Словесные Обезьяны

Обезьяны составляют нечто среднее между человеком и прочими животными. Такая немаловажная честь особенно принадлежит тем из них, которые населяют знатную часть западной Европы. Видом и смешными ухватками они почтя те же орангутанги; но от сих косматых собратий своих отличаются, сверх гладкости тела, способностью болтать и напевать арии. — Как! скажут мне, подлые сии твари имеют бесценный дар слова! — Оставьте восклицания; нам ли постигнуть намерение Творца природы. Ему угодно было, чтоб европейские обезьяны говорили, и они говорят. Словесные орангутанги, не смотря на сродное им непостоянство, жили всегда обществом. Они имели правительство, и даже обряды Богослужения, не по тому, чтобы знали пользу и важность священных сих установлений, но из одного только слепого подражения соседственным народам. Всякой легко себе представит, что царство обезьян должно быть презабавное царство. Если сии животные и в диком, бессловесном состоянии, в котором они в Африке и других жарких странах находятся, могут заставить хохотать самого угрюмого лорда английского; то, будучи в Европе общежительными и словесными, должны они иметь в высочайшей степени способность смешить и забавлять. В самом деле, нигде нельзя было лучше предохранить себя от ипохондрии, как между ними, и потому люди, которые боялись умереть от скуки, спешили к ним отовсюду. Столица их была наполнена богатыми празднолюбцами. Проворные обезьяны ревностно старались занять своих гостей достойным их образом. Для сего употребляли они все свое неподражаемое, смехотворное искусство, и гости были столько к ним признательны, что за кривлянья их, бросали им полными горстьми не орехи, но червонцы. Блестящие сии кружочки вестма нравились европейским орангутангам: они хватали их с жадностью, рассматривали и перебирали с любопытством, побрякивали ими с некоторым тщеславием и берегли их с великим рачением. Таким образом иная обезьяна стала богата, как Крез; а другой Крез, поживши в столице орангутангов, сделался гол как обезьяна. Бедный сей человек подвергся неминуемо презрению и наглости тех самых животных, которым оказывал он свою непомерную и преглупую щедрость. Неблагодарные бросали в него грязью, делали ему тысячу других ругательств и принуждали его уходить без памяти из скотского их царства. Дерзость и неблагодарность европейских орангутангов не могли произвесть в людях справедливой ненависти к подлым и насмешливым тварям сим, напротив того, безрассудная к ним привязанность превратилась в сильную страсть, — и разумные существа до того наконец унизились, что стали подражать обезьянам: подобно им, кривляться, прыгать, лепетать, считалось отличным достоинством, а управления такого рода составляли то, что называлось хорошим воспитанием… Знатные и достаточные люди с великим иждивением выписывали словесных орангутангов и с сердечным удовольствием поручали им детей своих. Под руководством превосходных сих учителей, питомцы быстрыми успехами восхищали своих благоразумных родителей. В короткое время, делались они так же забавными, как и наставники их. Орангутангское воспитание столько было уважаемо, в так называемом большом свете, что самая лестная, для молодого мужчины, или женщины, похвала состояла в сем приветствии: «вы, сударь, или сударыня, ни мало не походите на человека; вы совершенная обезьяна, или покрайней мере имели счастие воспитываться в столице словесных обезьян.» Но перестанем говорить о сем постыдном заблуждении людей; умолчим о пагубных его следствиях и заглянем опять в царство европейских орангутангов. Несколько веков члены забавного сего общества играли, так сказать, почтя всегдашнюю комедию. Если бывали иногда трагические представления, то они сопровождаемы были толь странными кривляньями, что, вместо сожаления, возбуждали в зрителях громкий смех. Обезьяны казались: почти нечувствительны к бедствиям: чтобы им ни приключилось, они прыгали и пели. Непрерывная веселость их и многие выгоды, которые они от людей получали, делали их счастливыми животными. Но могла ли существовать вечная дружба между непостоянным счастием и ветреными обезьянами? Долговременное согласие наскучило и тому и другим. Обе стороны, для любезной перемены, желали сделаться непримиримыми врагами. Коварный некий дух постарался исполнить взаимное их желание. Чтобы навсегда поссорить европейских орангутангов со счастием, он внушил им дерзкое, для них и для света пагубное предприятие. Словесные, но бессмысленные твари сии возмечтали, что они в состоянии не только сравниться с людьми, но и превзойти их. Они захотели переступить черту, отделяющую, так сказать, словесного орангутанга от истинного человека, черту, подле которой всякая обезьяна должна сказать себе: non plus ultra! захотели они умствовать. В продолжение нескольких столетий грубая их душка (если позволено какую-нибудь душу полагать в орангутанге) достигла мало-по-малу до возможного для обезьяны совершенства; но желая идти далее, как рак поползла назад. Обезьяны отнюдь сего не приметили: бред свой почитали они умствованием, и всякий вздор, какой только приходил им в голову, выдавали за важное открытие и неоспоримую истину. Все им не нравилось, все хотели перековеркать, и визжали от досады, чувствуя себя не в силах вселенную в верх дном опрокинуть. Орангутанги присвоили себе название философов. Посмотрим теперь, в чем состоит великая их премудрость. Орангутангский философ должен быть так же отличен от нефилософа, как зеленая мартышка от пифика с белою бородою; он презирает все обязанности, не имеет ни страха, ни надежды, и боится только одной виселицы; осмеивает все то, что человеческим благоразумием и опытностью признало за нужное, полезное и священное; что возвышало и делало счастливыми не только людей, но некоторым образом и самых словесных обезьян; единственным своим законодателем почитает он природу, а нелепые бредни свои, склонности, прихоти и страсти называет ее законами. Сообразно с сими законами, философу приличнее ходить на четвереньках, нежели на двух ногах; он может смело посадить на вертел подобного себе философа и, сжаривши, его, съесть как барана; ему непристойно любить своих родителей и сокрушаться о смерти их, по той важной причине, что никогда вол не заботится о бедном состоянии престарелого батюшки своего — быка, и никогда осел не оплакивает покойной матушки своей — ослицы. Словом: вообразим себе гнусные, смешные, жалкие и ужасные свойства, какие только в самых низких скотах когда-либо замечены были, и мы увидим те совершенства, к которым ведет орангутангская философия.

