Сосед

Лирический рассказ

I.

Скитаться целый век, таков удел поэта.
Я примирился с ним, хоть больно иногда
Жить одинокому, без теплого гнезда,
В печальной комнате без воздуха и света.
Но вдвое мне грустней, когда настанет лето
И в городе один, тоскующий, больной,
Я обречен терпеть и духоту, и зной…
Из комнаты моей, как из тюремной клетки,
Весь день не выхожу… Но слышно за стеной,
Как спорят и шумят соседи и соседки, —
И станет мне больней, и я бегу от них
На пыльный тротуар, и желчный, резкий стих
Невольно рвется с уст, и пышная столица
Противна мне тогда, как душная темница…
Дней пять тому назад, для довершенья бед,
Прибавился у нас еще один сосед, —
И отравил мне жизнь… С утра до поздней ночи
Страдает кашлем он. Чуть лягу я в кровать
И нежить сон начнет натруженые очи,
Закашляет сосед, и снова, и опять,
И стонет, как дитя… И жалость, и тревога
Сжимают сердце мне, а кашель за стеной
Томительней звучит, и слышно, как больной,
Сжимая грудь рукой и призывая Бога,
Клянет свою судьбу…
Действительность и бред
Сливаются в уме… Вот, мнится мне, сосед
Беззвучно дверь раскрыл, но вижу я неясно
Черты его лица… Весь в белое одет,
Стоит он у стены, как в саване скелет,
И смотрит на меня так пристально, ужасно,
И манит, и грозит… Я убежать хочу, —
И не могу бежать, и простираю руки
К стоящему вдали немому палачу,—
И стынет в сердце кровь от ужаса и муки,
И душит сон меня, как медленный угар…
И длится до утра томительный кошмар.

Вчера проснулся я, измученный, печальный…
Какой-то хмурый день чуть брезжил из окна
И дождик моросил… Тоскливая струна
Звучала на душе, как реквием прощальный;
И не хотелось встать, и скорбно мыслил, я
О цели мировой и тайне бытия.
Судьба, как древний сфинкс, придумала загадку,
Загадка эта — жизнь, а роковой ответ —
Забвение и смерть, иного смысла нет;
И каждому из нас железную перчатку
Бросает смерть в лицо… Но снова мой сосед
Закашлял за стеной, — и затерялся след,
И оборвалась нить печальных размышлений…
Вскочил я вне себя и в несколько мгновений
Оделся кое-как, и вышел в корридор.
— «Я выеду от вас, здесь ад с утра до ночи!
Хозяйке крикнул я. Возню и разговор,
И плач грудных детей, и шум семейных ссор
Я долго выносил, теперь не стало мочи!..
Есть средства от всего, — аптеки, доктора,
А тех, что кашляют с утра и до утра,
Богатых — отправлять рекомендуют в Ниццу,
А жалких бедняков, которые, как тут,
В коморках и углах судьбу свою клянут,
Советую везти в бесплатную больницу!»
Добавил я еще и сам не помню что,
И в комнату к себе вернулся, и пальто
Стал гневно одевать… Но за стеною вскоре
Послышались шаги… Вот вышел из дверей
Чахоточный сосед и к комнате моей
Чуть слышно подошел. .. Должно быть, в корридоре
Поспорить хочет он… Я быстро дверь раскрыл,
И пристально взглянул, и тихо отступил…

