Страницы из политического дневника

1. Разрешение «кризиса власти».

Итак, новое правительство почти сформировано. Оно признано «приемлемым» — хотя бы и «скрепя сердце». Сформировано оно по принципу максимальной обесцвеченности. Один шаг в эту сторону уже был давно сделан, когда из министерства понадобилось удалить И. Г. Церетели и заменить его А. Никитиным. Теперь мы имеем дальнейшие шаги в том же духе. М. И. Скобелев заменен К. И. Гвоздевым, — не в исполнение ли пословицы «после скобеля — топором?». Затем и Н. Д. Авксентьев заменен — тем же всезаменяющим А. Никитиным, который, по-видимому. есть настоящая bonne а tout faire, — и швец, и жнец, и в дуду игрец. Пост министра земледелия пока остается незамещенным: нынешний управляющий министерством, П. А Вихляев, по-видимому, слишком определенная фигура, чтобы занять его в этом правительстве, а боле «стертой монеты» пока приискать не удалось. Ничего: «ищите — и обрящете». И не попади раньше окончательного пополнения министерства в составе его ген. Верховский, все министерство можно было бы назвать «министерством послушных отражений» при одной единственной центральной фигуре А. Ф. Керенского.

Однако, ошиблись бы те, кто отсюда вывел бы вульгарное заключение, будто причину такого личного состава министерства надо искать в личных свойствах самого министра-президента, в том, что «два медведя в одной берлоге не живут». Нет, здесь на этот раз имеет место совершенно определенное воздержание наших крупных партий от делегирования в министерство более видных представителей. Их приберегают, их «резервируют»… Что-ж, может быть, в их интересах так и следует; но в интересах ли организации власти?

Когда говорят в защиту коалиции всех «живых сил» страны, когда яркими красками рисуют наше российское безлюдье и относительное богатство конституционно-демократической партии личными силами, когда возмущаются готовностью «с легким сердцем» оттолкнуть ее со всеми ее ресурсами, со всеми ее кадрами опытных государственных деятелей, то забывают об одном: а именно о том, что не одни лишь социалистические партии, а и партия народной свободы в данный момент избегает ссудить А. Ф Керенского крупными величинами. Ее лидеры и ближайшие «лидероспособные» остаются «в резерве». Посылают деятелей третьего и четвертого разряда. Как будто все молчаливо сговорились повторить историю Липранди с генералом Рсадом…

Но, может быть, дело обстоит иначе? Может быть, мы просто решили, что сейчас переходное время, для которого за глаза достаточно иметь так называемое «деловое министерство?».

«Деловое министерство» хорошо для одной из таких глухих, межеумочных эпох, про которые можно повторить знаменитую щедринскую ироническую формулу «наше время — не время широких задач». Но мы не живем в такую серую, захолустную будничную пору истории. Жизнь все еще кипит, как в котле, и ее лихорадочный темп по прежнему в любой момент может нас поставить — и ставит — лицом к лицу с такими событиями, которые потребуют максимальной силы и максимальной авторитетности власти.

«Коалиция» еще имела бы смысл, если бы ее целью было поставить у руля государственного корабля цвет, сливки всех партий. Но коалиция, при которой каждая партия скупо уделяет «нечто» из своего состава, припрятывая в сторону ценности покрупнее, — имеет все неудобства, все слабые стороны коалиции, с ее пестротой, несогласованностью, взаимоотчужденностью, без ее сильных сторон. И та коалиция, которая сейчас осуществилась, есть, прежде всего, коалиция в воздержании от посылки таких ответственных представителей партий, которые самым своим нахождением в составе правительства сделали бы дело последнего неотделимым от дела этих партий. Нет, посылают таких, в чьем лице партии, как таковые, наименее ангажированы…

— «Я величайший поклонник нынешнего главы правительства» — говорил на «демократическом совещании А. С. Зарудный», — но и он «должен сознаться, что не желал бы одному ему доверить управление Россией», ибо при таком положении «люди талантливые, умные и властные» могут «падать по наклонной плоскости» и отсюда может быть «прямой выход к диктатуре».

О непомерном увеличении личного момента в управлении демократическим государством» говорил и И. Г. Церетели, заявивший: «я думаю, каковы бы ни были представители революции и революционной демократии, но если они возносятся ею самой, то пусть она и пеняет сама на себя, если у них закружится голова».

