Смерть Кощея

Драматическая сказка

Гатчино. Июль – Август 1888 г.

           Лица:
Кощей.
Иван-царевич.
Мара, заключенная царевна.
Ее мамушка.
Яга-Баба.
Дуб.
Русалки.

СЦЕНА ПЕРВАЯ.

Избушка Бабы-Яги; за стеною ветер.

                     ЯГА (Вставая с лежанки).
Ишь, как шумит, как плачет непогода!
Того гляди избушку расшатает…
А все Кощей — седой колдун шалит!
Чай белую лебедку черный ворон
Еще поймал… Ох, старый греховодник!
                                          (Смотрит в окно).
Ну, так и есть! Летит, что ураган;
В косматых крыльях путаются тучи…
От взмахов их, как легкие былинки,
Качаются кудрявые березы;
Шумят, гудят, что девки на беседе
И листьями дорогу заметают…
Ужо, постой! (Стучатся). Кого несет так поздно?
Кто там?

                     ЦАРЕВИЧ (за дверью).
           Ко мне встань передом, избушка,
А к лесу задом… Друг ли здесь, иль недруг,
Впусти меня.

                     ЯГА.
           Войди, войди, желанный!
Добро пожаловать; как бог тебя занес
В такую глушь? Здесь птица не летает,
Здесь голос человеческий не слыхан,
Как ты попал, мой витязь, в эту глушь?

                     ЦАРЕВИЧ.
Мой добрый конь сюда меня занес…
Найдется ли нам пища и ночлег
Здесь бабушка?

                     ЯГА.
           Как не найтись — найдется.
А ты присядь — будь гостем у меня.
Для молодых отдать я душу рада;
Теплее с ними в старческом углу…
Рассказывай: откуда держишь путь,
Куда спешишь?

                     ЦАРЕВИЧ.
           Держу я путь далекий.

                     ЯГА.
Неволею, аль волею, небось!

                     ЦАРЕВИЧ.
Уже три раза месяц нарождался
С тех пор, как я родной покинул терем.
Неволею покинул, если грезы
Пытливые назвать неволей можно!
Хочу достать я гусли-самогуды,
Что жалобят до слез и до истомы
Знобят восторгом сладким. Эти гусли
В далеком царстве, у царя Кощея.

                     ЯГА.
Го, го, го-го! Далеко же ты, витязь,
Свой держишь путь! А если не достанешь
Тех гуслей гудных, если змей крылатый
Путем-дорогой встретится с тобою
И жесткими обятьями задушит?
А если стая воробьев голодных
Грудь расклюют до времени! С Кощеем
Шутить опасно; он могуч и властен…
Он затравит зверем, дождем захлещет!
Недаром же перед твоим приходом
Он тучи гнал и пыль крутил столбом!

                     ЦАРЕВИЧ.
Моей душе отрадны и милы
Суровые скитания и бури!
Мой белый конь, как я, неутомим,
Мой верный меч, как я, неустрашим,
Моим мечтам, как тучам, нет преграды,
Опасность мне сладка, как поцелуй!
Я знал покой в родительском чертоге;
Воспитанный под лаской материнской,
Я как цветок в теплице расцветал…
Я тешился забавами, но, сбросив,
Ребячества пеленки, я одел
Шлем витязя, — иные думы стали
Тревожить ум и знойные стремленья
Мой тихий сон от ложа отогнали.
Наскучили мне тесные хоромы
Родителей, и детские забавы,
И детских игрищ резвые друзья!
Я захотел препятствий и побед,
Скитаний долгих, страха и надежды!
Скучал колчан, наполненный стрелами,
Скучал мой конь, нетерпеливо роя
Сырую землю, — душа рвалась
Изведать даль, мне чуждую досель…
Я полетел как ветер — опасность
Мои мечты безумно окрылила,
Как окрыляет парус задремавший
Седая буря воющих зыбей…
Услышал я от стариков, что где-то
Есть гусли-самогуды, и за ними
Я полетел… Потом я услыхал,
Что гусли те таятся у Кощея—
И я к нему направил вольный бег…
Ты говоришь, что путь далек к Кощею,
Что на пути чудовищ повстречаю, —
Мне все равно: победа или смерть! —
Но отступать от цели я не стану.

                     ЯГА.
Отважен ты соколик молодой!
Расправил крылья, когти распустил,
А ястреб злой сильней тебя и старше, —
Смотри, чтоб он не смог перехитрить!
Мне жаль тебя — не многие так храбры.
Чем я смогу, тем услужу тебе.
К Кощею мне дороги все знакомы.
Переночуй, а завтра поутру
Ты поезжай к востоку; лес пройдешь, —
Увидишь поле, а за полем холм…
На темени холма того ночуют
Румяных тучек хороводы, сны
Девичьи бродят — не буди их — тише
Там поезжай; поводья опустя,
Съезжай с холма; когда ты холм минуешь, —
То пред тобой потянется тропинка,
Лукавая, как девичья уловка,
И узкая, как змейка… У Кощея
За стенами высокими увидишь
Ты темный сад, а в том саду найдешь
То, для чего поехал.

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Самогуды?

                     ЯГА.
Получше их сокровище.

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Какое?

                     ЯГА.
Да ты зачем поехал-то, красавец?
За гуслями… Да, так ли? Может статься
За шапкой-невидимкой, за жар-птицей,
Аль за ковром, за самолетом-чудным?

                     ЦАРЕВИЧ.
Мне все равно. Я все хочу достать;
Все дивы мира посмотреть.

                     ЯГА.
                                          Вот то-то,
Красавец мой! Сердечко у тебя
Покуда пусто; в нем теперь всему
Найдется место, как в пустых хоромах.
Ужо в него войдет краса-девица,
Как в брачную светелку, и печатным,
Замком запрет все выходы, все входы.
Просторно будет только ей одной,
А тесно всем.

                     ЦАРЕВИЧ.
           Что значит речь твоя?

                     ЯГА.
Уразумеешь после, если нынче
Понять не можешь. Гусли-самогуды,
Нет слова, чудны, но чудней их будет
Прекрасная царевна, что томится
За крепкими затворами Кощея.
Шесть лет она кручинится, шесть лет
Как злой Кощей похитил ту царевну
От матери — и только ввечеру
Она выходит в темный сад Кощея,
И там поет, и гусли-самогуды
Под лад тех песен стонут и рокочут…

                     ЦАРЕВИЧ.
Возможно ли! Несчастная шесть лет
В неволе все!.. И нет того, чтоб снова
Ей возвратил свободу и отчизну?

                     ЯГА.
И даже нет того, кто-б словом добрым
Утешил бы несчастную…

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Возможно-ль?..
О, я сейчас же поспешу за нею.
Прощай колдунья… (Уходит).

                     ЯГА.
                                          Скатертью дорога!
Вот юношей неверная мечта, —
Сегодня он за гуслями стремится,
А завтра в битву пленного спасать!