Случалося-ли вам в ненастную погоду,
Когда так пасмурен свинцовый небосклон,
Подметить светлый луч и уловить, как он
Скользнет зарницею по сумрачному своду?
Он оживит на миг печальную природу, —
И нет уже его… Так луч блеснул живой
В очах страдальческих томительным укором,
И я, взволнованный глубоким этим взором,
В раскаянья поник смущенной головой…
— «Простите, что я вас так часто беспокою,
Я знаю, кашель мой тревожить чуткий сон», —
Сказал мне робко гость, и нежною струною
Звучала речь его… Недугом истомлен,
Он дивно был хорош. Небрежною волною
Делились волоса над мыслящим челом
И падали до плеч; их пепельный излом
Был полон прелести. Какой-то неземною
И кроткой ласкою, и странной глубиною
Пленяли взор глаза… Как грезы о былом,
Был грустен лик его и, как закат, прекрасен…
И пышно, как закат, страдалец догорал:
На матовом лице румянец выступал
Зловещим заревом…
Недвижен и безгласен,
Стоял я перед ним, поникнув от стыда…
За мыслью мчалась мысль, скользила, волновалась,
Боролася с другой, и гасла без следа,
И вновь рождалася… В душе моей, казалось,
Как в сумрачных струях, тревожно отражалась
Скользящих облаков воздушная гряда.
С остатком гордости сознание боролось,
Но в глубине души какой-то тайный голос
Все явственней звучал:
— «Покайся, преклони
Кольни перед ним, — ведь он — само страданье,
Твой слух изнеженный приводит в содроганье
Лишь отзвук горести, тебя — слепит мерцанье,
А в нем самом горят зловещие огни!
Смирися перед ним, раскрой ему объятья,
На деле докажи, что все страдальцы — братья,
Слезами окропи недавние слова,
Слова жестокие!..»
Как шепот божества,
Затихли на душе укоры и проклятья,
И стал прозрачнее сознания родник,
И демон гордости застенчиво поник…
И, молча празднуя духовную победу,
Я руку протянул смущенному соседу.

II.

Недели три прошло. Чахоточный сосед
Стал навещать меня; мы сблизилися тесно.
И внешность, и душа — все было интересно
В печальном юноше; завязкой для бесед
Любил он выбирать тревожные вопросы
Загадок мировых…
Прозрачный, теплый свет
Струится от свечей; дымятся папиросы,
Как няня старая, заводит самовар
Певучим голосом волшебные рассказы
О древней старине и, не докончив фразы,
Смолкает, задремав. .. Клубится легкий пар
И золотистый чай колеблется в стаканах…
А мы беседуем — о мировых обманах,
О смерти и любви, о счастье и мечте,
О том, что ложь царит и в жизни, и в романах,
И что условно все и в самой красоте.
Чахоточный сосед готов без сожаленья
Разрушить целый мир; какой-то вихрь сомненья
Промчался по душе, — и стало для него
Все призраком пустым, и жизнь, и божество…
Но часто речь его в порыве увлеченья
Взрыв кашля оборвет, как будто говоря:
— «Не все обманчиво, сомнительно и тленно.
Страдание твое, сознайся, несомненно. . .
Пускай один мираж вечерняя заря.
Пускай одна мечта Даная Тициана. —
Но в том, что болен ты, сознайся, нет обмана!»
И грустно станет мне, и ясно мне тогда,
Как жаждет бытия, любви и счастья, и труда,
Как жаждет бытия, и как угаснет рано!..
В мечтательном пылу приятельских бесед,
Казалось, избегал загадочный сосед
Вопросов о себе… Когда порой невольно
Касался разговор его минувших лет,
Он тотчас умолкал, ерошил недовольно
Густые волосы, склонялся над столом,
И пасмурно шептал: «Когда нибудь… потом…»
И взор его очей, глубокий и пытливый,
Тревожно угасал, и в комнату к себе
Он, молча, уходил походкой торопливой…
Каким-то вызовом безжалостной судьбе
Дышала речь его, но под суровой маской
Сквозила явственно исполненная лаской
И нежная душа… И часто за стеной
Я слышал по ночам, как охает больной
И точно молится, и плачет, как ребенок…
И имя женское мне грезилось с просонок…
Но снова по утру встречался он со мной,
И крепко руку жал, и кротко улыбался,
И так загадочно, спокойно рисовался
Сомнением своим и злобой напускной,
И кашлял взрывами, удушливые звуки
Стараясь заглушить… И сам я был готов
Молитвенно скрестить трепещущие руки
И плакать за него…
На венчиках цветов
Спадали лепестки. Осеннею прохладой
Дышали вечера. Все чаще моросил
Беззвучный, пыльный дождь. Задумчив и уныл,
Томясь бездействием и странною досадой.
И я с природою как будто хоронил
Обманчивый расцвет… Как клумбы за оградой
Обветренных садов и парков городских,
Сосед мой увядал. В очах его .живых
Затмился огонек пленительного взора —
И сумрачно поблек, как вдохновенный стих
В безжизненных устах холодного актера…