Но если это так, если наша молодая демократия страдает слабостью неумеренной «персонификации» своих идей, если у нее слишком много фетишизма личности, — то надо особенно опасаться того, как бы толпа фетишистов не поступила так, как дикари поступают при неудаче со своими фетишами: они их развенчивают, бьют, бросают в грязь и попирают ногами.

И потому при построении нового Временного Правительства следовало особенно набегать такого положения, при котором в нем все сводилось бы на один «центр центров», на одну, занимающую исключительное положение, фигуру.

К сожалению, именно так и построено нынешнее правительство. Мы как будто забыли, что «на одном гвозде всего не повесишь», — даже тогда, когда гвоздь сидит в стене крепко, когда вокруг него не образовалось зловещих трещин и не осыпается известка. Мы продолжаем перенапрягать личную популярность А. Ф. Керенского, заставляя его «вывозить» все министерство, — хотя и без того эта популярность уже трещит, и ее нетрудно доканать.

Если у отдельных представителей демократии может «закружиться голова», то, казалось бы, средство против этого просто: в организации власти по принципу кооперации равнозначных величин. Правительство должно быть как бы живым демократическим созвездием, а не «планетной системой», с одним «центральным светилом» и пассивными спутниками, сияющими не своим светом, а отраженным солнечным. Если «непомерное увеличение личного момента в управлении» уже имело место, то нужно не усугублять этой опасности, а предохранять от нее соответственной конструкцией правительства по его личному составу. А мы почему-то поступаем как раз наоборот: сами видим опасность, и сами же ослабляем сдерживающие начала…

Но — скажут нам — сдерживающие начала заключаются не в лицах, призванных «кооперировать», а в контрольном аппарате. И здесь у нас имеется весьма ценное приобретение: нынешний «Совет Демократических Организаций», который завтра, с пополнением цензовыми элементами, превратится в узаконенный «Совет Российской Республики!»

Бесспорно. Но этот «Совет» — и он так же обесцвечен юридически, как Временное Правительство обесцвечено персонально.

Совет не будет иметь права запросов, — он будет иметь лишь право вопросов…

Совет не будет иметь права утверждения и отвержения законов, — он будет лишь иметь право рассмотрения и суждения о законах…

Совет не будет иметь права законодательной инициативы, — он будет лишь иметь право сообщать правительству свои законодательные соображения…

Совет не будет знать ответственного перед ним правительства, — он должен довольствоваться необходимостью для правительства считаться с ним, как с фактическою силой.

А величина его фактической силы, его авторитета? Как велика она будет? Чем она будет определяться?

О, конечно, не только потенциальной величиной этой силы, но и самосознанием, или даже, — sit venia verbo, — революционным самоощущением Совета.

Та социальная величина, которая не сознает себя силой, — не есть актуальная сила.

А Совет, не имеющий единства настроения, разорванный на противоречиво настроенные части, больной властебоязнью. — этот Совет лишен всякого революционного самоощущения.

Совет идет совершенно определенною дорогой: со ступеньки на ступеньку, от капитуляции к капитуляции.

Это — не поражение демократии, ибо не было поражающего. Это — не отступление перед натиском врага, ибо натиска не было. Это просто — самочинный массовый отход в тыл. Это принципиальная боязнь наступления.

Когда на юго-западном фронте один комиссар Временного Правительства, в должности «главноуговаривающего» на своем фронте, убеждал солдат двинуться на штурм укрепленной горки, один солдатик спросил: «ну, а когда мы возьмем эту горку, ведь, вы скажете, что нужно захватить тот лесок?» — «Возможно»… — «А после леска — вон тот хутор?» — «Конечно». — «А потом, пожалуй, и вон ту, другую горку»? — «И это может быть». — «Ну, так уж мы лучше повернем назад!»

«Большевики» стоят перед нашим напуганным воображением в роли этого «комиссара», и мы боимся, что стоит нам сдвинуться с места, как они начнут нас толкать еще, еще и еще дальше… И мы помним: они от «комиссаров» внешнего фронта отличаются тем, что то — комиссары, полные чувства ответственности, а это — безответственные. А потому мы от них ждем понуканий вперед, уж совсем безграничных и ни с какою здравой стратегией не сообразованных, и отходим в тыл.