СЦЕНА ВТОРАЯ.

Сад. Вдали темнеют стены и бойницы Кощеева замка.
Вечереет. Царевна Мара и мамушка.

                     МАРА.
Мне страшно что-то нынче.

                     МАМУШКА.
                                          Полно, полно!
Чего бояться; чай, не первый год
Ты у Кощея-батюшки. Кажися,
Худого он тебе еще не делал;
Подарками одаривал, да словом
Приветливым задабривал. Чего же
Страшиться-то?

                     МАРА.
           Ах, и сама не знаю…
Трепещет сердце, ровно птичка в клетке…
И страшно мне, и скучно. Ты не знаешь,
Что значит жить с родными, — у тебя
Нет милого, нет родины… Ты с детства
Среди лесов у колдунов седых.
Ты не поймешь тоски моей…

                     МАМУШКА.
                                          Косатка,
Да что с тобой сегодня приключилось.
Родные, чай, давно тебя забыли,
А если помнят, то давно решили,
Что сгинули со свету их дочурка…
А ты цветешь на доброе здоровье
Да хорошеешь во дворце Кощея.

                     МАРА.
Ах, мамушка, к чему мне красота!
Уж лучше бы родиться черной жабой
С зелеными, лукавыми глазами,
Чем чахнут здесь.

                     МАМУШКА.
                                          Косатка, перестань!
Не накликай греха себе, — услышит
Седой Кощей, беды не оберешься!

                     МАРА.
Хоть умереть сейчас бы! Что недавно
Я видела, того мне никогда,
Быть может, не увидеть.

                     МАМУШКА.
                                          Видно сон
Лукавой грезой обольстил тебя.

                     МАРА.
Нет, нет, старуха! То не сон был, нет!
То наяву я видела.

                     МАМУШКА.
                                          Откройся
Мне, дитятко. Что потревожить так
Тебя могло?

                     МАРА.
           Ты поклянися прежде,
Что никому речей моих не выдашь.
Клянися солнцем, месяцем, землею;
Клянись своим властителем Кощем,
Кощеевою смертью.

                     МАМУШКА.
           Всем клянусь,
Хоть страшно мне давать такую клятву.

                     МАРА.
Так слушай же. Вчера, по утру рано
Я у окна светлицы села. Зорька
Чуть тронула восток; все тихо было;
Не пели птички, только по вершинам,
Как легкий вздох, порхал душистый ветер…
Вдруг слышу я коня далекий топот
И ржание. Я вздрогнула. Гляжу:
Клубится пыль вдали дымком волнистым
И мчится всадник; белогривый конь
Грызет и пенит удила, по ветру
Широкий хвост как знамя распустив.
Домчался он как вихорь до ворот
Чугунных замка нашего — и тут же
Был остановлен седоком. Как молод
И как пригож был всадник! Никогда
Таких очей я светлых не видала,
Таких кудрей, как у него, во сне
Не снилось мне. Он строен был как тополь,
Румян и светел как заря. К окну
Моей светлицы взор он обратил.
Я обмерла от радости и спешно
Завесила окно, боялась дольше
Глядеть в лицо прекрасное его.
Но тайный голос мне шептал: «Открой,
Открой окно!» а я не открывала —
И молча села в уголок мечтать.
Потом открыла к вечеру окно,
Но под окном уж не было его!
Ах, как печально стало; мне казалось —
О нем шептали липы под окном…
Я думала — не встретил ли Кощея
Он у ворот, не пал ли в поединке?..
Готова я расплакаться была.
Ах, мамушка! Мне сердце подсказало,
Что этот гость минутный для очей
Уже стал вечен для души моей,
Что я люблю, люблю его глубоко.
Я не спала всю ночь. Сегодня утром
Опять был он, красавец чернобровый,
Под окнами моими. Он махал
Тяжелою перчаткой; звал к себе,
Но я к нему спуститься побоялась.
Как девочка, я глупо рассмеялась
От радости и — снявши шаль с плеча,
Опять окно завесила. Он долго
Внизу стоял и звал меня. Как ласков,
Как кроток голос у него!.. но я
Не подала ответа своего.
Ах, мамушка, я не хочу любить,
Но я люблю! Я знаю, что любовь
Погибель нам сулит, что злой Кощей
Погубит нас… Не жалко мне себя,
Но жаль его, красавца молодого,
С лучистыми очами! Что мне делать?
Скажи, что делать… Как мне поступать.

                     МАМУШКА.
Ну, милая, ты задала задачу, —
Когда-б красавца твоего соперник
Был не Кощей, — тогда-б другое дело.

                     МАРА.
Так значить нет исхода никакого?

                     МАМУШКА. .
Исход-то есть… да ты, моя косатка,
Сумеешь ли хитрить перед Кощеем.
Пожалуй, ты при нем, как предо мною,
Начнешь вздыхать, грустить и на приветы
Не отвечать приветом. Может статься,
Ударишься ты в слезы. Ну, тогда
Совсем пропала, — замуравит он
Тебя в сырое подземелье; будешь
С мокрицами, с мышами да с ужами
Делить тоску любви своей злосчастной.

                     МАРА.
Что-ж делать мне?

                     МАМУШКА.
           К Кощею приласкаться
Да выведать, где смерть свою хоронит
Он столько лет. Будь ласкова, резва…
Кощей придет и спросит — как здоровье?
Ты отвечай, что очень хорошо.
Потом он спросит, как спала ты ночь?
Скажи — чудесно. Спросит, чего хочешь?
Скажи, что больше ничего не надо,
Что счастлива ты с ним. Потом, резвяся,
Спроси: Кощей, где смерть твоя лежит?
Не скажет он. Ты снова повтори:
Где смерть твоя? Он не ответит. Смейся,
Резвись и пой, и снова повторяй:
Где смерть твоя? Ох, еслиб я моложе
Была, мой свет, да еслибы Кощей
Меня любил, как любить он тебя. —
Такие ли-б я выведала тайны!
                                          (Слышен топот коня).

                     МАРА.
Ты слышишь, слышишь? Это витязь едет…
Я узнаю коня его по ржанью
И топоту… Уйду я поскорее;
Боюся с ним встречаться, а хотела-б
Его потешить музыкой и пеньем…
Дай гусли мне. Останусь здесь и буду
Играть на них, а ты оставь меня
Пока одну, — когда-ж Кощей вернется
Беги скорей меня предупредить. (Топот близится).
Нет, подожди и я пойду с тобою…
Ну, нет! иди, останусь я… Нет, лучше
Уйдем скорей… Да ну, скорей, скорей же!
                                          (Убегает. Въезжает царевич).