Уже недели две из комнаты своей
Больной не выходил, и часто у постели
Страдальца я сидел и не сводил очей
С печального лица… Мгновения летели,
Но мы остановить, казалося, не смели
Полета времени… И, мнилося, оно
Влечет куда-то нас, в какой-то мир незримый,
Где жили мы уже и отжили давно,
И где, быть может, вновь душой неукротимой
В неведомой тоске витать нам суждено
И снова отцвести… Есть тайное звено,
Оно связует дух с неведомою далью
И к смутному влечет; знакомый ряд миров
Нам грезится порой сквозь дымчатый покров
Полуночных небес…Так, бледною вуалью
Подернуты в мечтах неясные черты,
Но мимолетный взор скользнет из-под фаты, —
И сердце вновь полно забытою печалью…

Темнело. Вечерел осенний хмурый день.
Я не зажег свечи. Чуть колебалась тень,
Сгущаясь в полумрак… Последний луч заката
Прокрался в комнату, блеснул и догорел…
Приятель мой дремал. Я вдумчиво смотрел
На скорбные черты цветущего когда-то
И кроткого лица, и, трепетом объята,
Смутилася душа… И страшно стало мне…
Казалось, предо мной на бледном полотне
Лежал не человек, не существо земное,
А что-то странное, недвижное, немое,
Что видел я уже в каком-то полусне,
Не помню сам когда… И, будто, нас не двое,
А много, много нас, и все мы не живем,
А только чувствуем болезненно, тоскливо,
Трепещем и скорбим, и все без перерыва.
Меняем облик свой, и в ужасе; немом
Глядим куда-то вдаль… Как волны в час прилива,
Мы повинуемся невидимой руке, —
И нас она влечет… И смотрим мы пытливо,
Но светлых берегов не видим вдалеке…