Отошли — в вопросе о личном составе правительства, отошли — в вопросе о правах нашего предпарламента. Отошли — и от программы 14-го августа… Отошли — и не могли не понимать, что в стране это может вызвать только разочарование…

* * *

И вот почему в тот памятный день, вернее, в памятную ночь, когда слабым, едва натянутым большинством утвердили ту «комбинацию», которая сейчас воплотилась в жизнь, — в зале не чувствовалось подъема, не чувствовалось ощущения, что перманентный кризис власти разрешен, что мы вышли из тупика. Не было ни чувства удовлетворения, ни воодушевления. И те, кто победил, — меньше всего чувствовали себя победителями или именинниками. Атмосфера была тяжелая, спертая, напряженная. И, как последнее утешение, повторялась фраза: «не важно, ведь, это — временное решение; требовалось выгадать время, создать хоть что-нибудь. Быть может, это правительство всего на две-три недели»…

И как после этого не припомнить народную присказку:

«Окуля, что шьешь не оттуля?» — «А я, маменька, еще распарывать буду!»

 

2. Психология властебоязни.

Есть одно великое, здоровое чувство: чувство ответственности. И есть его болезненное извращение: паническая боязнь ответственности, ведущая к властебоязни.

Демократия умеет побеждать, — но она положительно не умеет быть победительницей, вести себя, как победительница.

Большинство предыдущих революций были ареною ожесточенной борьбы за власть. Наша, русская революция порою вырождается в борьбу за то, как отчураться от власти и свалить ее на чьи-нибудь плечи.

И не совсем преувеличение — разговоры недавнего времени о «власти, ваяющейся на улице», власти, которую получить ничего ни стоит: наклонись и подыми.

Возьмем новейшую комбинацию власти. В ее сооружении принимали участие с кадетской стороны —Набоков и Аджемов, с меньшевистской — Церетели и Чхеидзе, с зс-эровской — Авксентьев и Гоц. Но не характерно ли, что все эти лидеры партий «приложили руки» к построению организации власти, но ни один сам не пошел в правительство?

Положение ясное. В каждой партии есть такие деятели, чье вхождение в состав кабинета абсолютно ангажирует партию, к которой они принадлежат, и есть деятеля «тоже партийные», полу-партийные и около-партийные. Не случайно все партии обнаружили тенденцию посылать в состав данного правительства своих деятелей не первого, а второго ряда. И не случайно во всей этой комбинация есть только одна красноречиво говорящая за себя фигура — фигура А. Ф. Керенского. Метко заметил Церетели, что эта фигура есть как бы персонификация идеи коалиции, — из всех советских деятелей наименее «связанная» с советами, наиболее «независимая» от них и наиболее «приемлемая» для цензовой Россия. А. Ф. Керенский, несмотря на свою формальную принадлежность к определенной партии, пытался и пытается занять надпартийную политическую позицию. И он — находка для того момента, когда крупные партии борются за возможность свалить на чужие плечи бремя власти; этими чужими плечами и являются индивидуальные плечи определенного лица, которого затем окружают не типичными, не характерными, а как бы «разведенными водицей» представителями других партий.

Самым ярым я талантливым сторонникам коалиции я скажу: разве то, что вы произвели на свет, есть коалиция? Это — суррогат коалиции, ее подделка. Если вы верите в спасительность коалиции, вы не со стороны должны ее строить из каких-то других элементов, — нет, вы сами должны в нее идти. Да, именно вы должны идти, а не ваши бледные тени.

Создание суррогата коалиции есть замаскированный уход от власти всех заключающих коалицию партий. Это — оставление своих заместителей вокруг лица, занявшего надпартийную позицию; это — фактическое уклонение от занятий ответственных постов, это — тяга к безответственности, это — торжество властебоязни.

Я хорошо знаю все, что может быть сказано в защиту этой позиции. Иногда она, — по крайней мере, на первый взгляд, — чрезвычайно удобна. Бывают исторические моменты, особенно неблагодарные для нахождения у государственного руля, моменты, когда перед тем было слишком много напутано, и когда не позавидуешь тому, кто первый приступит к распутыванию. Я совершенно понимаю, что в такие моменты для партии выгодно «резервировать» свои силы и свой престиж для более благоприятного будущего. Я не спорю: сейчас мы переживаем один из таких моментов.

Почему же я не согласен с теми, кто считал для данного момента более осторожным и политичным создать некоторую промежуточную комбинацию? Почему я не хочу видеть тактически-искусный шаг именно в допущении организации власти межеумочного, суррогатного характера?

