Скамья

В мечтах, облокотясь на мрамор пьедестала,
Я отдыхал в тени статуи обветшалой.
Сад опустел давно и только в стороне
Служанка и солдат сидели на скамье;
Заняв ее концы, потупив скромно взоры,
Они лишь издали вступали в разговоры
С наивной робостью неопытной любви, —
А на песке дитя играло у скамьи.
Был вечер, — та пора, когда полны привета,
Вопросы нежные и сладкие ответы
В устах любовников становятся смелей.
Еще заката луч сверкал среди ветвей,
Но глубина аллей уже покрылась тенью,
Свежее ветер стал, колебля отраженье
Бледнеющих небес и алых туч в пруде.
Кругом стихало все и в кроткой тишине
Кончался ясный день кончавшегося лета.

———

Я слушал, как вела беседу пара эта.

———

Сначала речь зашла, как сладко о былом
Потолковать теперь им в городе чужом,
Вдали от родины, от бедного селенья,
Где детство их прошло, как думают в волненьи
Они про жизнь родных, не смея говорить
Об этом в письмах к ним — писцам должны платить
За письма старики, не пишущие сами,
Им вспомнились река и тополи, рядами
Стоящие над ней, уженье, смех ребят,
Укрывшихся под хмель и дикий виноград,
Поход за вишеньем, свершаемый отважно,
Их лодка старая с травой и тиной влажной,
Зеленый островок, приманивавший их,
Лес, мельница и вся поэма дней былых.
Но детство бедняков не долго, и смущали
Обоих их потом немалые печали.
В наивной простоте, доверия полна,
Ребячески ему передала она
Свою историю.

———

                      Бедняжка говорила,
Что полевых работ она не выносила,
Что не хотелось ей быть бременем семьи,
Что мужа не могла-б себе она найти,
Живя беднее всех в родном своем селеньи,
И потому она вступила в услуженье.
Но горько жить и здесь; в ее лета нельзя
Любить, как матери, чужое ей дитя,
Ни благодарности, ни ласки не встречая.
Порой пред свечкою, свой ужин доедая,
В холодной кухне, в ночь, забытая, одна,
Она расплачется… Старательна она,
Но господа брюзжат и, кажется, не знают
И имени ее: они все называют
Ее, как нянюшку, служившую у них.
Да, горе есть у всех: но ради мук земных,
Быть может, ей Господь отпустит прегрешенья.

———

Ребенок помешал ей кончить рассужденье.
Не зная, что сказать на утешенье ей,
Солдат заговорил об участи своей,
И по его лицу скользнула тень печали.

———

Лет двадцати его уже в солдаты взяли.
В народе «службою» солдатчину зовут,
Но он клянет в душе постылый этот труд
За то, что бедняка он превратил в лентяя.
Он в будущность свою не верит, понимая,
Что завтра-ж на войну он послан может быть.
Ему подобные обязаны служить
Тщеславью каждого надменного героя.
Он мясо для ножа, мишень во время боя,
Негодный жалкий прах, — статистиков отчет.
Название «души» один ему дает.
Он говорил как дни бесцельны у солдата,
Как бродит он порой в полях в часы заката,
Тревожно слушая, как зорю станут бить.
Без денег, без друзей, один он должен жить
Среди чужих. В их жизнь втянуться не умея,
Он ждет, чтоб хоть война случилась поскорее.
При этих, горечью исполненных, словах
Заставил задрожать служанку тайный страх.
«Не говорите так!» бедняжка прошептала,
Подсев к солдатику и нежно руки сжала
Ему украдкою. По грустным лицам их
Улыбка горькая скользнула в этот миг,
А из далеких гнезд к ним доходило пенье…
И я послал тебе свое благословенье,
Любовь, последняя отрада бедняков.
Благословлял я ночь и сень немых дубов,
Дозволившие им утешиться хоть снами.

———

С румянцем на щеках, с холодными руками
За звездами они следили в тишине;
Потом звук шепота был долго слышен мне;
Они доверчиво друг другу поверяли
Надежды скромные и мелкие печали,
А шепот делался все тише и нежней.
Уже мешала тьма мне видеть двух друзей,
Когда услышал я вздох девушки стыдливый
И жгучий поцелуй, раздавшийся пугливо,
Как птицы спугнутой стремительный полет.

———

Глубокой тишиной был полон сад, — но вот
В друг барабанный бой пронесся в отдаленьи.
Солдат встает с скамьи в тревоге и волненьи, —
В казармах зорю бьют. Тяжел разлуки час!
Влюбленные твердят друг другу двадцать раз,
Что встретятся они на этом месте снова,
И наконец бедняк спешит на зов суровый,
Бросая на ходу прощальный взор назад.

———

У ней, как для мольбы, к земле опущен взгляд.
На белом фартуке скрестив уныло руки,
Она сидит одна, полна и дум и муки,
А барабанный бой сменяет тишина.
При свете месяца я видел, как она,
Заметно побледнев под поцелуем нежным,
С слезами на глазах, в затишья безмятежном
Ловила слабый звук, еще будивший даль…

———

И не казалась мне смешна ее печаль.

Из Ф. Коппе

Сочинения А. Михайлова. Том VI. СПб.: Издание А. И. Бортневского. Типография П. П. Меркульева, 1875

Добавлено: 21-11-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*