Так думал я тогда в тревоге и в тоске.
Вдруг прозвенел звонок. Предчувствие иль случай ,
Но этот мерный звук, протяжный и певучий,
Больного пробудил. Он посмотрел на дверь,
И медленно привстал… И скоро, в самом деле,
Нам подали письмо. Я помню, как теперь,
Печальный этот миг: две свечки у постели,
Страдальца над письмом… Глаза его горели,
Пылающим пятном румянец выступал
На мертвенном лице… Чем дольше он читал,
Тем глубже грудь его, тем чаще трепетала.
Он ворот расстегнул; рука его дрожала…
Невольно я взглянул, — и ужас оковал
Безмолвные уста. . . На клетке этой впалой,
Измученной груди испуганный мой взор
Так явственно прочел суровый приговор,
Как будто смерть сама рукою исхудалой
Раскрыла саван свой…
Страдалец дочитал
Последние слова и скорбно прошептал:
— «Пора, давно пора! Я ждал такой развязки…
Все забывается, — признания и ласки,
И слезы, и любовь. . Туманный идеал
Изменчив, как волна… Одни и те же краски
Слагаются в черты блудниц и героинь…
Не надо храмов нам, не надо нам святынь!
Разрушить время их, — и мы на прах развалин
В отчаяньи падем…»
Растроган, опечален,
Я сумрачно внимал загадочным словам;
И вновь он прошептал: —  «Я доверяю вам,
Я знаю, что и вы любили и страдали…
Мы — пасынки судьбы… Избранники печали,
Мы оба рождены для горя и тревог…
Вы боретесь, хотя давно уже устали,
Я под моим крестом навеки изнемог…»
Больной закрыл глаза. В ресницах задрожали
Две крупные слезы… Я подошел к нему
И ласково сказал: — «Не знаю почему,
Но, кажется, что вы волнуетесь чрезмерно…
Вы слишком верите печальному письму.
Пусть тот, кто пишет вам, правдив нелицемерно,
Но бессознательно не мог он не облечь
В свой собственный убор искусственную речь, —
Письмо не человек. .. Не мне судить, конечно.
О том, что скрыто в нем, но, если чем-нибудь
Возможно вам помочь, я рад чистосердечно…»
— «Я расскажу вам все. Но, прежде, — отдохнуть,
Собраться с силами хотел бы я немного…
Все мысли как-то врозь, дробятся, точно ртуть…
Сжимается больней измученная грудь
И сердце леденит пугливая тревога…
Зайдите через час.»
Как будто опьянев,
Я вышел от него. Мелькнули, как в тумане, —
Невзрачный корридор, котята на диване,
И комната моя, и приторный напев
Соседки за стеной… И даже на панели,
Две улицы пройдя, я не владел собой.
Подхвачен пестрою, шумливою толпой,
Я двигался вперед без смысла и без цели…
На Невский вышел я. Как месяц голубой,
Свет электричества скользил и волновался.
Разнообразный гул то в мощный звук сливался,
То мириадой нот так радостно звенел, —
Как будто целый мир победу жизни пел
И серебристою руладой рассыпался…
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

III.