Не с такою скоростью и легкостью африканские мартышки вскарабкиваются на вершину пальмового дерева, с какою европейские орангутанги стремились на высоту новой премудрости. Успехи их были удивительны. К чему много способствовала чрезвычайная их деятельность, переимчивость, а особливо удобность. с какою они повсюду и без великого труда могли пользоваться учением: всякой хлев был для них академия, и всякое четвероногое животное могло, не хуже Канта, преподавать им практическую философию. Между орангутангскими мудрецами наиболее прославилась одна длинная, желтая, тощая, уродливая обезьяна. Для нежного уха приятно будет слышать, что она называлась Rloeua; но была известнее под именем Ubrt-eoia. Ее почитали атаманом многочисленной философической шайки. Один орангутанг, коего сладкозвучного имени я не помню, написал толстую книгу о сем длинном (я хотел сказать великом) своем соотечественнике. Со всею точностью историка повествует он, что желтая обезьяна, по большей части, ходила в красных штанах и в огромном рыжем парике. Ему казалось, что и сие обстоятельство будет некогда для света драгоценно. Вот как уважали орангутанги первостатейного мудреца своего! Но не одни орангутанги, нет; должно, к стыду человечества, признаться, что весьма многие из людей почти боготворили безобразную сию обезьяну. Она так искусно приправляла философское вранье свое, что трудно было, отведавши его, узнать сокрытый в нем яд. Одним каким- нибудь насмешливым кривляньем заставляла она молчать и здравый смысл и совесть. Ее старанием новая премудрость, как некая зараза, распространилась повсюду. Молодые люди, по легкомыслию своему толь близкие к обезьянам, был наиболее подвержены прилипчивой сей болезни. Они гордились именем орангутангского философа, доказывая суждениями и поступками своими, что не напрасно присвоили себе пышное сие название. Веру, любовь к отечеству и все истинно человеческие добродетели почитали заблуждением, предрассудком, невежеством, варварством; а слово добрый было тогда только ими употребляемо (особливо на любимом их орангутангском языке), когда хотели они бранить или осмеять кого-нибудь. При таких достоинствах чего не доставало им, чтоб быть совершенными философами? того только, что они все еще, не известно по какой причине, ходили не на четвереньках. Длинная обезьяна прыгала от радости; видя орангутангскую философию в толь цветущем состоянии; но смерть прекратила ее кривлянья, прежде нежели созрели плоды скотского ее учения. Злое зелье сие было, по возможности, искореняемо рассудком в странах, населяемых людьми; но в царстве европейских обезьян ничто не могло препятствовать его размножению. Словесные орангутанги с жадностью пожирали дурман сей, и объевшись его,  пришли в несказанное бешенство, вдруг из забавных животных сделались свирепыми чудовищами. Не стало в царстве их порядка, который предки их, древние обезьяны, от людей заимствовали. Как самые опасные из американских змеев узнают по гремушкам, так самые лютые из европейских обезьян заметны были по красным колпакам. Под их предводительством бешеные орангутанги с неописанною яростью бросались друг на друга; грызлись и резались между собою. Можно ли было думать, чтобы неслыханные до того времени ужасы произошли от столь смешливых тварей! Конечно бы неистовое племя их само собою истребилось; но, к несчастию света, появилась между ними обезьяна ростом с пифика, но гораздо его безобразнейшая. Пифик сей одержал верх над красными колпаками, и мало по налу поработил себе и всех словесных обезьян. Казалось, что припадки бешенства их прошли; но скоро увидели, что сие было только временное облегчение в их болезни. Первые признаки возобновившегося бешенства оказались в уродливом их обладателе, а в след за ним одурели, попрежнему, и подвластные ему. Заскрежетал зубами, пустил пену ртом и, таща за собою премногочисленную сволочь, ворвался в соседственные государства, опустошил запад Европы и бросился на север. Но грозный северный народ умеет потчивать незваных гостей: то испытали некоторые завоеватели, то испытывает достойный их подражатель — бешеный пифик. Уже половина предводимых им орангутангов погибла от жестокой диарреи, которая произошла от сильно на них подействовавшего страха, при первой встрече с раздраженными Гипербореянами. Остальные, без сомнения, будут переколочены в непродолжительном времени. Можно бы сделать им следующую надгробную надпись, которая бы послужила, может быть, некоторым наставлением для их соотечественников и единомышленников: обезьяны! хотите ли быть счастливы; кривляйтесь, но не умствуйте; однакож некто искреннейший приятель мой, страстный стихотворец, который и во сне бредит ямбами, утверждает, что заготовленная им эпитафия гораздо лучше сей надписи.

С согласия его, помещаю ее здесь, в конце моего о словесных орангутангах, повествования.

Эпитафия.

Почто, прохожий, стал, узрев сии могилы?
Иль мыслишь: здесь лежат бесстрашные Ахиллы.
Беги, не заразись ты воздухом сих стран,
Где бешеных толпы зарыты обезьян.

Раздел “Проза”

Сочинения Нахимова. Издание Александра Смирдина. СПб.: Типография Императорской Академии Наук, 1849

Добавлено: 08-10-2016

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*