Среди топей

(Быль.)

I.

В пятницу Вася и Коля легли, не раздеваясь, и всю ночь провели в полудремоте, чтобы как-нибудь не проспать зари. Чуть забрезжило, вскочили и заторопились, даже умываться не стали: «лучше в озере выкупаемся!» На цыпочках, тихо, как воры, вышли они из дому с палками и узелками в руках. Собственно говоря, им нечего было скрывать: с тех пор, как они перешли в 5 — 6й класс, родители предоставили им полную свободу. Но им казалось эффектным — скрыться, чуть свет, неизвестно куда, чтобы все домашние спрашивали друг друга: «а куда же девались Вася с Колей?» Кроме того, они хотели устроить сюрприз: встретить отца и привезти его со станции в лодке. На днях они слышали от рыбаков, что в озеро, на противоположном берегу его, впадает речка, которая берет начало из другого озера и протекает мимо станции железной дороги. Значит, стоит только пересечь озеро, попасть в речку и добраться по ней до станции: поезд приходит вечером, и они поспеют как раз к приезду отца. Но для этого надо торопиться, потому что никто не знает, сколько верст по речке до станции. И братья, не теряя ни минуты, пустились к лодке.

День обещал быть ясным, дул свежий ветерок.

— Жаль: ветер не попутный, — сказал Коля.

— Ничего! И с боковым доедем. Будем лавировать.

II.

Через пять минут они были на берегу большого продолговатого озера, загибавшего вдалеке направо. Оно волновалось, и лодка, привязанная к купальне, подпрыгивала тревожно на волнах, гремя цепью. Достали из купальни парус и весла, сунули узелки с провизией в корму, а свои гимназические пальто — в нос лодки, подобрали на берегу большой камень, который должен был служить якорем, распустили паруса и начали лавировать. Ветер крепчал, и лодка быстро скользила, удаляясь, от берега, рассекая с шумом беспокойные буровато-свинцовые волны.

Сначала очень хотелось растянуться на дне и спать; головы свешивались, глаза слипались; но скоро свежий предутренний ветерок подбодрил путешественников. Весело было смотреть, как быстро убегает их мыза вместе с песчаным берегом и сосновым лесом, как туго надувается парус, слушать, как бурлить и булькает вода, разрезаемая носом лодки, как пенится она за кормою, оставляя длинный молочно-белый след. Вот налетел порыв ветра, и вода вокруг лодки зашипела, как огромный вскипевший самовар.

— Здорово идем! — сказал Коля.

— Пожалуй, к восходу солнца успеем переехать озеро.

Берега из песчаных стали болотистыми, пустынными. Тут водилось много дичи, ради которой приезжали нередко целые компании охотников с ружьями и собаками. Слышно было, как там перепархивают птицы и перекликаются кулички. Вот уже виден вдали край озера, повертывающий вправо, и дальний берег, едва различимый, теряющийся в роще камышей и гигантской осоки.

Светало. Над далекой мызой появились бледно-розовые пятна. Вот они мало помалу слились в одну сплошную розовую полосу. Она росла, ширилась, краснела, словно наливаясь кровью, и от нее во все стороны веером раскинулись розовые снопы. Побежали по озеру длинные розовые змеи, заиграли в волнах огненно-красные блики; туман над болотистыми берегами поднялся кверху и рассеялся, как мираж. Блеснул первый луч на верхушке мачты, обитой жестью, и из-за мызы сверкнул ослепительно яркий ободок солнца.

— Ура! — закричали братья.

III.

Никогда еще не видали они восхода солнца в таком великолепии. Лодка находилась почти на средине озера. Сзади, на востоке, песчаный берег был как будто весь залит расплавленным золотом. Справа и слева красные крыши далеких мыз горели огнем, а стекла в окнах сверкали и искрились, как колоссальные бриллианты. Отовсюду доносилось по воде веселое горланье петухов. Небо переливалось всеми оттенками красок: от пурпуровых до бледно-лиловых и лиловато-розовых. Далекие леса выступали на горизонте крошечными черными каемочками, похожими на чугунные кольца.

— Ну, восход застает нас на полдороге, — сказал Коля.

— Ничего! Все-таки мы идем ходко.

Солнце, огромное, ликующее, выплыло из-за мызы и залило волной пламени парус и лодку и воду, пенящуюся вокруг нее. Показался далекий противоположный берег и зеленое царство камышей и осоки. А солнце все поднималось и уже играло на дне лодки, на светло-коричневых веслах, сложенных там, на белых узелках под кормой. Так и тянуло броситься в розовые волны, напоенные солнечными лучами, погружаться в них, плавать, нырять.

— На якорь! — сказал Вася.

— Бросай!

Окрутив парус кругом мачты, привязали камень к цепи и кинули в воду. Цепь оказалась коротка: пришлось поднять камень и привязать к ней веревку. (Они и веревкой запаслись для экспедиции.) Снова забросили якорь. Лодка остановилась.

— Давай исследовать дно!

Оба разделись, прыгнули в воду и поплыли в разные стороны, ныряя и поминутно опускаясь на дно. Вода была холодная, и они перезябли до того, что еле-еле вскарабкались в лодку. Долго сидели голыми на скамейке, стараясь отдышаться. Наконец, теплые лучи солнца обогрели их, вернули им силы.

— Едем дальше!

— Поднимай якорь!

— Распускай парус!

IV.

Пока одевались, лодка успела подъехать к опушке камышовой рощи и со всего размаха врезалась в зеленую чащу. Камыши весело зашуршали по бортам. Они все теснее обступали лодку, как неприятельская рать, и скоро из-за них не стало видно ничего кругом.

Лодка все замедляла ход, наконец остановилась, застряв в зеленой гуще. Из камышовой дебри видна была только часть голубого прозрачного неба. Высоко-высоко над головой парил коршун, испуская свои жалобные, пронзительные крики…

Парус не действовал. Приходилось продираться, хватаясь за пучки камышей и подвигаясь с медленностью черепахи. Потом пошла осока в перемежку с густой высокой травой, гигантская осока, острая, как лезвие ножа. Братья порезали об нее руки и были радехоньки, когда снова начались камыши. Они тянулись нестерпимо долго, эти зеленые, упругие, прямые, как стрела, стебли, однообразно шуршащие о борта лодки. Наконец, чаща стала редеть, впереди блеснула полоса чистой воды. Еще несколько усилий, — и лодка выплыла на свободную воду. Перед глазами зазеленел низкий берег, одетый сочной травой.

— Ура! — закричал во всю мочь Вася, подогнав лодку к берегу. — Здесь мы сделаем высадку и обследуем берег. Назовем его «Тихим пристанищем», — а?

Он встал на нос лодки, сделал ловкий прыжок — и очутился по пояс в трясине. Это было так неожиданно, что оба покатились со смеху; но Вася почувствовал вдруг, что уходить все глубже. Было не до шуток. Он торопливо ухватился за лодочную цепь и, с помощью брата, едва выкарабкался из трясины, грязный, облепленный тиной.