Когда вернулся я, приятель мой больной
Спокоен был на вид. Здороваясь со мной,
Он предложил мне сесть, налить в стаканы чаю
И начал свой рассказ:
— «Во многом обещаю
Быть кратким, как словарь, сухим, как некролог.
Я рос в гимназии, застенчив, одинок…
Мать рано умерла в наследственной чахотке;
Лишившись и отца, я переехал к тетке
И прожил у нее все восемь школьных лет.
Здесь я не знал нужды, был сыт, обут, одет,
И не испытывал ни ласки, ни упреков, —
Но в сердце западал все глубже грустный след …
Приехав в Петербург, я выбрал факультет
Естественных наук. Потом — искал уроков,
Боролся с нищетой, учился и хворал.
Я поприще врача каррьерою избрал
И, в академию попав стипендиатом,
Успешно кончил курс. В наброске этом сжатом
Пополню лишь один существенный пробел:
Я сделаться врачом впервые захотел
Еще в провинции, когда случайно в детстве
Проведал как-то я о гибельном наследстве.
В науку верил я; я верил, что она
Могущественных чар и радостей полна.
Мне светлым гением казался чистый разум,
Как чернокнижники, я веровал в него —
И странное в душе лелеял божество
С каким-то неземным, младенческим экстазом..
Про скрытый свой недуг узнал я по рассказам.
О матери моей. Чахотка, словно меч,
Висела надо мной. Желание отвлечь
Грозящий мне удар склонило к медицине
Взволнованный мой ум… По этой-то причине
Я сделался врачом…
Поехал я зимой
На место дальнего, тревожного служенья.
На юг меня привел печальный жребий мой,
В уездный городок. От школьного ученья
Развеялся, как дым, мечтательный туман;
Мне чуялись везде — заведомый обман
И скрытая вражда. Могущество науки
Я горьким опытом изведал на себе,
Готовясь к тягостной, мучительной борьбе
С недугом роковым… Попал я в царство скуки,
Бездействия и сна. По мере слабых сил,
Я в этот сонный мир луч знания вносил, —
Встречал глухой отпор, не очень им смущался,
Не пил и не играл; сам общества чуждался
И не был им любим, хотя лечил всю знать
Глухого уголка…
Но службе разъезжать
Случалось часто мне; и, вот, однажды летом
Проснулся рано я и выехал с рассветом.
Дорога лесом шла. Прохладный ветерок
Обвеял мне лицо. Мне так легко дышалось,
Как будто в грудь мою сама весна старалась
Влить жизненный бальзам. От молодых осок
И расцветавших лип по лесу разливалась
Душистая волна… Не знаю почему
Помедлить я велел вознице моему,
И сам пошел пешком вблизи моей повозки.
По сторонам, листвой в зеленую кайму
Сливались, чуть шумя, пахучие березки;
На белой их коре, как золотые слезки,
Дрожал янтарный сок. Я радостно вдыхал
Смолистый аромат. Вдруг кто-то закричал
Мне басом из лесу:
— «Насилу-то догнал!..
Ну, доктор, вы — ходок. Пришлось бы мне за вами
Сегодня посылать. Жена моя больна,
Лежит четвертый день…»
С последними словами
Старик, совсем седой, но бодрый, как весна,
Приветствовал меня:
«Лесничий из Родного,
Илья Ильич Петров, прошу не забывать».
Больную навестить не мог я отказать
И поспешил войти в уютный дом Петрова.
Он утопал в тени орешника густого,
Развесистых дубов, черешен и рябин.
Я в горницу проник. За пологом алькова,
На груде тюфяков, подушек и перин
В тревожном забытье покоилась больная…
Я осмотрел ее и отошел, не зная,
Открыть ли истину тотчас же старику.
Надежды не было. Бессильна власть земная
Вернуть хоть лепесток опавшему цветку…
Я прописал рецепт и обещал вторично
Заехать в тот же день…
— «Обязан безгранично,
Лесничий прошептал. Осмелюсь ли спросить.
Как вы нашли жену? Плоха она? Не очень?
Признаться, доктор, я ужасно озабочен…»
Я порешил вопрос опасный отклонить
И вышел из сеней… Вдруг, как лесная фея.
Раздвинув изгородь акаций, предо мной
Явилась девушка и, как дитя, робея,
Взглянула мне в лицо. — «Вы были у больной?
Воскликнула она. О, доктор, ради Бога,
Спасите мамочку!.. Быть может, вам терять
Пришлось и самому страдающую мать, —
Подумайте о ней, подумайте, как много
Любила вас она!..
— «Я матери не знал»,
Невольно как-то ей в ответ я прошептал,
И сел в свой экипаж. Лесистая дорога
Представилась мне вдруг какою-то иной…
Напрасно грудь мою душистою волной
И жизненным теплом дубрава наполняла,
Мне шум ее звучал, как шелест опахала,
Однообразною, тоскливою струной…
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Под вечер я опять наведался к больной.
Петрова не было. Лесничиха дремала
И смутно бредила. У ног ее стояла
Взволнованная дочь. Как утром у крыльца,
Заметил снова я, что с моего лица
Она не сводит глаз и робости стыдливой
Исполнен взор ее… Недвижный, молчаливый,
Старался я при ней ничем не выдавать
Печальной истины. Старинная кровать
Своею спинкою высокою, резною,
Фигуру девушки скрывала от меня.
Лишь облик видел я. Прозрачной белизною
Он взоры привлекал; как нежный отблеск дня,
Чуть розовел на нем оттенок легкой краски
И точно зыблился. Задумчивые глазки,
Какой-то прелести загадочной полны,
Светились огоньком рождающейся ласки
И скорби гаснущей…
Как дети смущены,
Не смели мы прервать досадной тишины.
Томило что-то нас. Мы встретились случайно,
Знакомы только день, — и. роковая тайна
Уже связала нас. Я взвешивал с утра,
Как много выдал я своим невольным стоном,
И сожалел о нем… От скорбного одра
Я, молча, отошел. Застенчивым поклоном