Да только потому, что момент слишком серьезен, и мы не вправе рассуждать с точки зрения удобства для своей «партийной лавочки».

Мы — на стремнине течения исторической реки. Мы — у самых порогов. У руля сейчас более, чем когда либо, требуется твердая рука и единство воли.

В такой момент, казалось бы, не опасливая, скупая бережливость, не приберегание на лучшее будущее наиболее надежных сил, а обратное — их полная мобилизация — должна быть лозунгом момента. А что делаем мы? — Мы их уводим на места зрителей, мы возлагаем на них обязанность —  глядеть, оценивать, критиковать. Пусть это делается «с заранее обдуманным намерением» дать благосклонных критиков, критиков-наставников, доброжелательно советующих восклицаниями с берега, когда надо повернуть руль правее, когда — левее. Но, ведь, беда в том, что на стремнине ладья летит, как стрела, что кормчий нуждается в мгновенной интуиции, а пока звуки доброжелательного совета долетят до слуха и произведут все необходимое действие на сознание и волю, — переменять курс порою будет уже поздно. И не от одной доброй волик критика зависит, быть ли ему критиком благосклонным или неблагосклонным, тем более, что натянутая благосклонность недолго выдержит, когда встретит строгий проверочный экзамен собравшейся аудитории…

Но следует ли из всего этого заключить, что наша демократия сама не верит в себя?

О, я хорошо знаю все слабости нашей молодой демократии. Я знаю, что у нее мало людей, что крупные способности у нее — все наперечет, что ей не хватает длительного опыта ответственной государственной деятельности, что в массе ей не хватает той методичности в работе и трудовой дисциплины, которые не на чем было выработать. Я знаю, что она из прошлого вынесла больше уменья бороться, свергать и разрушать, чем созидать и строить, что она страдает слабостью слишком много разговаривать и слишком мало делать; я знаю, наконец, что в ней живы «истинно-русские» черты фанатизма, догматической прямолинейности и нетерпимости, способные саботировать всякое живое дело; короче, я знаю, что в нашей демократии — слишком много демагогии, а в нашем демосе — слишком много охлоса…

Но в то же время я знаю, что это — болезни, болезни, вовсе не специально присущие демократии, как таковой. Нет, это — наши общие, национально-русские слабости. Не демократия только, а Россия вообще страдает ужасающим безлюдьем. Где искать настоящих общественных и государственных работников? В старой бюрократии, что ли, блистательно обанкротившейся во всех отраслях жизни и управления? Или в промежуточном слое цензовой России, которая вершила при старом строе делами земств и дум и которая умела только «приказывать» и практически шагу не умела ступить без «третьего элемента», пополнявшегося из поднадзорной интеллигенции!

На нет и суда нет. Да, мы скудны интеллектуальными и организационными силами. Но из боязни этой скудости отступать на безответственные позиции — значит ли улучшать дело? Или разве это выход — изобретать какую-то особенную полуответственную позицию, когда лидеры демократии собственными руками стряпают своеобразную правительственную «сборную селянку из разной рыбы», а потом относятся к ней, как к чему-то посланному внешним роком? История знает моменты, когда нет ничего не состоятельнее уклончивости. История ставит свои категорические императивы, — и лицом к лицу с ними социалистической демократии приходится, наконец, сказать: если не мы, то кто, же? И если не теперь, то когда же?»

«Когда же? А после созыва Учредительного Собрания!» — могут ответить нам. «Тогда социалистическая демократия, имея твердую точку опоры в большинстве собрания, возьмет власть, не опасаясь упрека в узурпаторстве; тогда наступит наше время; а теперь — лишь бы как-нибудь дотянуть до Учредительного Собрания, лишь бы сладить до этого времени хоть какое-нибудь, хоть плохонькое связывающее всех коалиционное правительство!»

Я очень боюсь, что в этом ответе мы имеем лишь вольное политическое переложение вывески одного остроумного трактирщика: «сегодня за деньги, а завтра — задаром!»

В чем дело? Облегчится ли по существу та задача, которую придется разрешать социалистической партии после созыва Учредительного Собрания? Нисколько. Если в ее распоряжении нет людей, и на этом ей суждено жестоко «срезаться», представ на исторический экзамен, то в полтора-два месяца, отделяющие нас от нашей Конституанты, родиться и вырасти новые люди все равно не успеют. Задачи же, подлежащие разрешению, не станут ни менее сложными, ни более легкими. Напротив, все наши болячки окажутся еще более запущенными, и средства лечения потребуются еще более радикальные, еще более героические. Что же касается вопроса об «узурпаторстве», то кто же может искренно оспаривать очевидный факт, что сейчас массы тянутся именно к социалистическим лозунгам и партиям, а, следовательно, пришел их исторический черед — показать свою способность спасти родину и революцию!