— Какое там «Тихое пристанище!» Это — «Зеленая западня».

— Да, если тонуть, так уж лучше в озере, чем в этой мерзости! — сказал Коля.

— А мы все-таки исследуем берег, поищем речку.

V.

Они ехали вдоль берега, тыча в него веслами: все надеялись найти твердую землю; но весла, хлюпая, уходили на пол аршина во что-то вязкое, откуда их трудно было вытаскивать, точно они в самом деле попадали в какую-то ловушку. Но вот, наконец, устье небольшой речки.

— А, голубушка, тебя-то нам и нужно!

Речка втекала в озеро и терялась среди камышей…

— Назовем ее «Васютинкой», — сказал Вася.

— Ладно. А там еще что? Взгляни-ка!

Неподалеку виднелось устье второй речки, совсем узенькой и тоже исчезавшей в камышах.

— А эта пусть называется «Николаевкой», — предложил Вася.

— Отлично. Только по какой же из двух мы поедем? Надо хорошенько обсудить.

Им хотелось исследовать обе речки на всем их протяжении. Кто знает? может быть, там ждут их новые открытия? может быть, они найдут новые озера или какие-нибудь живописные места, никем еще не обследованные? Зеленая даль с таинственными лесами на горизонте, манила к себе. Но ведь нельзя ехать сразу по двум речкам; приходилось выбирать.

Вася утверждал, что надо ехать по «Васютинке», так как она шире «Николаевки», а Коля стоял за «Николаевку», уверяя, что она глубже и вообще внушает больше доверия. Он доказывал, что «Васютинка» сворачивает совсем не в сторону станции, а Вася возражал, что она еще сто раз повернет и в конце-концов приведет, куда нужно. Решили ехать по «Васютинке».

VI.

Пока спорили, ветер окончательно затих. Парус сначала нерешительно трепыхался, точно размышляя, в какую сторону ему надуться? и наконец беспомощно повис. Пришлось снять его и ехать на веслах…

Солнце поднялось высоко, делалось жарко.

— Не пора ли устроить привал? — предложил Вася.

— Идет!

Они выехали натощак и теперь ощущали волчий голод. Завернув в устье «Васютинки», врезались лодкой в дряблый, как студень, берег и принялись закусывать. В узелках был хлеб, белый и черный, крутые яйца, фунт копченой колбасы, твердой, как дерево: за ней они накануне бегали нарочно в дрянную чухонскую лавочку.

Мальчики жадно ели, беседуя о прелестях кочевой жизни.

— Знаешь, — говорил Коля: — страшно надоедает усаживаться каждый день за стол, подвязывать салфетку, есть ложкой и вилкой, сидеть битый час за обедом. Толи дело — развернуть узелок и пожевать чего-нибудь на свежем воздухе!

— Еще бы! Тут над головой у тебя небо, кругом — простор. И сидишь ты не на каком-нибудь глупом стуле, а на дне лодки. И перед глазами у тебя вода, зелень, приволье!

— Вообще, препротивная штука — спать вечно на своей постели, под одеялом, с закрытыми окнами, умываться из дурацкого рукомойника, потом — пить чай на террасе… Ехать, неизвестно куда, натыкаться на разные препятствия, неожиданности, приключения, видеть все новые места, спать под открытым небом и, вообще, жить, как первобытные люди… Что может быть лучше этого?

— Да, к черту все эти потолки, стены, стулья, скатерти, постели, террасы, палисадники! Только тогда и чувствуешь настоящую жизнь, когда уедешь подальше и очутишься лицом к лицу с природой!

— Я жалею, что мы взяли с собой часы: гораздо интереснее узнавать время днем — по солнцу, а ночью — по звездам… Вот провизии мы маловато захватили.

Действительно, яйца были уже все съедены, и скорлупки их уносились течением «Васютинки» в озеро; от колбасы остался ничтожный хвостик, от хлеба — одни корки, и, вместо двух узелков, образовался один, до того маленький, что Вася сунул его в карман своего пальто, спрятанного в корме.

Потом закурили. Они не привыкли к куренью, но им казалось, что в путешествии табак необходим, и потому приобрели в той же чухонской лавчонке десяток крепчайших папирос.

— Ну, тронемся дальше!

— Трогай!

Мачту сложили. Вася сел на весла, Коля — на руль.

Течение оказалось сильнее, чем они думали, и лодка подвигалась очень медленно. Это раздражало обоих. Часто сменяясь, они гребли изо всех сил, а «Васютинка» делала новые и новые повороты, — иногда такие крутые, что казалось, будто лодка плывет не вперед, а назад. После часа езды они все еще видели озеро и чащу камышей. Между тем речка становилась мельче, и Коля, исследуя глубину веслом, все легче доставал дно. Менялись и берега: прежде по обеим сторонам шли кусты, теперь осталась одна болотная трава, пересыпанная желтыми цветами. Русло суживалось, и Вася уже задевал веслами за берега.

VII.

Речка сделала еще две-три подковообразных петли — и вдруг исчезла. Вместо нее, расстилалась громадная луговина, залитая водой, где совершенно терялось русло «Васютинки».

— Куда ж теперь? — спросил Коля. — Надо обсудить положение.

— Валяй вперед! Пока есть вода, будем плыть.

Как заблудившиеся во время метели отыскивают ощупью дорогу, так искали они наугад по всем направлениям исчезнувшее русло, тыкая повсюду и веслами, и палками. Долго волочились по траве, выступавшей из воды, и по зеленой тине, где лодка то и дело застревала. Грести становилось все труднее; было чересчур мелко, и весла беспрестанно запутывались в цепких водорослях. Наконец, остановились.

— Мы на мели, — сказал Вася.

— Попробуем пробраться: может быть, дальше будет поглубже?

Вася, на котором были высокие болотные сапоги, влез в воду и потащил лодку за цепь, а Коля, стоя на корме, отпихивался веслом.

Впереди виднелись кусты и среди них что-то, похожее на русло речки.

— Вот я и превратился в бурлака, — смеялся Вася. — Ну-ка, Коля, приналяг. Эй, ухнем! Еще разик, еще раз!

Оба вспотели и задыхались от жары: солнце жгло теперь немилосердно. Из тины вдруг снялся встревоженный рой мошек, облепил лица, руки. От них ожесточенно отмахивались, но они лезли в глаза, в уши, липли к потным телам, производя невыносимый зуд.

— Казнь египетская! — сказал Вася.

— Скрежет зубовный!

Остановились, закурили папиросы, чтобы хоть на минуту освободиться от мошек, но стаи их продолжали назойливо лезть, набивались в волосы, за ворот блузы, попадая вместе с дымом в рот. Скоро лица мальчиков были искусаны и расчесаны до боли.

Не оставалось ничего другого, как удирать поскорее из этого царства наглой мошкары.