Ответила она на легкий мой поклон,
И вышла на крыльцо. Прозрачный небосклон
Алел, как зарево. Как золотые нитки,
Скользили меж ветвей пурпурные лучи…
Казалось, митрою из пламенной парчи
Оделся темный лес… Дорога от калитки
Тянулась под гору. Я посмотрел назад, —
И снова уловил знакомый, странный взгляд
Задумчивых очей…
С тех пор я поневоле
Стал часто заезжать к лесничихе больной.
Заботы дочери, иль веянье лесной,
Целебной свежести — нежданно побороли
Томительный недуг. Я сам не мог постичь,
Кого благодарить: науку иль природу?..
Старушка ожила; чудесному исходу
Препятствовал пока случайный паралич.
Все приписали мне: и сам Илья Ильич,
И Люба, дочь его, — совсем не по заслугам, —
Твердили, будто я больную воскресил.
Растроганный старик бывать меня просил
В их доме запросто, не доктором, а другом…
И часто я пешком, задумчив и уныл,
В уютный уголок забыться приходил.
Здесь все мне веяло отрадной тишиною
И кротким счастием… Радушная семья
Казалась мне подчас столь близкою, родною,
Как будто меж нее когда-то вырос я,
И, вот, вернулся к ней, и снова здесь со мною
Все то, что я любил… Заветная скамья
У низкого крыльца, где с Любою впервые
Я обменял слова и взоры роковые,
Любимым уголком осталась для меня.
Мы сиживали здесь, любуясь блеском дня
И небом голубым, и чащей ароматной…
И сердце ширилось, и негой непонятной
Немая речь любви вливалася в него.
Изверившись во все, я встретил существо,
Души которого сомненье не касалось.
Как радостный сонет, вся жизнь ее слагалась
В созвучие любви. Младенчески нежна,
Смотрела на людей доверчиво она;
Ей жизненная цель казалась достижимой
Так просто, так легко: «Любить и быть любимой,
Чего же более?..»
Однажды мы одни
Сидели на скамье. Ложились косо тени.
День быстро вечерел. Затеплились огни
Едва заметных звезд; казалось, на ступени
Лазурной лестницы ряды незримых дев
Выносят бледные, дрожащие лампады…
В тени густых дубов, над зеленью ограды
Защелкал соловей. Пленительный напев
Протяжно отзвенел. Дыханием прохлады
Чуть-чуть повеяло… Бушующий прилив
Мне душу охватил. Взволнован, молчалив.
На Любу я взглянул. Мы встретились глазами, —
И вдруг смешалось все, — улыбки со слезами,
Со взорами уста, с лобзаньями слова,
И с чащею скамья, и чаща с небесами!..
Так синева небес и моря синева
На рубеже земли сливаются волнами
В лазурное кольцо… Когда очнулся я,
Понятно стало мне блаженство бытия,
Я ощутил всю мощь сердечной, чистой ласки
И девственной любви. Как лепет чудной сказки,
Баюкала меня восторженная речь:
— «Мы будем счастливы, мой милый, мой желанный,
Навеки я твоя!» И мне хотелось лечь
К стопам возлюбленной, как мирт благоуханный,
Упавший из ее распущенной косы…
Вдруг смутно, как намек застенчивый, туманный,
Как отраженный луч на капельке росы,
Мелькнул в моей душе укор… воспоминанье…
Я нервно побледнел. Как скрытое рыданье,
Как крик подавленный, расширился в груди
Какой-то странный стон — и вырвался из горла…
— «Чахотка!» вспомнил я. «Любаша, погляди!» —
И я раскрыл платок… Когда бы распростерла
Явившаяся смерть над нами саван свой,
Я с меньшим ужасом поник бы головой,
Чем в этот страшный миг… Из уст моих сочилась
На полотно платка пурпуровая кровь…
И жутко стало мне, и облаком затмилась
Сиявшая в душе счастливая любовь…
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Окончен мой рассказ; близка его развязка…
Укоры совести проснулися во мне,
И жгла мои уста изведанная ласка,
Как дерзкий поцелуй, украденный во сне.
Я права не имел любить и быть любимым, —
С моею участью связав ее судьбу,
Живую схоронить пытался я в гробу
И, смерти обречен, смущал блаженством мнимым.
Я сам с собой вступил в неравную борьбу, —
И победил себя. Суровая чахотка
Роптавшей совести немало помогла.
Уехать я решил. Страдала Люба кротко
И слова своего обратно не брала,
Молилась обо мне… Как острая игла,
Терзали сердце мне известия о милой…
Ускорить мой отъезд решился я тогда;
Столицу выбрал я. Измученный, унылый.
Не жить, а умирать приехал я сюда, —
Но смерть замешкалась, как хитрая кокетка,
Все водит без пути…
Письмо я получил
Сегодня из глуши. Любезная соседка
Мне сообщает в нем, что «пристав полюбил
Мою Любашеньку и с нею обвенчался».
Я рад, я очень рад.. . Что-ж, сам я отказался
От счастья своего и слово ей вернул…
Вот, кажется, и все…
Взгляните-ка на стул
Под зеркалом стенным, на нем лежит шкатулка;
Позвольте мне ее, — в ней весь мой капитал…
Как? Только три рубля… Рецепт, сухая булка,
Две склянки от лекарств… Никак не ожидал
Подобной скудности. Да, деньги, словно птицы,
Легко их выпустить, — попробуй-ка поймать!..
Как ни скупился я, а все не миновать
Противной, как тюрьма, удушливой больницы…
Быть может, впрочем, есть еще иной исход?
Не лучше-ль умереть теперь же? Лишний год
Страданий и нужды прельщать меня не может…
Но что-то все-таки сознание тревожит,
Колеблюсь я еще… Скажите мне, сосед,
Как поступить теперь? Ваш искренний совет?..»
Я голову склонил, задумался глубоко,
И замер на устах уклончивый ответ…
Больного обмануть казалось мне жестоко…
И вновь воскликнул он: «Скажите: да, иль нет?»
Но, полон горечи и жалостью волнуем,
Уста его смежил я долгим поцелуем, —
И молча отошел…