Напротив, если, получив вотум народного доверия, мы его не используем, а будем топтаться вокруг власти — «ни в короб не лезу, ни из короба не выхожу, ни короба не отдаю», — то эта пустопорожняя тактика, поистине, сможет произвести впечатление полной государственной импотентности и привести к разочарованию народных низов. И тогда — чем черт не шутит! — в «расчетливом» выжидании формально-бесспорного вотума доверия страны мы будем терять доверие; начавши с возглавления чуть не всенародного движения, мы растеряем низы и ухитримся явиться в Учредительное Собрание в качестве меньшинства.

Властебоязнь, вытекающая из опасения безлюдия, побуждая стремиться во что бы то ни стало к «политическому займу» у кадет, ставит нас в абсолютную зависимость от «заимодавцев». Они могут нас как угодно шантажировать, они могут вынуждать у нас капитуляцию за капитуляцией, если мы по прежнему будем одержимы паническою болезнью властебоязни, если за «одолжение», которое нам делают цензовики, входя с нами в коалицию, мы будем платить в конце концов всегда ту цену, на которой они окончательно упрутся. И, наконец, в результате всегда будет выходить коалиция на таких условиях, что в нее будет нельзя, будет слишком зазорно входить нам самим, а придется посылать свои бледные тени, своих фактотумов… относительно которых всегда есть риск, что они превратятся в чужих фактотумов, во исполнение старых слов: sic vos — non vobis!

Сейчас социалистическая демократия — в большинстве. Уклоняясь от прямой ответственности, создавая промежуточные quasi-решения, она не может избегнуть всей полноты косвенной ответственности за политику, по отношению к которой она является и попустительницей, да и повивальной бабкой. Из боязни прямой ответственности за себя взваливать на свои плечи косвенную ответственность за чужие грехи — не значит ли это прятаться от дождя да в воду?

 

3. Коалиция без коалиции.

«Пекли-то пирожки, ан вышли покрышки на горшки». Эта присказка приходит мне то и дело на ум, когда я присматриваюсь день ото дня к работе нашего предпарламента.

Когда налаживали новое коалиционное правительство, то удручающую серость его личного состава оправдывали тем, что центр тяжести коалиционного действия отныне переносится из правительства — в представительный орган, перед которым оно будет ответственно. Всю беду за прошлые коалиционные опыты хотели взвалить на то, что коалиция практиковалась «на верхах», без соответственной коалиции в «низах», — была лишь «видимость коалиции», или «внешняя», «механическая коалиция». Теперь, как принято выражаться, попробуют найти «реальную коалицию» в самой стране. Выявиться она, очевидно, должна была в предпарламенте.

Теперь же, думается, всякому непредубежденному наблюдателю ясно, что никакой «реальной коалиции» в предпарламенте не получилось. Первое же выступление Аджемова, от которого ждали почему-то, как от «левого» кадета, попытки проложить мостик между цензовиками и трудовой Россией, было атакой цензовиков на позиции трудовой России. Если бы слово «контр-революционный» не было так избито и обессмыслено демагогией, то я сказал бы, что речь Аджемова была по существу совершенно определенно контр-революционным выступлением. О Милюкове я и не говорю: стару березу в дугу не согнешь. Но всего лучше было выступление Струве. Не в том дело, что он затеял старую волынку «веховской» разделки революции. А в том, что он первый решился взять быка за рога: с трибуны предпарламента воздал хвалу государственному преступнику, мятежному генералу, чье имя стало символом вооруженного подавления народной стихии — генералу Корнилову. И почти все цензовики откликнулись на это шумной овацией. Это не была заранее подготовленная демонстрация: нет, это было случайное, непосредственное проявление непосредственных чувств. Но тем знаменательнее этот факт. После него даже слепой увидит, что мечтать о «реальной коалиции» в предпарламенте, — это все равно, что «из печеного яйца живого цыпленка высиживать». Занятие неблагодарное. Правда, у нас уже, как будто, завелись такие «кулуарные политики», которые будут предаваться этому занятию с упоением и верой. Кулуарный политик, этот затасканный тип, хорошо нам известный по старухе — Европе, есть, должно быть такой, «суженый» всякой начинающей парламентское поприще политической партии, которого никаким конем не объедешь. Но если там он — сила, и все мелкотравчатое в его деятельности задрапировано престижем, который дается подлинным влиянием и подлинной властью, то ведь, у нас есть пока только предпарламент из папье-маше, но нет вросшего в жизнь прочного, как хроническая болезнь, парламентаризма — того буржуазного парламентаризма, в котором кулуарные политики — это цари и боги. Мы еще переживаем революционный период. У нас либо парламент сделается органом революции, — либо революция пройдет мимо парламента и даже через него; пусть, споткнувшись о него, она разобьется на смерть, но что же делать! «Мир с ума сойдет — на цепь не посадишь» — говорит русская пословица. В такое время, как переживаемое сейчас нами, кулуарный политик — не только мыльный пузырь с высшей, исторической точки зрения: он беспомощен и его суетливость пустопорожня даже на взгляд самого простого обывателя, если только он хоть немножко не чужд наблюдательности. Наш кулуарный политик — это просто «швец Данило — что ни шьет, все гнило».