Вася опять взялся за лямку, Коля — за весло; опять принялись, обливаясь потом, тянуть, толкать, отпихиваться…

Протащив лодку с полверсты по зеленой воде, напоминавшей ботвинью, братья попали наконец на какое-то узенькое русло, глубиной не больше аршина, и поплыли на веслах среди кочек и кустов. Никто не знал, было ли это русло «Васютинки», или какой-нибудь другой речки, но Вася не терял надежды, что оно снова расширится и приведет их рано или поздно к станции.

Однако русло не расширялось, а становилось похоже на ручей или на дренажную канаву. Кусты по берегам делались гуще, теснее, и скоро потянулась сплошная чаща их, точно две зеленые непроницаемые стены. Потом кусты перешли в мелколесье, а там пошел настоящий лес, старый, сырой, запущенный. Мошки отстали, повеяло лесной прохладой, дышалось легче…

Грести было уже невозможно: ширина русла не достигала сажени; приходилось проталкивать лодку, цепляться за ветви и радоваться, когда удавалось продвинуться вперед на какой-нибудь аршин.

— Ясно, что твоя «Васютинка» не приведет нас к станции. Да это и не «Васютинка», а так… черт знает что!.. Я говорил, что лучше бы нам поехать по «Николаевке».

— Ничего! Зато мы исследуем этот оригинальный ручей. Смотри: ведь совершенный тоннель!.. Поедем до конца!

— Конечно, будем продираться, пока возможно, и произведем разведки. Преодолеем все трудности!

Сгорбившись под низким шатром ветвей, спускающихся к воде, братья тянули лодку, хватаясь за сучья, за траву. По временам деревья так переплетались ветвями, что приходилось ломать сучья, выворачивать из воды гнилые пни или слезать в воду и перетаскивать на руках лодку через эти лесные плотины. Чем больше препятствий вставало перед ними, тем сильнее брал их задор…

Но как они ни были упрямы, а пришлось остановиться: ручей настолько сузился, что лодка уже не могла протискаться, а дальше он казался весь заросшим деревьями и кустами.

— Стоп!!

VIII.

Они сидели на дне лодки, пригнув головы: так низка была здесь древесная кровля, сквозь которую не пробивался луч солнца. Было темно и сыро, как в погребе. Кругом нависла тишина, только под лодкой журчали тонкие струйки обмелевшего ручья, да ухала вдали какая-то болотная птица.

— Опять есть хочется, — сказал Вася.

— И мне — тоже.

Разделили по-братски хвостик колбасы и оставшиеся корки хлеба, сели, напились из ручья и, улегшись на дно лодки, закурили.

— Теперь надо обсудить положение, — сказал Коля.

— Обсудим.

— Положение — глупое. Ехать дальше невозможно…

— Да, — мы заехали в тупик.

Тянуло подремать часок-другой в прохладном сумраке, под убаюкивающее журчанье ручья. Одно плохо: провизия вся вышла, а домой придется попасть только к вечеру. Между тем оба предчувствовали, что скоро опять захочется есть: завтрак их был довольно скуден.

— Необходимо раздобыть провианту, — сказал Вася.

— Эх, слабо мы снарядили нашу экспедицию!

— Ничего! Вот мы сейчас припрячем лодку и отправимся разыскивать какую-нибудь деревню: там купим.

Сказано, — сделано. Лодку для сохранности пропихнули еще глубже в чашу, где она совершенно скрылась; потом выдрались из нее сквозь клубок ветвей и вступили в старый, смешанный лес.

IX.

Под ногами хлюпало. Целая сеть ручейков перерезывала лес во всех направлениях. То и дело попадались болотца и целые прудики. Из-под ног беспрестанно прыгали лягушки, тяжело шлепали жабы.

В этом удивительно мрачном лесу, должно быть, никогда не просыхало, а теперь было особенно мокро, потому что и весна, и лето были очень дождливы. Пахло сыростью и гниющим деревом. Всюду виднелись черные дряблые пни, хвощи, высокие папоротники, кучи гнилой коры, большие трухлявые грибы: почернелые березовики и красные, насквозь проеденные червями подосиновики. Давно высохшие деревья, с обнаженными корнями, надломанные или скорченные, безмолвно грозили растопыренными сучьями; иные сгибались в дугу, другие протягивались поперек дороги. Там и сям приземистые ели, со стволами, покрытыми плесенью, так переплетались между собой нижними ветвями, что приходилось протискиваться чуть не ползком. То и дело преграждали путь целые кучи упавших гнилых деревьев, перемешанные с густыми зарослями колючего можжевельника: это были настоящие лесные баррикады. Лес молчал, как завороженный: ни стука дятла, ни шелеста листьев! Только чавкало болото под ногами, да шлепали в воду лягушки…

— Невеселое местечко!.. — ворчал Вася. — Тут только лешим жить.

— Бр!.. Инда жуть берет.

— Право, можно подумать, что уж наступил вечер.

— Вон, смотри, лесная дорога! Только куда идти: направо или налево?

— Влево лес как будто редеет. Видишь? Повернем туда!

Лесная дорога, вьющаяся среди цепи болот и покрытая кое-где осокой, становилась с каждым шагом мокрее. Шлепанье ног по воде гулко раздавалось в тишине леса… Порой налетал порыв ветра, и тогда на головы путников валились шишки и сухие мертвые сучки.

Поскорей бы вон из этого сумрачного лесного царства!

Они все ускоряли шаг… Вот блеснул впереди просвет… Наконец-то! Мальчики пустились бежать, не обращая внимания на тинистые рытвины, лужи и на обеспокоенных лягушек, стремительно запрыгавших с дороги во всех направлениях.

X.

Выскочив из леса, как из темного склепа, они зажмурились, ослепленные сверкающими лучами. Трудно было поверить, что сейчас — не сумерки, а знойный полдень. Они оглянулись: за ними стоял черной стеной лес, и в него как будто уже закралась ночь. Теперь они чувствовали себя счастливыми, очутившись снова под солнцем: его не видали с той минуты, как лодка вступила в лесной тоннель. Перед глазами широко развернулась залитая блеском желтовато-серая равнина, словно луг, заросший сорными травами. Вдали равнина повышалась, оканчиваясь горой. На верху виднелась крошечная деревушка.

— Это нам и нужно! — сказал Вася. — Вперед!.. Каких-нибудь пять верст, — и мы будем в деревне. Валяй напролом по прямой линии!.. Айда!

Он шагнул в равнину и увяз по колени.

— Однако тут мягко!

— Пожалуй, совсем увязнешь?

— Ничего! Авось, доберемся?

— Смелым Бог владеет, — сказал Коля, снимая сапоги, уже промокшие в лесу.

Он вздел их за ушки на палку, перекинул через плечо и храбро двинулся за братом, высокие сапоги которого уходили на половину в топь. Голые ноги кололо и резало травой, но Коля обтерпелся и бодро шагал, посвистывая. Приходилось все выше подвертывать брюки. Самое неприятное было то, что при каждом шаге зыбкая почва тряслась на несколько сажен вокруг, а нога порой так увязала, точно кто схватил за пятку и тянет книзу.