* * *

И вот настала ночь.
Волненья своего не в силах превозмочь,
Я до утра почти бессонницей томился.
Когда проснулся я и вышел в корридор,
Какой-то странный шум и странный разговор
Послышалися мне… Я вздрогнул и смутился, —
Предчувствие сбылось: сосед мой отравился.
Казалось, он уснул… От бледного чела
На душу веяло торжественным покоем.
На сомкнутых устах недвижно замерла
Улыбка светлая, — как будто легким роем
Проносятся над ним отрадные мечты,
И он их сознает… Прекрасные черты
Уснувшего лица загадочно хранили
Следы глубоких дум и, мнилось, в них сквозили
Последние лучи земного бытия. .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
За гробом для него под вечер вышел я.
Снег падал хлопьями. Панели, мостовые,
И кровли, и дома оделися впервые
В серебряный убор… Блестящей белизной
Все, ослепляя взор, сияло предо мной, —
И воздух, и земля. Все искрилось, сверкало
И точно пенилось, как светлое вино
В прозрачном хрустале граненного бокала…
Контрастом жизненным невольно смущено,
Сознание мое тревожно колебалось…
Вдруг тройка по снегу вдоль улицы промчалась
И звон бубенчиков, как радостная трель,
Рассыпался вдали… И людная панель,
И эта улица, и город весь, казалось,
За тройкой понеслись все шибче, все быстрей, —
И в скачке бешеной, ликующей своей
Умчали целый мир…

Апрель 1889.

Раздел “Поэмы и наброски”

Стихотворения Константина Льдова. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1890

Добавлено: 09-10-2016

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*