                     ЦАРЕВИЧ.
Четыре дня я в этом чудном крае
Четыре дня, как пес дозорный, я
Брожу вокруг и сторожу ее.
Так вот кого пророчила мне ведьма.
Так вот какая пташка у Кощея
Заключена. Но почему она
На ласковые речи равнодушна?
Она с Кощеем счастлива, быть может;
Ей хорошо в суровом замке; воля —
Не дорога… Я лишний и ненужный
Пришелец здесь. Мне надо удалиться —
Уже давно. Зачем же медлю я?
                                          (Слышно бряцание гусел).
Не гусли же пришел добыть я, нет!
Суровым злом не стану омрачать
Прелестного создания; игрушку
Из нежных рук я вырвать не хочу —
Ее мечтанья гусли утешают
И услаждают ей досуги. Нынче
Я был у ней под окнами; закат
Румянился в окошках потускневших
Ее светелки, но ее, царицы
Моей души, я не заметил там.
Кусты сирени у крылец тесовых,
Как стража задремавшая, стояли,
Ступени осыпая лепестками
Цветов лиловых. В отдаленной чаще
Задумчивого бора страстно плакал
Вечерний соловей и розсыпался
Он звуками. И плакала душа,
Как звуками, любовью окрыляясь.
И мне казались, трели соловья
Лишь отзвуками сердца моего,
Рыданием, протяжно повторенным
В зеленой чаще эхом равнодушным.
И было мне так сладко, и так больно,
Как и теперь от стонов этих гусел.
                                          (В глубине сада показывается Мара).
Она… Она! как призрак мимолетный
То выглянет, то скроется. Быть может
Я страшен ей… Царевна!.. Нет ответа.

                     МАРА (стремительно подбегая к царевичу).
Зачем ты здесь? Уйди, нас могут слышать…
Уйди скорей иль мы погибнем оба.

                     ЦАРЕВИЧ.
Прекрасная! Не для того же я
И день, и ночь гнал быстрого коня,
Чтоб, цель достигнув, малодушно в бегство
Вновь обратиться.

                     МАРА.
           Для чего же ты
Сюда примчался, витязь?

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Я слыхал
О гуслях-самогудах и хотел
Их привезти на родину.

                     МАРА (отдавая гусли).
                                          Возьми же,
Возьми же их! (про себя). Так он меня не любит?
Он гуслями пленился, а не мной.

                     ЦАРЕВИЧ.
Но что теперь мне в гуслях, если с сердцем
Не будут в лад звучать они… Признайся,
Тебе их жаль; ты с ними забываешь
Свою тоску?

                     МАРА.
           Возьми, мне их не надо —
И уходи.

                     ЦАРЕВИЧ.
           Так здесь тебе не скучно?

                     МАРА.
Мне страшно здесь. Молю, уйди, уйди!
Не спрашивай’ меня. Когда ты гусли
Хотел достать, то вот тебе они.

                     ЦАРЕВИЧ.
Прекрасная царевна, чем Кощей
Приворожил к себе, когда боишься
Ты даже взглядом подарить пришельца.
Скажи, дитя, его ты очень любишь?

                     МАРА.
Не спрашивай. Мне больно отвечать
На твой вопрос ужасный

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Ты не любишь
Седого колдуна; ты здесь томишься,
Ты чахнешь здесь, как узница… Ответь!
Что-ж ты молчишь… ты плачешь! (Мара тихо плачет).

                     МАРА.
                                          Я несчастна.
Ты возвратил сердечные тревоги
Моим досугам, ты смутил привычки
Затворнических лет моих; ты снова
Напомнил мне о счастье и любви.
А я любить не смею никого.
Мне кажется, что камни мшистых стен
Кощеевого замка распадутся
От ревности и злости, если я
Осмелюся любить. Но признаюся:
Люблю тебя, Кощея — ненавижу!
Твоя рука горячая влажна,
А у него костлявая рука
Всегда суха, как черный таракан.
Твои глаза напоминают мне
Речные незабудки после ночи,
Когда на них не высохли росинки.
А у него угрюмо взор сверкает,
Как серый мох глаза его бесцветны.
Я не люблю, когда глядит он долго
В мое лицо; так черный коршун смотрит
На лебедят плескающихся в море.
Но от него возврата быть не может,
Кощей ревнив, отважен и жесток.

                     ЦАРЕВИЧ.
Мой верный меч тебе порукой будет.
Расторгнет он докучный твой затвор.

                     МАРА.
Ах, для Кощея доблестный твой меч
Ничтожнее былинки полевой!
Тех нет мечей, тех копий в мире нет,
Которые сразить Кощея могут.
Бессмертен он!

                     ЦАРЕВИЧ.
           Любовь еще бессмертней.
Она найдет повсюду смерть злодея, —
И будешь ты моею навсегда.
Царицею войдешь ты в наше царство.
Я для тебя в хоромах росписных
Велю открыть тесовые ворота,
Усыплю двор рассыпчатым песком.
И чуть войдешь на красное крыльцо —
Колокола в восторге затрезвонят
И мамушки, что белые лебедки,
В шугаях горностаевых, навстречу
Рядками выйдут; в кичках золотых
Толпа девиц веселым хороводом,
Как звезды месяц, окружат тебя…
И песнями нас будут славословить.
Поедем же скорее мы…

                     МАРА.
                                          Теперь
Я не поеду. Прежде допытаю,
Где смерть свою хоронит злой Кощей…
Но, если я Кощея допытаю,
Достанешь ли ты смерть его тогда?

                     ЦАРЕВИЧ.
Поверь, дитя, я всюду проберусь,
Как ни был бы суров мой путь тяжелый —
Я выручу, красавица, тебя.

                     МАРА.
Тсс! Он спешит… ты слышишь, как вершины
Тревожно шепчут, — это он. Скорее
Седлай коня…

                     ЦАРЕВИЧ.
           Но я на случай выну
Свой острый меч.

                     МАРА.
           Когда меня ты любишь,
Скорей уйди!

                     ЦАРЕВИЧ.
           Прощай, моя голубка!
                                          (Уезжает).

                     МАРА.
Прощай, мой друг! Храни тебя Создатель!
Ну, если он Кощея повстречает —
Не допусти, о, Боже! Я дрожу…
Тяжелая минута! Что сказать
Кощею мне… заметит или нет?
                                          (Входит Кощей).

                     КОЩЕЙ.
Живого мяса запах слышу я.
Здесь кто-то был?

                     МАРА.
           Властитель мой, поверь,
Здесь никого не видно было.

                     КОЩЕЙ (смотрит на следы подков).
                                          Так ли?
Не врешь ли ты? А это что такое!
Ничья нога не мяла мхи и травы
В моих садах, завороженных страхом,
Ничей топор мой заповедный лес
Не смел рубить. А нынче замечаю
Не первый раз следы от конских ног,
Тяжелые подковы оставляют
Глубокий след на девственной земле.
Чей это конь и кто его седок,
Откуда путь он держит и куда —
Не знаешь ты?