После первого кризиса коалиционного правительства, когда ушли кадеты — Шингарев, Шаховской и др., — было немало испробовано всевозможных перетасовок в правительстве. И все эти перетасовки были искусственными, деланными. Все они были «состряпаны» в кухне политиканства и столковываний «с заднего хода». Это было начало тревожных признаков вырождения в сторону политиканства. Был на лицо факт, против которого ничего нельзя было поделать. В двух вопросах: в политическом и в экономическом партия к.-д., сделавшаяся складочным местом для почти всех более правых элементов, отказалась идти вместе с трудовой демократией.

Трудовая демократия не может оставить централизованного, всенивелирующего бюрократического механизма, оставленного нам в наследство старой властью. Она должна произвести частичную разгрузку Петрограда от власти и более равномерно распределить ее по провинции. Она должна децентрализовать власть. Не говоря о многих, общеизвестных основаниях для этого, надо особо отметить один. Сама трудовая демократия иначе не сможет властвовать над этим огромным, сложным, разветвленным государственным механизмом, а попадет в зависимость от него. Этот механизм и персонально, сверху до самого низу, пропитан определенным старым духом, да и вся его конструкция, все навыки и все методы его функционирования слишком несгибаемо-определенные для того, чтобы просто стать покорным инструментом в руках новой трудовой власти. Новая власть слишком молода, а старый механизм слишком окостенел для этого. Сломать этот механизм рядом грубых ударов, какой-то новой, социалистической, «дубинкой Петра Великого»? Это трудно без колоссальной дезорганизации. Выход — я хочу сказать разумный выход — только один. Это — создание краевых органов власти, деление России на национально-территориальные и хозяйственно-бытовые области, иными словами — развитие в сторону федерации. Но первый же опыт этого рода — соглашение с Украинской Радой — натолкнулся на упорную, непримиримую оппозицию кадетов. Дело ясное: или пора выбросить за борт государственного корабля кадетов, либо отказаться от подготовления федеративно-областного самоуправления. Пойти вторым путем — значит, с одной стороны, ослабить творческую работу областной земщины, которая должна лечь в основу нашего государственного здания, а с другой стороны — вызвать колоссальное национальное недовольство и сепаратистские стремления. Разве мы не видим, как это верно по отношению к Финляндии? Ныне в ней все растет и работает стремление к полной независимости, и все из за упорства членов правительства из партии к.-д. Они не идут вовремя на необходимые уступки: результатом является неверие в возможность ужиться и нарастание национал-максималистских требований. Кадеты здесь повторяют ошибку самодержавия. Оно если и делало конституционные уступки, то всегда слишком скупые и запоздалые, и этим лишь ускоряло кризис.

