Корнилович говорил, смущались и облегченно вздыхали, когда он уходил. Так продолжалось до перерыва.

Все уже позавтракали и сидели, отдыхая. Один Корнилыч сегодня ел медленнее всех и, кончив завтрак, не стал читать газеты, а сидел, уставившись куда-то глазами. И хотя он в таком виде действительно походил на деревянную обезьяну, никто этого не вспомнил.

Плаксин, сидя один, что-то писал. Кончив, он свернул бумагу и поднялся. В это время Корнилыч пошевелился и сказал:

— Вот какое дело, ребята… Я от вас ухожу. Только и всего. Нам с вами не приходится работать вместе, потому что дело дошло до точки. Значит, все! Мое слово вы знаете: сказал — и только.

Первую секунду, все сидели ошеломленные: Потом заговорили разом, перебивая друг друга;

— Капитон Корнилыч!

— Не хотим!

— Мы больше не будем…

— Из-за этих головастиков…

— Капитон Корнилыч!

Плаксин поднял руку, и крикнул:

— Тише!

В наступившей тишине он громко произнес:

— Это я подпилил зубило.

Корнилыч повернул к нему лицо и посмотрел вопросительно. А Мишка заговорил с частыми остановками, протягивая инструктору бумажку:

— Они как пришли… так мне и стало не по себе… Я… этого-того… одним словом… хотел предупредить… да как-то стыдно стало… А когда руку отшиб, тоже стыдно… Я больше… Мы все больше не будем… Мы это сдуру. Я вот все написал на бумажке, да не успел подать, как вы заговорили. Такое… словом… не уходите…

Остальные криками поддержали Мишку Плаксина.

Корнилыч сдвинул брови, нос у него при этом потешно сморщился, и сказал:

— Подумаю… Посмотрю. Точка! Принимайтесь за работу.

*

— Зачем ты несешь на завод обруч от бочки? — удивился сторож.

Сидор, неопределенно ответил:

— Та-ак… понадобился в мастерской.

Антон пронес что-то, похожее на сверток старых мешков.

Придя в пустую еще мастерскую, они начали торопливо обшивать обруч дерюгой, которая оказалась одним очень длинным мешком. Вчера они весь вечер шили этот, мешок.

Мишка Плаксин, идя на завод, думал: «Пока никого другого не будет, помирюсь с ребятами, прощенья у них попрошу»…

Не успел он открыть дверь в мастерскую, как его накрыли чем-то мягким и длинным. В следующую секунду он упал от двойного толчка: спереди в ноги и сзади в спину.

Мальчики ловко набросили на него обруч с мешком. Плаксин попал словно рыба в мотню.

Сидор быстро завертел обруч, отчего мешок под ногами у Мишки перекрутился. В перекрученном месте они туго обвязали бечевкой. Плаксин барахтался и кричал:

— Пустите, дьяволы! Пустите, хуже будет!

— Он как будто недоволен? — спросил Сидор, удивленным тоном.

— Да, — ответил Антон, — волнуется чего-то…

— А как подвесим, — вслух размышлял Сидор: — за ноги или за голову?

— Я думаю, лучше вниз головой, потому что она у него тяжелая… Ее вверх и не поднимешь.

— Ну, волоки!

Волоком подтащили извивающийся и ругающийся мешок на другой конец мастерской. Здесь Сидор по железной колонне взобрался, держа в руках веревку, под крышу, перебросил веревку через стропильную балку и спустился вниз.

— Поднимай его уж вверх головой, а то ведь он вовсе идиотом сделается…

Привязали веревку к мешку с того конца, где находилась Мишкина голова.

— Пустите! — кричал он. — Ой, голова! Волосы пустите, дьяволы!

Затем Сидор; оттянул свободный конец веревки в сторону, к токарному станку, в котором Мишка вчера установил для обработки грубо откованный железный вал. Намотав несколько витков веревки на вал, Сидор с уменьем, которого Мишка у него, наверно, не предполагал, переставил ремень на тихий ход и пустил станок. Веревка стала накручиваться на вал и потянула кверху мешок.

— Ой, черти! Перестаньте! Довольно, мальчики! Давайте помиримся. Ой, пустите!

Мешок неуклонно полз наверх. Голос из него выходил все более напуганный:

— Ей-ей! Пустите! Да, ей-ей! Да я больше не буду…

Сидор остановил станок, когда мешок был уже у самой балки. Опять влез, прочно закрепил его там, убрал лишний конец веревки, отпорол ненужный больше обруч и, прежде чем спуститься, заявил мешку:

— Мы тебя спустим при всей школе. Чтоб ты больше не задавался.

Мешок в полутьме под крышей был почти незаметен.

Мишка Плаксин, увидав, что ребята неумолимы, смолк. К тому же он убедился, что убивать его не собираются. Он решил, что сам во всяком случае теперь голоса не подаст. Его душила злость и стыд. Стыдился, что головастики так его околпачили. Стыд победил злость, и он молчал. Скоро услышал, как мастерская наполнилась учениками, как зашумели станки, как кто-то спросил:

— Плаксин, видно, Заболел…

А потом чей-то тревожный голос:

— Корнилыч, видно, — решил уходить от нас… не явился…

Сидор и Антон спокойно работали на учебном станке. Несмотря на отсутствие Корнилыча, их не задирали, но и не разговаривали с ними.