                     МАРА.
           Не знаю.

                     КОЩЕЙ.
                                          Посмотри
В мои глаза. Бледнеешь; что с тобою?

                     МАРА.
Я о тебе соскучилась, властитель.
Суровые мне мысли приходили
Сейчас на ум.

                     КОЩЕЙ.
           Мне кажется, те мысли
Не так суровы, как мои. Ты знаешь,
Что думал я.

                     МАРА.
           Не знаю, мой властитель.

                     КОЩЕЙ.
Узнай же. Я задумал в подземельи
Одной из башен сделать новых семь
Ужасных склепов, новых семь темниц.
Они так близко к пеклу ада будут,
Что серный дым удушливой волною
Тлетворно воздух напоит; полы
Стеклянными осколками и щебнем
Там вымощу…

                     МАРА.
           Зачем же, мой властитель.
Послушна я, клянусь тебе.

                     КОЩЕЙ.
                                          Да разве
То для тебя замыслил я. Есть много
Невольников и злых, и непокорных…
О, я карать изменников умею!
Ты слышала-ль, как девушку одну, —
Она была почти в твоих летах, —
Я наказал жестоко, лишь за то,
Что сонная воскликнула она:
«Ах, скоро ли придет к Кощею смерть?»
И вот, когда она проснулась утром,
Я ей сказал: — Пойдем, моя косатка,
На брачный пир. Она оделась пышно
И радостно пошла за мной. Я сам
Привел ее в подземный склеп; там пахло
Гниющим трупом, жесткие мокрицы
Там ползали, кроты гнездились. В пояс
Я поклонился любушке моей.
Спросил ее: довольна-ль брачным пиром?
Заплакала она, а я впустил
Двух диких кошек вместо нянек к ней,
И запер с ними милую мою.
Уж, то-то, чай, натешилися няньки,
Расчесывая косаньку косатки.

                     МАРА.
Я, думаю, несчастная там скоро
Задохлася. Не лучше ли бы сразу
Ее убить.

                     КОЩЕЙ.
           О, я ведь не злодей!
Я знаю, как нам дорог лишний час,
Украденный от смерти; как отраден
Час каждый жизни. Я пришел к ней ночью.
Она рыдала, по полу валяясь,
В царапинах, и жалобно просила
Напиться дать. Я наточил слюны
С уст бешенной собаки в череп смрадный
И подал ей: — На, выпей, дорогая,
Заздравный кубок! С жадностью она
Мой страшный яд глотала, — вдруг глаза
Ее сверкнули. Я ушел — и запер
Ее одну. Я слышал, как она
Металася, стонала и скрипела
В отчаяньи зубами. Я был счастлив!
Вот участь тех, кто ищет смерть мою.

                     МАРА.
Ужасно, повелитель! (про себя) Он как будто
Все прочитал в мыслях моих, ужасно!

                     КОЩЕЙ.
Бледнеешь ты и судороги сводят
Твое лицо! Но еслиб ты узрела
Печальный склеп и высохшие кости
Преступницы сгноенной там, тогда бы
Ты поняла, как радоваться надо
Моей любви и как беречь часы
Спокойствия души моей. Что, Мара?
Зачем глядишь так странно на меня?

                     МАРА.
Я не хочу, я не хочу, властитель,
Туда идти… Поверь, перед тобою
Невинна я! (Плачет).

                     КОЩЕЙ.
           Отри глаза скорее!
Я не люблю воды соленой слез.
Трусливое дитя! Уже не мнишь-ли,
Что и тебя сгною я равнодушно
В темнице мрачной… но, дитя, не бойся!
Ты мне верна и предана душою,
Ты песнями и пляской услаждаешь
Мои досуги… Для чего-ж я стану
Губить цветок, ласкающий мне взор.

                     МАРА (про себя).
Он ничего не знает про меня.
Еще-б минута и в испуге бледном
Признанием, мольбой и покаяньем
Открыла бы я тайну роковую.

                     КОЩЕЙ.
О, чем, дитя, задумалась глубоко?
Задумчивость — друг хитрости. Гони
Ее с лица… Развеселись, малютка;
Спой песню мне. Давно не слышал я
Твоей игры и пения.

                     МАРА.
           Властитель,
Что спеть тебе?

                     КОЩЕЙ.
           Что хочешь — все равно.

                     МАРА (поет).
    Давно поет мечта мне
    Про милый уголок,
    Где прядает на камни
    Нескованый поток;
    Там льнут к утесам сонным
    Покорные струи,
    В кустарнике зеленом
    Рокочут соловьи, —
    Там бродит витязь юный…

                     КОЩЕЙ.
Довольно, перестань!
Другую спой — о витязях не надо.

                     МАРА (поет).
    Где вы, детства счастливые годы, —
    Теплый сумрак родных теремов;
    На селе молодиц хороводы,
    За рекою костры рыбаков.
    Нежной матушки тихие ласки,
    Колыбелька в прохладной тени
    И подруг безмятежные глазки,
    И лампад золотые огни?
    Упорхнули вы лебедем белым,
    Закатилися ранней звездой…
    Ни коню не догнать вас, ни стрелам,
    А догнать только думе одной.
    Сяду, сяду к окну, помечтаю.
    Провожу и зарю, и луну
    В гости к милым, к родимому краю
    И с мечтами о милых засну…

                     КОЩЕЙ.
Ты лучше бы забыла эту песню.
Воспоминанья чувствовать мешают…
И разве здесь не лучше, чем у смертных.
Далекая житейских треволнений,
Людской нужды и сумрачного горя,
Мужаешь ты здесь в тихих размышленьях.
А там, дитя, за этими садами,
Кипит борьба, и страсти, как эхидны
Шипят вокруг и жалят, и знобят.

                     МАРА.
Но люди там.

                     КОЩЕЙ.
            Что люди, милый друг!
Как призраки, рожденные мечтой,
Они живут мгновенно и мгновенно,
Как призраки, покорно исчезают.
Их ни любить нельзя, ни ненавидеть.
Сегодня живы, завтра прах ничтожный.
Сегодня их обидою жестокой
Глупец поносит — и они от злости
Дрожат, бледнеют, ждут минуты черной,
Чтоб отомстить обидчику, а завтра
Перед его застывшим трупом грустно
Стоят враги вчерашние и смотрят
На бледный лик, как тайна, величавый.
И любят вновь покойника за кротость,
И дерзкие обиды отпускают!
А их любовь… Сегодня деве нежной
В любви клянется ветреный любовник,
И юная красавица ему
Ответствует признанием и делит
С ним сладострастья бешеный восторг.
А завтра он лежит уже безгласен
И холоден как мрамор; из ушей,
Из бледных губ сочится ядовитый
Гной тления. Вчерашняя подруга
Спешит земле прах милый передать.
И прежний друг ей страшен, как преступник,
И взор ее в толпе живых красавцев
Уж нового избранника наметил,
Чтобы согреть дрожащие уста,
В его устах, чтоб холод поцелуя,
Украденный от мертвого чела,
Согнать теплом лобзания живого.
Я не таков. Слепая смерть не может
Меня сразить убийственной косой.
Гордися мной, гордись моим бессмертьем!
Поклонник твой не будет предан тленью,
И счастлив тот, кто полюбил меня, —
За жизнь мою дрожать ему не надо!
Но жалок тот, кто ненавидит; тщетно
Он будет месть готовить мне — и раньше
Исчахнет сам от замыслов кровавых,
Чем месть свою исполнит.