Тоже и в экономике. Первые же законопроекты министерства труда вызвали отставку Коновалова. Эта отставка — опасный симптом, ибо вызвана напором справа. Промышленные круги настроены непримиримо. Среди них зреет психологическая зараза ультимативизма. Раздаются недвусмысленные угрозы локаутом. И к.-д. сферы не прочь использовать оппозицию торгово-промышленной буржуазии, как таран против социалистических членов правительства. Еще худее — в области земледелия. Та отчаянная кампания, которую мне пришлось вести в защиту травимых справа земельных комитетов, — этому живое свидетельство. Земельные комитеты в своей деятельности не чужды промахов и ошибок; но это — единственный барьер, отделяющий помещичьи хозяйства и самих помещиков от погромной стихии, зреющей в более темной и нищей части крестьянства. Мы заинтересованы в том, чтобы произошло не беспорядочное расхищение помещичьего добра и мстительное надругательство над личностью помещиков; оно ни к чему, и при анархических захватах, в конце концов все попадет в руки кулаков и спекулянтов. Казалось бы, и помещики должны примириться с неизбежностью и пойти на безболезненный переход сельского хозяйства с частновладельческих на крестьянско-трудовые рельсы. Они этого не понимают. Они надеются как-нибудь сорвать земельную реформу. Союзы земельных собственников насаждают всюду помещичью непримиримость и собственнический «большевизм справа». Сея ветер, они пожнут бурю. Запоздалая уступка, хотя бы даже в виде передачи всех земель в ведение земельных комитетов, может не дать всех тех результатов, какие дала бы, будучи принята своевременно. И партия к.-д., в угоду землевладельческому максимализму, тормозит дело земельных реформ, саботирует его, затягивает, где не может сорвать. Уступая ради поддержания коалиции, Временное Правительство утрачивает свою популярность, и само подпиливает сук, на котором сидит. Мыслимо ли было придумать что-нибудь более нелепое, чем судебное преследование земельных комитетов и аресты их членов? Мыслимо ли было придумать что-нибудь более нелепое, как подготовление судебного похода министерства юстиции против главного земельного комитета и против министерства земледелия? А на наших глазах это происходит, и к этому государственному безумию готовы «руку приложить» член народно-социалистической партии Зарудный и внепартийный социал-демократ Малянтович. Даром такие вещи не проходят. Есть такая мужицкая поговорка: «в народе, как в туче: в грозу все наружу выйдет».

Таковы печальные факты. Через них не перескочить никакой кулуарной стряпней, никакими извилистыми формами, никаким приисканием покладистых бесцветностей для составления новых и новых коалиционных министерских комбинаций. Предпарламент, сводящий партии лицом к лицу, это показал. Он органом «реальной коалиции» не является. Законодательными правами он не обладает. Что же он такое? Место, где Чернов будет ломать копья со Струве и Милюковым, Дан с Аджемовым? Но разве в этом сейчас нуждается страна? Увы! Бытие нашего предпарламента обогатит лишь наш словарь неологизмов, в котором пестрой толпой проходят перед нами Румчерод, Викжель, Центробалт, Осотоп, — еще одним словечком: Словотоп.

 

4. Предпоследние ошибки.

Из состава правительства ушел ген. Верховский, — т. е, не он ушел, а его ушли. За что? За то, что он в закрытом заседании двух комиссий предпарламента решился до конца сказать всю жестокую, больную правду о нашей больной армии.

Говорят, что этим он нарушил общую министерскую солидарность и поставил в крайне тяжелое положение г. Терещенко. Что же? Может быть. Тем хуже для г. Терещенко.

Что такое г. Терещенко? Он приобрел популярность, как антагонист П. Н. Милюкова. Этот последний чрезвычайно усилил его популярность, ославив Терещенко, как вреднейшую личность, пересадившую циммервальдизм в нашу внешнюю политику. Но в народе говорится: не верь выезду, а верь приезду. И опасения одних, и надежды других оказались неосновательны.

Что случилось? Не хватило-ли у г. Терещенко уменья овладеть сложным механизмом дипломатического ведомства, и он постепенно и незаметно подпал сам под его влияние?

Маркс говаривал, что в фабричной системе человек сам становится простым «придатком к машине». Машина властвует над человеком, а не человек над машиной. Не постигла ли такая же судьба и г. Терещенко? Или просто он был терроризирован умело инсценированной буржуазной травлей, созданной вокруг его имени, и он, сам себя испугавшись, пошел на попятный? Одно верно: итог был плачевен. Как, бывало, приговаривала моя старуха-нянька: горели дрова жарко, в бане было парко; дров не стало, и все пропало.