Настроение в мастерской было тяжелое, и никто не решался первый с ними заговорить.

*

Капитон Корнилович, прежде чем пойти в мастерскую, зашел в конторку, к директору, и рассказал о вчерашнем происшествии.

Матросов сказал, что пойдет в мастерскую вместе с ним, но, как назло, пришло столько народа со срочными делами, что пришлось задержаться на два часа.

В мастерской между тем шла обычная работа. Колька Переверзев укрепил на станке железный брус, который ему вчера дал Корнилыч, чтобы про фрезеровать в нем паз. А так как железо, как твердый металл, режут на более тихом ходу, чем медь, которую он вчера обрабатывал, то он стал переставлять так называемый «перебор» — систему шестерен, с помощью которой дают станку большую или меньшую скорость.

Колька отличался рассеянностью и потому забыл застегнуть обшлага на рукаве рабочей блузы. Переставив прибор, он, пользуясь отсутствием Корнилыча, поленился протянуть руку и взять палку для накидывания ремня и стал набрасывать, его рукой. Ремень с шелестом обхватил шкив и… Колька почувствовал, что его что-то тянет, за рукав. Опустил глаза и обмер…

Железные зубья шестерен захватили болтающийся обшлаг и неудержимо потянули его…

— Пропала рука… — и он от ужаса лишился языка.

Мгновенье за мгновеньем, с неодолимой силой затягивали шестерни рукав, подбираясь к бьющейся в судороге руке…

Не имея сил крикнуть, Колька замычал. Голос его потонул в шуме машин.

*

По дороге в мастерскую Матросов совещался с Корнилычем, какой тактики придерживаться.

— Пожалуй, лучше всего, — говорил он, — спросить ребят, что, собственно, они имеют против мальчиков, а потом предложить им самим решить голосованием — или исключить, или принять в свою среду безоговорочно…

— Да, — согласился Корнилыч, — надо одним ударом ликвидировать бузу.

*

Сидор, утомленный однообразными движениями, положил свою деревянную пилу и поднял голову.

Прямо перед ним над фрезерным станком помертвевшее лицо и вытаращенные глаза Кольки Переверзева.

Бессознательным порывом, в два прыжка Сидор подлетел к станку. Не умея на ходу снимать ремень, он просто схватил молоток и сунул его между шкивом и ремнем. Что-то щелкнуло, что-то обрушилось на Сидора и уронило его. Это был лопнувший ремень.

Антон не терял времени. Он обежал кругом станка и подхватил падающего в обморок Кольку. Кто-то остановил мотор. В наступившей тишине все бросились к фрезерному станку.

— Что случилось?

Голос Корнилыча прозвучал так резко, что все вздрогнули.

Расступились.

Из-за фрезерного станка вынесли бледного Кольку. Почти такие же бледные, Сидор и Антон шли за ним.

Корнилыч схватился за пульс Кольки. Матросов тревожно посмотрел на него.

— Живехонек! — радостно объявил Корнилыч.

А Матросов спросил в свою очередь:

— Что случилось?

*

Когда приведенного в чувство Кольку увели в приемный покой, Матросов собрал в кружок учеников. Некоторое время он молча смотрел на них. Затем, не повышая голоса, произнес:

— Так вот, ставлю на голосование. Принимаете ли вы товарищей Кедрова и Хваленых в свою среду? Кто за, прошу поднять руку.

Все руки поднялись.

— А где Плаксин? — спросил Корнилыч.

Сидор и Антон покраснели и что-то залепетали. Все удивились. Корнилыч поднял брови.

— Что вы говорите такое? Не понимаю.

— Там… — произнес Антон, показывая куда-то вверх.

— Висит… — добавил Сидор.

Все подняли головы… Никакого Мишки не видно.

Сидор крикнул Антону:

— Лови веревку!

И полез под крышу.

— Какой-то мешок висит… — заметил Борька Мокин.

В это время мешок замычал.

Хохот потряс стены мастерской. Несколько человек бросились помогать мальчикам.

Пока мешок полз вниз, Корнилыч пытался смотреть строго, но у него ничего не вышло. Напрасно он сжимал зубы, их раздирал смех.

А Матросов сел на табурет и хохотал без-удержу.

Наконец мешок на полу. Кто-то стал распарывать шов, кто-то развязывал бечевку, один ощупывал верхний конец мешка, чтоб убедиться, там ли голова, а то, чего доброго, кувырком поставили парня…

Из мешка между тем неслось:

— Тише вы с ножом, черти! Ой, волосы! Да не толкайтесь! Волосы, говорю вам…

Когда растерянная, сконфуженная рожа Мишки выглянула на свет божий, все опять засмеялись и закричали:

— Как же они запихали тебя туда?

— Ну-ну!

— А как подняли?

Сидора и Антона без конца награждали дружескими тумаками и восклицаниями:

— Ну дьяволы!

— Да как вы его подняли?

— Вот чертенята!

Матросов послушал, послушал и, махнув рукою, направился к двери со словами:

— Это наши ребята!

В тексте 1 — форма для отливки металла.

Д. Виленский. П. Вигдорович. Шиворот – навыворот. Рисунки А. Лаптева. М.-Л.: Государственное издательство, Типография Огиз «Красный пролетарий», 1931

Добавлено: 05-09-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*