                     МАРА.
                                          Мой властитель,
Отрадно мне, с тобою, и бессмертьем
Твоим горжусь я больше, чем красою
Всех прелестей своих… Но мне порою
Блаженством полным не дает упиться
Томительная дума. Я хочу
Давно спросить: далеко-ли хоронишь
Ты смерть свою; в надежных-ли местах
Хранится клад столь драгоценный?

                     КОЩЕЙ.
                                          Мара!

                     МАРА.
Скажи, властитель; успокой мне сердце,
Где смерть твоя?

                     КОЩЕЙ.
           Ребенок любопытный,
Далеко смерть я хороню; скорее
Похитят солнце с неба, чем ее…

                     МАРА.
Но где она?

                     КОЩЕЙ.
           Не все-ль равно тебе:
Под звонкой-ли волною океана,
Под насыпью-ли душною земли.

                     МАРА.
Поверь, властитель, для души моей
Не все равно, где смерть твоя таится.
Косматый зверь иль человек недобрый
Ее найдет — и ты тогда погиб!
Как страшно мне от этой черной мысли!
Твои глаза сомкнутся и чело,
Прекрасное и мудрое, как книга,
Морщинами исчерченное, будет
Бледно как холст, и шелк твоих седин
Серебряных увянет… О, мне страшно!
Скажи, где смерть таишь свою. И я,
Как верная рабыня, днем и ночью
Твой клад заветный буду сторожить.

                     КОЩЕЙ.
О, нежная заботливость! Когда бы
Я тайною своей не дорожил, —
Давно-б ее, узнали все… но я,
Как мать ребенка бережет во чреве,
Ее берег и берегу.

                     МАРА.
           Открой
Ее лишь мне… Иль я, как все другие,
Чужда тебе? Иль ты не доверяешь
Моей любви? Ночей я спать не буду,
Не буду есть, не буду пить — исчахну
И мой вопрос предсмертный будет тот же:
Где смерть твоя? И если ты не скажешь —
То и в могиле буду я дрожать
За жизнь твою бесценную…

                     КОЩЕЙ (тихо).
                                          Малютка!
На западе от наших теремов
Есть океан, на море-океане
Пустынный остров, — человек лукавый
И хищный зверь туда не проникали, —
Там смерть моя! Довольна-ль ты признаньем.
Спокойна ли душа твоя?

                     МАРА.
                                          О, нет!
На острове волна седая моря
Ее спугнет прибоем громоносным.

                     КОЩЕЙ.
Она зарыта глубоко.

                     МАРА.
           Прибои
Шумящих волн разлизывают насыпь.

                     КОЩЕЙ.
Там, милый друг, скалистые утесы
Вокруг прибрежья; корни исполины
Развесистого дуба, точно лапы
Огромных пауков, мой клад заветный
Объемлют…

                     МАРА.
           Что? Что ты сказал, властитель.
Под дубом старым смерть твоя лежит…
Но дуб размечет молния, иль буря
С корнями вырвет — и тогда…

                     КОЩЕЙ.
                                          Ну, что же?
Ну, что тогда! Тогда я не погиб!
Смерть выпорхнет на крыльях лебединых;
Гнездиться станет по лесам дремучим,
У синих вод… Но, милая, довольно…
Тебе сказал я больше чем бы надо…
Довольна-ль ты признанием моим?

                     МАРА.
Нет, нет, властитель! Ты мне взволновал
Сильнее душу странною загадкой.
Что значит смерть крылатая, как лебедь?
Не мучь меня полупризнаньем темным.
Я спать не буду. Стану оглашать
Кудрявых рощ зеленые навесы
Мучительной догадкою: что значит
Смерть лебедем летящая? А если
Ее подстрелят, — что тогда, властитель?

                     КОЩЕЙ.
Тогда она помчится белым зайцем
Через поля и горы.

                     МАРА.
           О, властитель!
Загадками со мной ты говоришь.
Ужели Мара простоты сердечной ,
Не стоит.

                     КОЩЕЙ.
           Друг, я все тебе открыл:
Под дубом ящик, в ящике спит лебедь,
А в лебеде крылатом быстрый заяц,
А в зайце есть яйцо — и в нем таится
То, чье одно название приводит
В холодный ужас… Милое дитя,
Теперь слова мои уразумела?
В твоих очах улыбка проскользнула,
Не правда ли, далеко клад мой страшный.
Довольна ты?

                     МАРА.
           Довольна, мой властитель.
Спокойна я.

                     КОЩЕЙ (целуя Мару).
           Пусть этот поцелуй
Замком тяжелым ляжет на уста
Прекрасные твои, в которых ныне
Свой тайный клад я схоронил вторично!

                     МАРА.
Да будет так. Теперь усну спокойно.
                                          (Целует Кощея).

                     КОЩЕЙ (про себя).
Я от нее ждал жарче поцелуя…

СЦЕНА ТРЕТЬЯ.

Берег пустынного острова. Вдали море;
слышно, как тяжелые волны ударяют о прибрежные камни.
Смеркается. Дуб; под ним в раздумьи Кощей.

                     КОЩЕЙ.
Я много лет в урочный час слетал
К таинственному дубу своему,
Как властный царь к прекрасному любимцу,
К привычному и верному рабу, —
И с ним делил беседу молчаливо.
Он понимал молчание мое
И я его молчанье понимал.
А нынче я, как мальчик виноватый,
К нему пришел и стыдно перед ним,
Спокойно-величавым, за свое
Безумие, за выданную тайну, —
И страшно мне безмолвие его,
Я в нем угрозы дерзкие читаю!
Когда растратит юноша безумно
Наследственное золото свое —
То сетует и плачет, и тоскует.
Так я растратил лучшее свое
Сокровище: растратил тайну, в сердце
Хранимую так долго, так ревниво —
И сетую, как мальчик неразумный!
Но золото нам можно возвратить
Работою, бессонными ночами
Упорного труда, подстерегая
На всех путях текущие монеты —
И вновь оно стечется в сундуки!
Но, раз утратив тайну роковую,
Мы вновь ее не можем возвратить.
Раз выпорхнув из уст крылатым словом,
Она, как ястреб, закружит над нами
И будет мозг сомненьями клевать,
И как змея вкруг сердца обовьется,
Язвить начнет и жалить. Нет спасенья,
И нет силков, чтоб вновь ее поймать.
                                          (Задумывается).