— Вот так кисель! — бранился Вася. — Сроду не видал такой гадости!

— Если провалиться поглубже, так и не вылезешь: засосет!

— Ну, да ничего! Добрую половину мы уж прошли…

— Скажи лучше: «недобрую».

— Авось, другая половина будет добрее? Видишь, там почва повышается?

— Не знаю, как дальше будет, а пока все хуже да хуже.

В самом деле, трясина все больше содрогалась под ногами. Было такое ощущение, словно идешь по упругой, местами продырявленной резине. Теперь вода была уже ясно видна, а местами совсем заливала траву. Приходилось замедлять шаги и ступать, как можно осторожнее, чтобы не прорвать вздрагивающую беспрестанно оболочку.

— Назад! — крикнул Коля, вдруг погрузившись глубоко в тину.

Судорожными усилиями он высвободил провалившуюся ногу и, взяв сапоги под мышку, стал пробовать палкою дно. Вася делал то же самое в нескольких шагах от него. Но палки повсюду уходили в вязкую гущу, из которой их трудно было вытаскивать.

Перед путниками расстилалась длинная полоса непроходимой трясины, как зияющая полынья ледяного поля… Неужели придется вернуться?

Лес был уже далеко и напоминал низко спустившуюся грозную тучу, а до горы с деревней казалось не более версты.

— Обидно идти назад! — сказал Вася. — Да и есть что-то хочется.

— Ну, так пойдем искать прохода!

Они разделились: один пошел исследовать направо, другой — налево. Долго провозились, тыкая палками; наконец Коле удалось напасть на мало-мальски твердый перешеек, и трясина была благополучно перейдена.

XI.

Вот и гора. Кругом пронзительно стрекочут кузнечики; пахнет сеном. Под ногами твердо и сухо. Какое счастье!..

Коля с удовольствием надел опять сапоги, и братья полезли на гору. Им было весело от одной мысли, что под ногами больше не хлюпает: смело иди, куда хочешь!

Они вступили в маленькую чухонскую деревушку, такую заброшенную, унылую, затерявшуюся здесь, среди болот и топей. Деревушка как будто испугалась трясин и угрюмых лесов, с испугу бросилась на гору и замерла там в тревожном ожидании.

На улице было тихо и безлюдно, избы казались вымершими. Только кое-где на задворках копошились люди, хмурые, неразговорчивые, словно одичалые. Было такое впечатление, точно люди эти живут в своей деревне, как на острове, совершенно отрезанном от всего остального мира. Мальчики пробовали расспрашивать о речке и станции, но никакого толку не добились.

Достали у старой чухонки коровай хлеба, кринку молока, уселись на задворках под корявым деревом и принялись закусывать. Хлеб был черствый, кислый, с большими занозами в непропеченном мякише, но они ели с наслаждением, радуясь на все окружающее, как мореплаватели, попавшие, после продолжительной качки, на твердую землю.

Как восхитительно сидеть на сухом месте, хлебать из кринки деревянными ложками, слышать рядом мычание коровы! Посидели на ступенях крыльца, понежились на завалинке, полюбовались видом с горы на трясину, которую только что победили…

Сытые, отдохнувшие и веселые при мысли, что теперь скоро будут дома, так как поедут по течению, они бегом спустились с горы. Чтобы миновать топкую полосу, протянувшуюся через трясину, пошли в обход. Опять Коля нес сапоги на палке, опять кололо и резало ноги, опять почва колебалась на несколько сажен кругом и чудилось, что вот-вот ненадежная пленка прорвется. Опять казалось, что кто-то тянет вниз за пятки, и когда с усилием вырываешь из трясины ногу, все вокруг ходит ходуном. Брр!..

XII.

Слава Богу! опасная полоса осталась позади, ноги уже не • уходят так глубоко… Недалеко и до опушки леса.

Но это совсем не та опушка! Они хорошо помнят, что дорога кончалась в густом кустарнике, за которым тотчас начиналась трясина. Они даже различали с горы этот кустарник. Куда же девался он? Должно быть, обходя топкую полосу, они забрали слишком влево: если войти в лес и перерезывать его, держа все вправо, то конечно набредешь на «Лягушачью» дорогу, по которой недавно шли.

Торопливо дошли до опушки и углубились в лес. Но тут обоими овладело сомнение: они не узнавали леса. Это был тот !же мрачный, заколдованный лес, но он как будто изменился: не те деревья, не те болота, не та трава!

Везде виднеются какие-то странные цветы, а прежде их не было. И вообще не то, совсем не то! А вот, вместо дороги, неизвестная речка…

— Необходимо обсудить положение, — сказал Коля.

— Надо идти назад, к трясине, а то совсем заблудимся.

— Да, да, выйдем опять на опушку, посмотрим хорошенько. Должно быть, мы попали не в ту часть леса.

Вышли опять на трясину — и застыли в изумлении: ни горы, ни деревни, точно они сквозь землю провалились! Чтоб осмотреть хорошенько горизонт, отошли от опушки к знакомой трясине с полверсты и увидали вправо кустарник, куда впадает дорога; но гора с деревней оставались по-прежнему невидимками. Пошли к кустам…

— Вот странно! — изумлялся Вася. — Я отлично помню, что идя сюда, мы все время видели перед собой деревню. Куда же она пропала?

— Ну, погоди, — вот подойдем к кустам: оттуда, может быть, увидим и деревню?

И вправду: от кустов было ясно видно деревню, но гора стала как будто ниже да и деревня казалась непохожей на ту, какую раньше видели. Вообще, была совершенно новая картина. Оба задумались: или это — какая-нибудь другая деревня, или они видят ее с другой стороны? Вон какой-то забор на горе! Что за чудо?

А главное, — дороги нет, как нет. Ведь она доходила до самого края кустов, а здесь нигде даже и намека на дорогу не видно. Одно сплошное болото!

Ясно, что это не те кусты, из которых они вышли.

— Но куда же, в конце-концов, мы забрались?

— Постой! — вдруг вспомнил Коля, — когда мы вышли из кустов в трясину, влево был виден вдалеке какой-то стог или скирд. Ты помнишь: еще на верхушке торчала палка?

— Да, да. Но сейчас никакого стога нет. Придется опять вернуться в трясину, пройти по ней подальше, тщательно осмотреть окрестность.

Теперь они дошли по трясине до самой «полыньи», откуда открывался необозримый горизонт.

— Ну, так и есть! — обрадовался Вася. — Вон они, наши кусты! Вон, откуда мы вышли тогда!

— А вон и стог! Теперь все стало ясно.

Бросились к кустам. Казалось, что они видят даже дорогу, вьющуюся среди них. Но деревня опять пропала из глаз, а скоро исчезло и то, что они принимали за стог. Тем не менее они прошли через кустарник, высматривая дорогу, и увидали перед собой обширное кочковатое болото, по которому, вероятно, никто не ходил и не ездил.