                     (На волнах, качаясь, выплывают русалки).

                     ПЕРВАЯ РУСАЛКА.
    Хорошо и тепло
    Мне в речной глубине;
    Тяжело, тяжело
    На земле было мне.
    Я у матушки родной,
    Я у батюшки в дому —
    Провинилася.
    Шутки вышутила,
    Слезы выплакала —
    Утопилася!

                     ВТОРАЯ РУСАЛКА.
Сестра! То было так давно…
Но я все помню день ненастный —
Он шел с красавицей прекрасной,
Его я кликала в окно.
Но он, к другой пылая страстью,
Не обернулся на призыв.
И я «прощай» сказала счастью…
Я помню вечер… и обрыв…
И волн шумящую пучину…
Оплакал он мою кончину?
Иль рад был гибели моей?
Зачем несчастную дивчину
Он не хотел назвать своей.
Как я была-б ему послушна…
О, это было так давно!..
Сестра, сестра! Пойдем на дно —
Мне на земле сегодня душно!
                                          (Исчезают).

                     КОЩЕЙ.
Сегодня душно! Да, сегодня душно
Не только вам, эфирные созданья,
Рожденные от вздохов волн морских,
Не только вам, — и мне сегодня душно!
Вы отстрадали на земле — и горе
Теперь у вас — лишь эхо прежних дней.
Волненья ваши, думы и печали —
Мираж туманный жизни улетевшей…
И сами вы — блуждающия тени —
Не более как чад воспоминаний!
А я пылаю бытием; страданья
Мои глубоки и печали ярки.
Но я одно мгновенье знойной жизни
За вашу вечность бледную не дам!
Пусть я теперь терзаюся глубоко
За малодушно выданную тайну
Девчонке, жадной до признаний; пусть
Терзаюся я страхом, — но уснуть,
И все забыть, и вновь не просыпаться —
Я не хочу!.. А вдруг случится это?
Мой тайный клад, хранящийся под дубом,
Какой нибудь безумец раскопает.
О, что тогда!.. Нет, прочь, больные мысли!
Я каждый день слетаю с этой думой
Сюда под дуб — и каждый раз напрасно
Ознобом страха мучаюся. Тихо
Стоит мой дуб и шорохом своим
Он легче убаюкает пришельца,
Чем поселит в нем подозренье. Легче
Луне зажечь бесчувственные волны,
Чем смерть Кощея отыскать…

                     ДУБ (шумит).
                                          Безумец!
Когда-то было трудно, а теперь —
Теперь легко! Ты распахнул ворота
К таинственному кладу своему
Признанием. Безумец, о безумец!
Змея меняет чешую свою
Под цвет коры древесной, чтобы от взора
Своих врагов успешнее скрываться.
Брусники листья к осени алеют,
Чтобы от ягод алых отвлекать
Взор путника, обманывая цветом…
А ты себя чем защитил, безумец!

                     КОЩЕЙ.
О, горе мне! Шумит косматый дуб
Упреками — и каждый звук его
Слезой свинцовой в сердце ударяет!
Но я могу беду свою поправить.
Разбить сосуд, в которой перелил
Столь дорогую тайну — я могу
Сразить мечом мечтательную Мару!
Я только с нею поделился тайной,
А не своим бессмертием. Она,
Как смертная, мечу еще подвластна.
Убью ее — и тайна с ней умрет!
Пока пожар еще не вспыхнул — надо
Зароненную искру погасить.
Но где мне взять другую Мару? Кто
Меня любить заставит, как она
Заставила любить себя? Нет, лучше
Пускай любовь разрушится, чем жизнь!
Одну струну я оборву, но арфа
Останется цела — и, может быть,
Другая дева Мару мне заменит…
Пора, пора! Сопутствуйте мне, ветры,
Гасить огонь, готовый истребить
Мой жадный ум, и власть мою, и сердце!

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ.

Сад в замке Кощея.

                     МАРА (одна).
Скорее бы приехал мой желанный!
Я нетерпеньем вся горю. С тех пор
Как мне Кощей доверил тайну, я
Лишилась сна, и кажется, что прежде
Задохнуся от сладкого восторга,
Чем тайну роковую разглашу.
А как хочу я всем ее открыть!
Когда-б деревья сумрачного сада
Имели слух — я рассказала-б им,
Где смерть лежит сурового Кощея.
                                          (Входить Царевич).

                     ЦАРЕВИЧ.
Как рад тебя я видеть, дорогая!
Мой путь тяжелый был теперь опасен.
Шумящий ветер несся, застилая
Мои глаза крутящеюся пылью,
И молния слепила, оглушая
Раскатом грома.

                     МАРА.
           Посылал Кощей
Тебе беду и гибель, мой царевич!
Он злее стал — недолго жить ему.
Готова я и бегать, и кружиться,
От радости в ладоши звонко хлопать.
Я допытала старого Кощея
О том, где смерть хоронит он свою.
Ловы же тайну, милый!..

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Допытала!
Так мы его, несчастного, поборем…

                     МАРА.
Отсюда ты на запад поезжай, —
Там море есть, на море тихий остров,
На острове широкий дуб стоит.
Возьми лопату — рой под корнем дуба, —
Как гроб, закопан чудный ящик там.
Откроешь ящик — выпорхнет оттуда
Крылатый лебедь, — ты держи его! —
В нем заяц есть, а в зайце есть яйцо,
А в том яйце таится смерть Кощея.
Туда поспей ты до рассвета; утром
Кощей свой дуб заветный навещает,
Чтобы дрожать над кладом.

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Конь оседлан —
И я спешу!
                                          (Уходит).

                     МАРА.
           Быстрее, верный конь,
Его неси! Минута роковая,
Скорее приближайся! Точно ношу
Тяжелую я сбросила, открыв
Признание Кощея, — так легко мне!
Властитель, ты? (Входит Кощей).

                     КОЩЕЙ.
           Меня не ожидала…
Ты весела; я думал нынче встретить
Печальнее тебя.

                     МАРА.
           О чем, властитель,
Печалиться?

                     КОЩЕЙ.
           О том, что я страдаю…
О, как глубоко я страдаю, Мара!
Но ты меня попрежнему все любишь,—
Не правда ли?

                     МАРА.
           Да, я люблю тебя.

                     КОЩЕЙ.
И нашей тайны никому еще
Не выдала? Давно ли эта тайна
Была «моя», теперь она уж «наша».

                     МАРА.
Нет, никому — я берегу ее.
Да и кому же Мара-нелюдимка
Могла бы выдать.

                     КОЩЕЙ.
           Милое дитя!
Твое молчанье не закрыло рану
Моей души… Страдаю я — и нет
Покоя мне с тех пор, как ты узнала
То от меня, что я боялся звездам
Ночным открыть… Ты слишком много знаешь —
И потому должна ты умереть!