— Что за притча!

— Это просто, наваждение какое-то!

Еще несколько раз возвращались в трясину — и все напрасно! То деревню видно, но зато кустов нет; то кусты есть и скирд виден, но нет ни дороги, ни деревни. Непостижимо!

XIII.

Оба чувствовали усталость и досаду. Страшно надоело бродить среди хлюпающей трясины, где нельзя не только присесть, но даже застаиваться на одном месте: через минуту ноги начинало втягивать.

— Плюнем на все и пойдем напролом в лес! — сказал Вася, выйдя из терпения. — Авось, натолкнемся на дорогу?

Ринулись в лес, довольные уже одним тем, что расстались наконец с отвратительной топью.

А солнце стояло уже довольно низко и мало согревало.

Ноги начинали зябнуть, — особенно у Коли. Лес был не такой мрачный, как прежде, но косые лучи не могли пробиться сквозь чащу, и под ветвями сгущался сумрак.

— Ура! Вот она, наша «Лягушачья» дорога! — закричал радостно Вася.

Дорога была мокрая, грязная, вся заросшая болотными травами, давно заброшенная, но Вася почему-то верил, что она составляет часть как раз той дороги, по которой они шли несколько часов назад.

— Теперь мы живо доберемся до ручья и разыщем лодку.

— Ой, брат, это, кажется, совсем не «Лягушачья» дорога: что-то мало похоже.

— Как «мало»? Там прыгали лягушки, — и здесь, смотри, прыгают.

— Да они везде прыгают.

— Ну, во всяком случае это — дорога, а всякая дорога куда-нибудь да приводит… Побежим-ка, чтобы согреться!

Они бежали, отважно разбрасывая ногами грязь и топча лягушек, не успевавших увертываться, а дорога между тем все расширялась, потом стала теряться среди травы, потом юркнула куда-то в болото и сгинула без следа. Но братья продолжали шлепать по болоту; все думали: вот-вот откроется знакомое место! Наконец, остановились перед узенькой речкой, преградившей путь.

— Ура! Наш ручей! — крикнул Вася.

— Да это, брат, целая речка.

— Ничего! Я уверен, что она будет суживаться, как суживалась «Васютинка», а потом превратится в ручей. Пойдем по течению: увидишь, что она завернет в чащу и приведет нас к лодке.

— Хорошо, если так. Впрочем, сейчас увидим…

Долго-долго шли по топкому берегу речки, ожидая, когда она наконец повернет в чащу? Но речка не делалась уже и не заворачивала, а расплывалась все больше, пока не слилась окончательно с болотом.

— Вот так история! воскликнул Вася. — Мы зашли Бог знает, куда!

— Придется опять назад идти. Этакое наказание!

— Я говорил, что надо хорошенько обсудить…

Вернулись назад все по тому же берегу. Заметили, что лес за речкой как будто редеет, и решили переправиться на ту сторону.

Броду нигде не оказывалось. Наломали сухих деревьев, устроили шаткий мостик и, подпираясь жердью, кое-как переправились. Лес редел, все чаще попадались топкие полянки, дорогу поминутно пересекали ручьи и канавы, полные воды. Путники то и дело перепрыгивали, переходили в брод, устраивали мостики и все шли, смело преодолевая препятствия: их влекла просвечивающая сквозь лес открытая даль. Высмотрев высокую ель, Вася вскарабкался на самую макушку и оглядывал окрестность, как пожарный с каланчи…

— Наконец-то я понимаю! — кричал он сверху. — Мы опять выходим к нашей трясине! Вон и деревня видна… Однако куда нас с тобой занесло! Верст семь крюку сделали! И как это мне раньше не пришло в голову влезть на дерево?

Теперь они шли, мечтая о знакомой трясине, как о земле обетованной. Хотелось выйти поскорей на простор, на солнце, обнять взором широкий горизонт! Темный, мозглый лес удручал, деревья нагоняли тоску. Чудилось, что стоит только выбраться на равнину, где еще было солнце, — и все сразу станет ясным. И уж во всяком случае, если блуждать, так лучше по открытому полю: там легче дышит грудь, и на душе веселее.

Лес кончался, невдалеке желтела широкая золотистая полоса. Еще 5 минут, — и они очутятся на опушке. Но надо перейти лесной ручей, глубокий и мутный, шумно бегущий среди папоротников, корявых деревьев и дряблых пней.

Вася зашел по колени в воду и благополучно перепрыгнул на ту сторону. Коля тоже прыгнул, ухватился обеими руками за сухое дерево на другом берегу, повисел секунду в воздухе, стараясь сохранить равновесие, — и вдруг рухнул прямо спиной в воду вместе с обломком дерева.

Теперь он был мокр с ног до головы. Вода вздулась пузырем на спине за блузой, налилась в карманы, в сапоги, струилась из рукавов. Раздеться и выжать воду было нельзя: негде было присесть; оставалось только бежать, чтобы немного согреться. Так Коля и сделал… Он бежал, уже не различая, где мелко, где глубоко: «Теперь все равно! Мокрее не будешь». Бежал за компанию и Вася.

XIV.

Они выскочили на опушку и ахнули: не было ничего похожего на знакомую трясину! Во все стороны тянулась громадная котловина, покрытая желтой травой и редким кустарником. Деревни нигде не было видно; самая опушка, растянувшаяся на несколько верст полукругом, не имела ничего общего с той, какую раньше видели.

В довершение всего, солнце оказалось гораздо ниже, чем они думали, и красноватые лучи его уже совсем не грели. Над кустами повис туман; в воздухе чувствовалась сырая и резкая вечерняя свежесть… Коля ежился:

— Брр!.. как пронизывает!

— Куда это мы забрели? Право, можно подумать, что нас водит за нос леший!

— Однако необходимо куда-нибудь идти, а то, стоя тут, совсем отсыреешь.

— Надо пройти через этот кустарник и посмотреть: не увидим ли за ним какой-нибудь деревни или дороги? Еще полчаса, — и солнце спрячется за лесом; тогда уж ничего не рассмотришь. Я не думал, что так поздно… Посмотри-ка, сколько у тебя на часах? Мои стоят.

— И мои также остановились, — вздохнул Коля: должно быть, они подмокли, когда я упал в ручей. Пойдем скорей, а то меня дрожь пробирает!

Направились в котловину и тотчас же с отвращением убедились, что здесь опять топь. Кусты стояли в воде! «Не вернуться ли лучше?»

— Нет, только не в этот тоскливый лес! — сказал Коля. — Тут все-таки солнце!

— Ладно! Будем любоваться на закат!

И они пошли к кустам, но им было совсем не до заката: под ногами то и дело вздрагивало какое-то грязное, тесто, ежеминутно готовое прорваться. Сначала они перепрыгивали с кочки на кочку, потом кочки становились все реже и наконец совсем исчезли. Приходилось идти прямо по воде, перебираясь от куста к кусту. Попадались глубокие ямы, подводные канавы и овражки.

Вася дважды погрузился до плеч, а Коля, который был пониже, прямо пускался вплавь. Из-за кустов не было ничего видно, и оба шли, не зная, подвигаются ли вперед, или кружатся на месте? Спереди, и сзади, и направо, и налево — повсюду были одни мокрые кусты, и конца им не виделось. Казалось, что они бредут в холодной воде уже целые часы, а кустарник все тянется, тянется…

— Мы, кажется, превратились в земноводных, — шутил Вася, стараясь подбодриться.

— Воды через чур много, а негде напиться. Страшно хочется пить!

— И мне тоже… Я все-таки напьюсь из этого болота.

— Смотри: вода — гнилая, ржавая!..

— Ничего! авось, не помрем?

И оба, томимые жаждой, прильнули к грязной болотной воде…

— Эх, теперь самоварчик бы! — сказал Вася. — Выпить горячего чаю с лимоном!

— Да хлеба с маслом сесть!

— Да яиц десяток!

— Молчи лучше: не дразни! Хоть бы сухое местечко найти да присесть — и то счастье!

Небо быстро темнело, туман сгущался, и кусты проступали через него, точно фантастические призраки. Скоро все вокруг затянулось, как саваном, белой неподвижной пеленой, сквозь которую кусты просвечивали, словно сквозь воду.

Был конец июля, уже с неделю начались холодные вечера, и мальчики, несмотря на беспрерывное движение, дрожали всем телом. Окоченевшие, они влачились через силу, уже мало надеясь разыскать дорогу, мечтая только о том, как бы выбраться из проклятого кустарника, из этого леденящего тумана.

XV.

Когда выкарабкались наконец из тесного полчища кустов, солнце уже село, и на западе над лесом вырисовывались тучи.

— Недостает только, чтобы нас сверху вымочило! — проворчал Вася.

За кустами начиналось опять болото, усеянное большими мшистыми кочками, а за болотом тянулась по всему видимому горизонту черная полоса сплошного леса, опушка которого скрывалась за непроницаемой завесой тумана.

— Обсудим положение, — сказал Коля.

— Обсудим.

Выбрали кочку покрупнее и, утвердившись на ней, начали совещаться. Васе хотелось покурить «для утешения», но папиросы размокли в кармане и превратились в жидкую труху.

— Куда же мы теперь направимся? — спросил Вася. — Может быть, дальний лес и есть тот самый, где мы оставили лодку? А может быть, — и нет? Ничего не разберу!

— Я тоже ничего не понимаю. Все так изменилось от тумана, что ничего нельзя узнать: болота кажутся издали озерами, кочки — кустами, а кусты — кочками.

— Спроси меня теперь, куда идти: вперед или назад, вправо или влево? — я ровно ничего не могу сказать!

— Я тоже. Мы окончательно заблудились… Я даже не знаю, чего мы теперь должны искать?

— Да, лодки уж не разыщешь: в лесу хоть глаз выколи!

— И дороги не найдешь; а если и найдешь какую-нибудь, то, Бог весть, куда она нас выведет? Кругом — только леса да топи!

— Опять брести по воде, вязнуть, надрываться?.. У меня уж ноги не ходят. Так бы лег в болото и заснул!

— Да, теперь хорошо бы переодеться во все сухое, растянуться на постели под теплым одеялом и спать, спать!..

— Хоть бы просто голый пол, только сухой: так бы и брякнулся!

— Я бы сейчас затопил печку… Приятно, когда огонь трещит!

— Кажется, сунул бы сейчас ноги в самую печку: пусть жарит!

— Эх, хорошая вещь — печка!

Они стояли на кочке, по колени в мокром мху, и вспоминали домашнюю жизнь: вот теперь отец приехал, привез книг, закусок, фруктов, все сидят за ужином, слышно, как трещит плита в кухне. Все представлялось восхитительным: пол, по которому можно ступать, не увязая и не проваливаясь, стены, за которыми можно укрыться от пронизывающей сырости, все эти столы, стулья, тарелки, чашки, простыни, подушки… Господи, какие это хорошие вещи! «И зачем мы поехали Бог знает куда? Сидели бы теперь дома, в тепле, в сухости, и слушали рассказы отца, а потом завалились бы спать!» Они проклинали минуту, когда покинули лодку: теперь бы они были уж дома!

— Вообрази, Вася: вдруг мы сейчас находим лодку, садимся в нее и едем! Вот счастье-то было бы! Представь себе: кругом тьма кромешная, сырость, туман, — а мы плывем себе по течению и все приближаемся к дому!

— Да… А главное: сидим на скамейке или даже лежим на дне, закрывшись парусом. Эх, зачем мы оставили пальто в лодке! Теперь бы очень пригодились.

— Нет, я жалею, что мы не захватили остатки коровая: нестерпимо хочется есть!

— Однако, не можем же мы простоять тут целую ночь, — сказал Вася. — Надо идти.

— Куда?

— Может быть, набредем на какую-нибудь деревню?

— А я вот что думаю: не попробовать ли лучше выйти к озеру? К озеру легче попасть: оно ведь растянулось кругом чуть не на 30 верст.

— А что мы будем делать теперь на озере?

— Ах, только бы найти его: тогда мы доползем как-нибудь по берегу! Там уж заблудиться нельзя. Хоть к утру, а попали бы домой на свои постели!

— Это хорошо, только я не представляю себе: в какой стороне надо искать озеро? А ты?

— Я тоже не представляю: в том-то и беда!

Они продолжали стоять, провожая завистливыми взглядами запоздалых птиц, для которых не существовало ни топей, ни лесной чащи. Мучительно не хотелось двигаться, но еще несноснее было стоять тут неподвижно, застывая от холода, томясь неизвестностью. «Эх, если бы крылья!»

Между тем еще больше стемнело, а туман так сгустился, что в десяти шагах нельзя было ничего разглядеть.

— Надо же куда-нибудь идти! Ведь мы закоченеем тут!

Им казалось безразличным, куда идти: вправо, влево, вперед, назад. Они решили идти все вперед, к дальнему лесу. Авось, там, где-нибудь будет посуше?

Еле переставляя ноги, пересекли кочковатое болото и подошли к черной опушке.

— Хорошо бы разжечь костер, — сказал Вася.

— Да, хорошо бы, только спички подмокли. Да и все здесь кругом такое мокрое, что никакими силами не разожжешь.

— Знаешь, — меня просто шатает от усталости. Не переночевать ли нам здесь?

— Да ведь мокротища везде!

— А мы влезем на дерево.

— Я совершенно разбить: меня лихорадка трясет. Я не могу влезть; а если и влезу, то свалюсь оттуда.

— Можно привязать себя поясом к ветвям, — решил Вася. — Ну, я лезу!

Он попробовал влезть на старый дуб, но руки одеревенели от усталости, и он оборвался. — «Нет, не могу!»

И оба опять пошли, скрепя сердце, мечтая найти наконец сухое местечко, где можно будет приткнуться.