                     МАРА.
Я… умереть?

                     КОЩЕЙ.
           Да, умереть, как жертва
Моей любви, доверья моего.

                     МАРА.
За что, властитель (Про себя). Он узнал, о, Боже!
Он все узнал и, может быть, погибнул
Царевич мой! (Вслух). Скажи, не посягал ли
На смерть твою какой нибудь злодей?

                     КОЩЕЙ.
Нет, нет, дитя, — никто не посягал.
Твоей любви я верю и тебя,
Как никого я не любил, люблю.
И знаю я, что ты не выдашь тайну —
Но, все равно, ты умереть должна.
Во мне одном моя томилась тайна
И пусть она останется со мною…
Чего же ждать тебе еще? О, Мара!
Ты лучшее уж в жизни получила,
Бессмертного ты выведала тайну…
Умри любимой! Разве не отрадно
Тебе покой мне возвратить?

                     МАРА (про себя).
                                          Змея!
Когда-б тебя могла я раздавить —
Сейчас же бы я местью насладилась!

                     КОЩЕЙ.
Тебе хочу я облегчить кончину.
Подумай, Мара, как бы ты желала
Заснуть навек — от яда иль меча?
Печалишься — и я печалюсь тоже.
Быть может, мне впервые человека
Оплакивать придется, увидав
Твой милый труп… Я слез не пожалею —
Но умереть тебе необходимо.

                     МАРА.
Отсрочь мне казнь.

                     КОЩЕЙ.
           Тем лучше, чем скорее.
Но подождать недолго я могу.
Быть может есть желанья у тебя,
Которые бы прежде, чем от жизни
Совсем уйти, хотела бы исполнить?

                     МАРА (про себя).
Одно желанье в сердце у меня,
Чтоб белый конь царевича скорее
Домчал до места рокового, чтобы
Он смерть твою похитил!.. Как отстрочить
Ужасный миг… (Вслух). Дай день еще прожить.

                     КОЩЕЙ.
Нельзя, дитя! Страдания ростут —
И до утра мне тяжко ждать!.. Быть может
Ты сладкой браги хочешь, иль плодов,
Тобою не вкушаемых, иль яств
Затейливых, иль музыки. Проси —
Исполню все. Я не хочу с тобою
Неблагодарно поступать. Поверь,
Что, с уст твоих срывая поцелуи,
Я о конце столь горестном не думал.
Проси, что хочешь — все теперь исполню…
А жизнь тебе дарить я не могу.

                     МАРА.
Властитель мой, давно тебе хотела —
Я сказку рассказать…

                     КОЩЕЙ.
                                          Еще не поздно. —
Я слушаю.

                     МАРА.
В младенчестве бывало
Мне дедушка рассказывал ее.
Давно то было… так давно… Позволь
Припомнить мне.

                     КОЩЕЙ.
           Скорей припоминай.

                     МАРА.
Когда-то жили брат с сестрою. Я
Названье сказки позабыла. Буду
Я без названья продолжать.

                     КОЩЕЙ.
                                          Дитя,
Я слушаю.

                     МАРА (про себя).
           Ах, еслибы возможно
Рассказывать мне сказку до утра…
А той порой приехал бы царевич
И страшный клад привез бы.

                     КОЩЕЙ.
                                          Что-ж молчишь!

                     МАРА.
Припомнить дай.

                     КОЩЕЙ.
           Припомни поскорее!
Мне холодно, как будто кто-то настежь
Огромные ворота распахнул
И вновь захлопнул, ветром обвевая.
А ветра нет?

                     МАРА.
           Мне кажется, что нет.

                     КОЩЕЙ.
Я сказку жду.

                     МАРА.
           Властитель, эта сказка
Названье носит страшное; она
Зовется: «Дух убийцы»… Жили-были
Сестра и брат. Построили избушку
Они в лесу. Бывало, встанут утром —
Брат едет в лес дрова рубить; сестра
Растопит печь — обед готовит.

                     КОЩЕЙ.
                                          Мара!
Мне душно стало… мысли у меня
Рассеялись… (Про себя). Мне кажется — творится
Недоброе у дуба моего…
(Вслух). Припомни, Мара, ты покуда сказку,
Да расскажи ее сама себе.
Мне некогда. Я к утру ворочуся…
Жизнь до утра дарю тебе. Прощай…

СЦЕНА ПЯТАЯ.

Берег пустынного острова. Дуб. Ночь.

                     ИВАН-ЦАРЕВИЧ.
Вот место роковое! Здесь должна
Таиться смерть Кощея. Как бесстрастно
Свой страшный клад хранит суровый дуб!
И в этот час приветствует меня
Не ропотом зловещим, как злодея,
А вкрадчивым молчанием, как гостя.
Добро, мой дуб! Пришел конец Кощея!
Ты расступися, мать-земля, и выдай
Мне тайный клад. (Копает землю). Как смрадом опахнула
Мое лицо земля сырая…

                     ДУБ (шумит).
                                          Тише!..
Иван-царевич, тише!.. осторожней…
Мне все равно, кто овладеет кладом.
Седой безумец не сумел сберечь
Заветный клад — и скоро он погибнет…
А я останусь жив, и буду также
Лучами солнца согреваться; буду
Купать вершину в воздухе прозрачном
И ждать дождя, и ропотом протяжным
Обрывки туч косматых провожать…
Мне все равно, мне все равно, царевич!
Я молча сторожил — и никогда бы
Не изменил молчанью своему,
И никогда бы тайну не узнали…
Не я виновен!.. Я спокоен… счастлив…
Я буду жить… Мне все равно…

                     ЦАРЕВИЧ (вынимает ящик).
                                          Как легок
Ужасный клад. Я думал тяжелее… (Вынимает и убивает лебедя и зайца).
Не улетишь ты, быстрокрылый лебедь,
Не убежишь ты, легконогий заяц!..
А ты, улиткой дремлющая смерть,
Ступай в колчан покуда! Будет время,
Как пса на зайца, натравлю тебя
На старого Кощея… Конь мой верный,
Вези гостинец дорогой невесте!
Не бойся конь — не наша это смерть!
У нас она гуляет на свободе, —
А где, Бог весть! Заслушалась ли песен
На посиделках девичьих, хлебнула-ль
Зеленого вина и заспалася?..
А будет час — не прозевает нас… (Уезжает).

           (Светает, прилетает Кощей и припадает к дубу).