XVI.

В лесу была черная, беспросветная тьма. Шли напролом, не разбирая дороги; впрочем, и разбирать-то было нельзя: они не видели даже друг друга. Казалось, вот-вот упадут от изнурения, но они все продолжали идти, сами изумляясь: откуда берутся силы? Бредя в непроглядной тьме, без дороги, без определенной цели, спотыкаясь, падая, они, как это ни странно, чувствовали теперь как будто облегчение: не надо ломать голову, угадывая путь, не надо думать и заботиться, выбирая дорогу. Плюнули на все и шли, машинально переставляя ноги. «Хуже не будет!» думали они, попадая в потемках в канавы и лужи, натыкаясь на сухие сучья. Израненные ноги Коли невыносимо кололо, но он давно махнул на них рукой и шел, стиснув с ожесточением зубы. Что бы ни встречалось на пути, все равно: «Валяй, куда глаза глядят! Хуже не будет!» В этом упрямом движении напролом, сквозь черную лесную чащу, в полном равнодушии к тому, куда они идут и куда выйдут, заключалась какая-то странная прелесть. Мысль, что «хуже не будет» успокаивала их, даже придавала им духу.

Двигаясь, как лунатики, они теряли представление о том, давно ли идут и много ли прошли? Сколько ни иди, кругом все тот же сплошной мрак и гробовая тишина! Порой чудилось, что они идут уже целую ночь по этому ужасному лесу, что они давно-давно выехали из дому, давно-давно бросили лодку и блуждают среди чащей и топей. Шли молча, оцепенев от грозного безмолвия и черного мрака, которому, казалось, нет конца и не будет. Коля с удивлением вспоминал, что еще вчера только они сидели вечером на террасе и читали вслух «Разбойников» Шиллера, что вчера еще только спали в своих постелях. Ему мерещилось теперь, что на свете есть только вот этот лес да болото под ногами, а если и существуют еще озеро и мыза, то где-то далеко-далеко…

Вдруг под ногами раздался оглушительный треск, похожий на взрыв. Оба вскрикнули и в ужасе отскочили назад. Скоро услышали резкое хлопанье крыльев и поняли, что это вспорхнула в темноте большая ночная птица. Но потрясение было так сильно, что они долго не могли оправиться от испуга, долго стояли, прислушиваясь к удаляющемуся треску крыльев. Среди мертвенной тишины каждый звук как будто удесятерялся, становясь фантастически зловещим: хлопанье крыльев напоминало ряд выстрелов, биение собственного сердца казалось отдаленным стуком топора. Братья стояли, не видя друг друга, слыша только свое учащенное дыхание. Довольно им было остановиться, чтобы почувствовать непреодолимую усталость: ноги точно вросли в землю. Полное бессилие охватило обоих: представлялось, что они не в состоянии уже сделать ни одного шага. Не говоря ни слова, точно по команде, опустились оба на мокрую, холодную траву, оцепеняемые дремотой; руки и ноги онемели, головы кружились от изнурения…

XVII.

Вдруг Коля насторожился и вздрогнул:

— Чу! Слышишь?

— Это — комар.

— Нет, — какие теперь комары? Слушай хорошенько! Это — поезд!

— Да, да! свисток локомотива! Только очень далеко.

Протяжный, едва уловимый звук доносился с левой стороны. Оба вскочили и бросились влево, продолжая напряженно прислушиваться. Ноги неудержимо несли их через пни, болота, кусты. Потом остановились. Все было по-прежнему тихо, только впереди жалобно скрипело дерево.

— Скрипит дерево, — значит, начинается ветер, — сказал Вася.

— А если начинается ветер, — значит: скоро рассвет.

В лесу по-прежнему было темно и тихо, но по верхушкам деревьев пробежал раза два легкий шорох ветра, а вслед за тем стал моросить мелкий холодный дождь. Деревья сердито зашумели.

— Вот те и рассвет! — сказал Вася.

— Это туча набежала…

Снова послышался вдали знакомый звук, слабый, замирающий; теперь уже можно было ясно разобрать, что это — свисток локомотива. Но он скоро затих и больше не повторялся. Мальчики долго шли, не слыша ничего, кроме шуршанья дождя по листьям. Опять стали падать духом: быть может, они незаметно свернули и идут совсем не на свисток? Вася остановился и прислушался…

— Нет, кажется, мы идем правильно, потому что теперь дерево скрипит не впереди, а сзади нас.

— Да, мы отходим от него все дальше: теперь скрип едва-едва слышен. Но только странно: мы прошли несколько верст, а все нет никаких признаков железной дороги.

— Это может быть потому, что поезда здесь ночью почти не ходят. Или ветер относит звуки в сторону?

— Эх, хоть бы еще разок свистнул!

Между тем, вверху как будто светлело и, когда они переходили небольшие лесные поляны, то уже различали над головой клочки сероватого неба, из которых, как сквозь сито, сеял мельчайший дождь. Теперь они видели друг друга и соседние деревья, потом стали различать траву под ногами, пучки папоротника и темные пни.

Почва становилась суше: местность видимо повышалась. Потянулся молодой лес, и стало еще светлее. Уже проступали там и сям смутные линии лесных дорог и стежек, но братья шли, не сворачивая, — прямо к тому месту, откуда, по их соображению, долетел звук свистка.

— Да свистни ты еще раз, окаянный! — твердили они.

Но по-прежнему ничего не было слышно, кроме шума ветра да шелеста дождя. Заметно рассветало — и вместе с этим заметно холодело. Оба дрожали и потирали на ходу руки и коленки.

Начинался унылый пасмурный день, совсем осенний, — один из тех дней, когда хочется затопить печку и сидеть в нагретой комнате с книгой в руках, думая с наслаждением о том, что можно совсем не выходить из дому.

— Однако следует обсудить положение, — сказал Коля.

— Обсуждай, не обсуждай, — все равно, выходит: дело дрянь! Вот мы уже целые сутки блуждаем, как вечные жиды!

— Ах, если бы взошло солнце: мы бы сразу воскресли!

— Ну, мы нынче едва ли увидим солнце. Теперь дождь зарядит на целую неделю… Слава тебе, Господи: кончился этот окаянный лес!

Потянулись молодые заросли. Уже стал виден весь свод неба, серый, неприветливый, с темными полосами туч на горизонте, а внизу, куда ни обращался взгляд, тянулись одни и те же бесконечные заросли.

Ни железнодорожной насыпи, ни станции, ни деревни, ни колокольни вдали — ничего, кроме деревьев и кустов! Странно, очень странно! Просто, хоть ложись да помирай.

Вдруг Вася закричал, вне себя от радости:

— Ура! Смотри! Смотри направо!.. Труба! Вон она!

В самом деле, на горизонте, теряясь между деревьями, чернела заводская труба, казавшаяся тоненькой тросточкой.

Сразу почувствовали новый прилив сил и кинулись со всех ног через густые заросли по прямому направлению к трубе.

— Это, должно быть, тот самый завод, который мы видели, подъезжая к станции, — говорил на бегу Коля.

— Да, да… Мы еще приняли тогда трубу за колокольню… Значить, до железной дороги близко.

Еще не доходя до завода, увидали мелькнувшую сквозь деревья железнодорожную насыпь и поспешили взобраться на нее. Они ликовали: перед ними лежала прямая и сухая дорога к станции!

XVIII.

Присели на насыпи, хотели отдохнуть, но не могли усидеть. Коля натянул с неимоверным трудом сапоги на исколотые и припухшие ноги, а Вася вылил из сапогов воду — и затем оба пустились по шпалам к станции, мечтая найти там еду и ночлег. «Ах, хоть бы один глоток или кусок чего-нибудь горячего!». Они бежали из последних сил, как запаленные лошади, почуявшие близость родной конюшни: не позволяли себе остановиться или замедлить шаг, не замечали верстовых столбов, мимо которых пробегали в каком-то исступлении…

Но вот наконец и станция. Как сумасшедшие, вскочили они на платформу и ринулись к дверям, ведущим во внутреннее помещение. Все было заперто, нигде — ни души: станция спала мертвым сном!

Они постучались. Изнутри послышался сонный сердитый голос:

— Чего нужно? Станция заперта до утреннего поезда. Проваливайте!

Оставалось лечь на мокрую от дождя платформу и ждать терпеливо утра.

XIX.

Кругом было тихо, только дождь стучал мелкой дробью по голым доскам платформы.

Мальчики были в тяжелом забытьи, похожем на кошмар. Скорчившись на полу, они и сквозь дремоту ощущали мучительный холод. Когда забывались на минуту, им грезилось то горячее солнце, то горячий самовар, то громадная раскаленная печка, у которой они сушатся и греются. Вздрагивали во сне, просыпались и видели хмурое небо, чувствовали на себе мокрую, точно обледенелую одёжу — и скрючивались все больше, чтобы не застыть окончательно. Коле все снилась знойная африканская пустыня, горячий песок под ногами, палящее солнце над головою, и он думал в тревожном, чутком сне: «Что может быть лучше сухой, горячей пустыни?» Оба теперь бредили солнцем, теплом; все горячее представлялось им величайшим блаженством: «Было бы тепло, — а остальное не важно!»

Потом сильнее всего сделались муки голода, — не того голода, который испытывали они в гимназии за последним уроком: нет, это был настоящий голод, когда в желудке мучительно сосет, когда готов с жадностью проглотить черствую, заплесневелую корку. Голод так терзал их, что они уже перестали обращать внимание на усталость и стужу: только бы кусок хлеба, а со всем остальным можно примириться! Теперь они готовы были пробежать еще хоть десять верст, снова шлепать по лужам и вязнуть в трясине, лишь бы добраться до еды. Они не могли уже спать от голода, встали и отправились на фуражировку.

В версте от станции натолкнулись на заводский поселок и принялись стучать в запертые двери домов. Но отовсюду слышались сердитые голоса: везде ругались, грозили, гнали прочь. Это было не удивительно, потому что путешественники наши имели самый подозрительный вид: мокрые, грязные, исцарапанные, они были похожи на бродяг, проживающих в потаенных местах, ночующих где-нибудь в канавах. Ничего не добившись, они вернулись на станцию. Она была все еще заперта.

— Обсудим положение, — сказал Коля, стуча зубами.

— Я уж теперь не способен обсуждать, — возразил Вася, весь дрожа от холода. — Хочешь, махнем на ту сторону?

Против самой станции протекала довольно широкая река, та самая, за которую они приняли «Васютинку». На противоположном берегу виднелись дачи. «Не обратиться ли с просьбой к дачникам? Авось, они окажутся добрее заводских?»

Раздеться, привязать одежду к шее и переплыть реку было делом не новым: они переплывали таким способом реки и пошире этой. Но подойдя к реке, Коля почувствовал, что у него ломит руки и ноги…

— Нет, Вася, я не берусь переплыть и тебе не советую.

В самом деле, оба так изнемогли за эти сутки, что рисковали пойти ко дну. Пришлось вернуться опять на мертвую станцию.

— А все-таки я уверен, что это — именно «Николаевка», а не «Васютинка». Я говорил, что надо было ехать по «Николаевке», — твердил Коля.

— Ну, я бы не поехал ни по той, ни по другой… Черт бы их побрал! Преподлые речонки!

Пробовали лечь и уснуть, но голод, холод и дождь не давали забыться сном.

Опять вскакивали, опять бродили по платформе, присаживались на полу и снова вставали. Время тянулось убийственно медленно. Наползали все новые тучи, дождь усиливался…

— «Господи, вот пытка! Когда же конец мучениям?!»

Но вот двери отперли, и братья бросились внутрь станции, где тотчас прикорнули на скамейке. Какой-то лохматый человек мел комнату, широко зевая, потом долго умывался, причесывался, молился, потом взял большой самовар и пошел ставить…

— Ах, проклятый! — бранился Вася. — Ему бы прежде поставить самовар, а потом уж причесываться!

Время, пока поспевал самовар, показалось братьям целой вечностью; при мысли о горячем чае мучительно сосало и ныло в желудках…

Наконец, дождались… На буфетной стойке возвышался гигантский кипящий самовар. Мальчики с жадностью глядели на него и думали, что им, пожалуй, не хватит одного самовара и тех булок, что разложены кругом него. С остервенением набросились на чай, глотая кипяток и обжигая рты: все казалось, что не успеют напиться всласть до поезда. Однако, проглотив по три стакана и сев по две булки, они с удивлением почувствовали себя почти удовлетворенными. Да и денег оставалось как раз на два билета 3-го класса, чтобы доехать до станции, откуда идет к озеру отдельная коротенькая ветка.

XX.

В 10 часов пришел поезд, а около 11-ти они уже вылезли на передаточной станции и, за неимением денег, отправились пешком домой.

Шли, пошатываясь, как пьяные, чуть не засыпая на ходу. Косой дождь шлепал по мокрым спинам, забирался за ворот, струился ручьями по волосам, и им казалось, что они все еще продолжают идти по трясине среди туманов и мокрых кустов.

Был 3-й час пополудни, когда они вернулись на свою мызу.

Не отвечая на испуганные расспросы родных, даже не переодевшись, рухнули в постели. Им представлялось, что они мигом заснут, как убитые, но вместо этого долго метались, мучимые тревожными сновидениями: и во сне все продолжали идти, вязнуть, проваливаться в трясину, тонуть в озере, блуждать в мрачном лесу, терзаться неизвестностью, изнемогать от усталости, холода и зловещего тумана, полного чудовищных призраков…

Сборник первый. Под редакцией И. А. Белоусова. М.: Книгоиздательство для детей «Утро». Типо-литография Товарищества И. Н. Кушнерев и К°, стр. 86-115, 1909

Добавлено: 09-01-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*