                     КОЩЕЙ.
О, страшный час! Предчувствуемый мною
Ужасный час, перед которым я
Дрожал всю жизнь — теперь настал! О, горе!
Проклятый дуб! И ты не задавил
Беспутного злодея; ты не рухнул
На голову коварную его!
И ты, ты, ночь, молчала, как измена!
Ты бурею не смела разразиться,
Ты молнией не смела опалить
Дремавший воздух и дрожать заставить
Таинственного вора! О, проклятье!..
Я, грозный царь, волшебный повелитель
Своих рабов, властительный Кощей —
Умру как все! Умру, как умирает
Покорный вол, обремененный ношей,
Как зверь лесной, как желтая оса,
Утратившая жало, как лягушка,
Лишенная болот!… Умру! Исчезну,
Как исчезает на закате дня
На заводе пруда тенистой мошка,
Рожденная от сырости… Проклятье!
Уж лучше бы родиться было мне
Уродливым грибом на старом пне;
Не видит он, не чувствует, не дышет
И час рожденья своего от смерти
Не различает в смутном прозябаньи…
А я? Я жил и чувствовал глубоко,
И гордо мнил бессмертьем наслаждаться…
И где мечты? Я слаб стал, как тростник, —
И скоро жизнь развеется, как греза!
О, где же ты, таинственный грабитель,
Ты, власть приявший над Кощеем дряхлым?
Ты примешь ли мольбы мои, иль гордо
Отвергнешь их?.. Быть может мой позор,
Моления униженные тронут
Твой черствый дух… Будь проклят, мой мучитель!
И если ты захочешь овладеть
Моим богатством, золотом моим, —
Сокровищницы мрачных подземелий
Корыстными руками разрывая —
Ослепни, дерзкий, от моих алмазов,
Как слепнет филин от сиянья дня…
Над бездной я!.. Кто защитит меня?

СЦЕНА ШЕСТАЯ.

Утро. Поле; вдали пестреют разбросанные по склонам холмов селения.
Царевич и Мара.

                     МАРА.
Как рада я свободе, как отрадно
Мой взор усталый отдыхает здесь,
На синей дали, на селеньях людных…
Полей зеленых запах мне напомнил
Родных и детство… Как прекрасно утро!
Мне кажется, что это сна обрывок
Забытого, но виденного мною,
Пришел на память… Все в нем было так,
Как и теперь; я близь тебя сидела.
Вдали пестрели черепицы кровель,
Сияло солнце горячо и в небе
Высоко реял жаворонок звонкий…
Но дальше что вещал мой сон — забыла…

                     ЦАРЕВИЧ.
Что тайный сон в видениях безгрешных
Младенцам открывает, то счастливым
Жизнь наяву услужливо дарит…
Не счастливы ли мы с тобою, Мара!

                     МАРА.
А наш Кощей теперь печален;
В своем пустынном терему
По переходам темных спален
Он бродит, окликая тьму…
Но стены спят… лампад мерцанье
Чуть брезжет палевым лучом
И он от гнева и страданья
Стучит железным костылем…
Тревожно ищет прежней силы —
И слезы капают с ланит,
И ужас гибельной могилы
Его дыхание теснит!..

                     ЦАРЕВИЧ.
Смотри, то он идет. Как изменился
Теперь старик!
           (Входить Кощей согбенный, на костылях).

                     МАРА.
           Послушаем, что скажет, —
Но все же страшно мне его.

                     КОЩЕЙ.
                                          Я знаю,
Кто виноват в измене роковой.
Но я простил преступнице вину!
И рад теперь вдвоем вас, дети, видеть…
Я к вам больной вымаливать пощаду
Сюда пришел смиренно… О, царевич!
Похитил ты два клада у меня.
Один отдай, другой бери себе
Смерть возврати, оставь с собою Мару…
О, Мара, Мара! Умоляй его,
Во имя дружбы, попранной тобою,
Отдать мне смерть… Зачем же ты молчишь?
О, дети, мои дети! Перед вами
Седой старик, годами удрученный,
Стоит, как нищий на коленях… Дети!
Ужели вы не сжалитеся!

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Полно!
Иди, старик, своей дорогой. Я
Тебе злодейства дикие прощаю, —
Губить теперь я не хочу. Живи
В своем суровом замке, — только бойся
Творить дела лукавые…

                     КОЩЕЙ.
                                          Ты молод
И так жесток! Смеешься надо мной!..
Ты, точно кошка с мышью поседевшей,
Со мной играешь… Горе мне, больному!
О, возврати мой чудный клад — и я
Тебя добром и счастием осыплю…
(Про себя). Когда бы смерть я снова возвратил,
Под пытками сгноил бы я обоих!..
Жестокие и жалкие!.. (Вслух). Проси,
Проси же, Мара, друга дорогого,
Чтоб возвратил похищенное; в ноги
Ему пади… Поверь, что я простил
Давно тебе и черную измену,
И выданную тайну… Умоляю —
Молить тебя за бедного Кощея!
Ты, кроткая, так обольщать умеешь;
Ты, нежная, растрогаешь его!

                     МАРА (нерешительно).
Отдай ему, царевич, смерть…

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Отдать,
Ему отдать! Ты безрассудна, Мара!
Дать зубы волку, коршуну дать крылья…

                     КОЩЕЙ.
Я жить хочу! Ты знаешь, что такое
Зовется жизнью… Ты любим, ты молод!
И знаешь, как отрадно жить на свете,
И не захочешь погубить Кощея.

                     ЦАРЕВИЧ.
Нет, никогда я не отдам того,
Что трудно так и так хитро добыто.
Всем смерть страшна! Но привыкай, старик,
К страданиям, болезням — и узнаешь,
Как счастлив тот, кто может умирать.

                     КОЩЕЙ.
Опомнися, безумец молодой!
Твоих ли уст змеиный шепот слышу,
Кощею ли ты это говоришь…

                     МАРА.
Уйдем скорей, царевич. Посмотри,
Как он глядит…

                     КОЩЕЙ.
                                          О, я ли унижался
Перед мальчишкой! Я ли, пред которым
Смирялися испуганные волны.
Я жив еще!.. и страшно мстить умею…
И жить хочу — и вечно буду жить!
А ты умрешь, как бешеная кошка,
Задушенный моими же руками!..
Я жить хочу!.. я жить хочу! (Бросается на царевича).

                     ЦАРЕВИЧ (разбивает яйцо и закалывает Кощея).
                                          Умри!

                     КОЩЕЙ.
                                          А! (падает без чувств мертвым).

                     ЦАРЕВИЧ.
Смотри, как он стеклянные зрачки
Раскрыл широко, точно в изумленьи
Увидел вечность новую.

                     МАРА.
                                          Ужасно
Его лицо… закрой его!.. (Царевич закрывает труп плащом).

                     ЦАРЕВИЧ.
                                          Пойдем
Отсюда прочь… И будем дорожить
Мы праздником любви, как дорожил
Седой Кощей своим волшебным кладом!..

       1888 г., июль — август. Гатчино.

Стихотворения Константина Фофанова. 1887–1889. СПб.: А. С. Суворин, стр. 197-251, 1889

Добавлено: 30-08-2016

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*