Г. Терещенко пробовал выступить в предпарламенте. Кого удовлетворили его объяснения? Никого. Ему, по-видимому, шепнули, что надо поправиться. Он снова выступил — и поправился из кулька в рогожку. В своей ответной речи от имени п. с.-р. я, хотя и в сдержанных, но категорических выражениях заявил о неудовлетворенности социалистической левой и центра. Ораторы цензовиков также резко отмежевались от него. Пытаясь примирить с собою и тех, и других, он не угодил никому: оказался ни павой, ни вороной. В таких случаях выходят в отставку. Но у нас все наоборот. И ген. Верховский, полагающий, что ни наши союзники, ни мы сами не отдали себе настоящего отчета в тягостной болезни, параличом разбивающей нашу армию, и что наша мирная политика не достаточно активна, ни для того, чтобы сократить срок тяжкого испытания, ни для того, чтобы успокоить и обнадежить армию, которой нужно напрячь всю свою выносливость, — ген. Верховский явился козлом отпущения.

Так утрачена правительством единственная величина, нарастающая популярность которой могла бы возместить тающую популярность Керенского. Единственная крупная сила, составлявшая приятный контраст с общим фоном безличностей, — отпала…

Я припоминаю речь тов. Авксентьева на III-м съезде нашей партии по вопросу о коалиционном правительстве. В ответ на опасения, как бы наши представители не оказались в нем связанными по рукам и ногам «заложниками» буржуазного большинства, он отвечал: «тут вопрос не в жалкой арифметике, а вопрос в реальном соотношении сил в стране». Иными словами, в конфликт между левой и правой частью правительства вмешается «улица». «Что произошло от того, что ушел Коновалов?» — спрашивал т. Авксентьев и отвечал: «Ничего. Но вы представьте, что из министерства уйдет Церетели, или Керенский, или Чернов, которые заявят, как заявил Коновалов, что они не согласны с политикой этого Временного Правительства. Что тогда произойдет в стране?.. Кроме того, никто из них один не уйдет. Они все уйдут. Что же тогда произойдет? Встанет ли на их место другой социалист? Тогда, действительно, те элементы Временного Правительства, которые захотели бы пойти на этот эксперимент, — были бы сметены в один момент…»

Рассчитано было неплохо. Но «гладко писано в бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить». Предполагалось, что политика всех членов социалистической части правительства будет безусловно солидарной — согласно с линией поведения, начертанной съездом. Но «никто из них один не уйдет — если уйдут, то разом все» — не сбылось. По одиночке вынуждены были уйти  — сначала Церетели, потом — пишущий эти строки. В момент тяжкого кризиса страны и катастрофы на фронте вынужденность ухода обоих была в большей или меньшей степени завуалирована. Церетели и я пришлись «не ко двору». Значит ли это, что наша деятельность не соответствовала партийным и советским решениям и желаниям? Нет, не значит. Напротив. Каждый из этих уходов означал отдаление Временного Правительства от масс. Нынешний уход ген. Верховского — еще один факт того же порядка.

Когда я гляжу на дебюты нового квази-коалиционного правительства — «без складу по складам, без толку по толкам», — я ужасаюсь, как у него промах на промахе едет, промахом погоняет. После Корниловского восстания, в котором никто не разберет, где началось восстание, и где кончилось исполнение приказания свыше, где кончалось правительственное решение и где начиналось приватное решение негласного «правительства в правительстве», — только решительное очищение армии от мятежных реакционных элементов могло восстановить армию, как единое целое. А мы видели политику затушевания, загонявшую болезнь внутрь и делавшую ее смертельной. Не ясно ли, что в правительстве нет и тени понимания, каким ужасным потрясением для армии была корниловская попытка, и как тяжело после этого потрясения оправиться! А конфликт с железнодорожниками, из за которого едва-едва не разразилась всеобщая ж.-д. забастовка? А правительственное обращение по поводу этого к стране, бестактное и оскорбительное, прошедшее словно каленым железом по сердцам ж.-д. персонала? А совершенно нелепый конфликт — буквально из-за выеденного яйца — с центрофлотом, организацией, единственно только и сдерживающей сейчас бунтарские тенденции среди матросов? А обращение Керенского к Балтийским морякам, в бестактности соперничающее только с выходкой против железнодорожников? Все это вместе показывает, до какой степени оторвалось правительство от масс, до какой степени утратило оно чутье массовой психологии. А даром это не проходит.

Когда обсуждался вопрос о коалиции, в социалистической среде было два мнения. По одному — коалиционное правительство было лишь переходным состоянием, промежуточным решением: когда социализм еще недостаточно силен, чтобы взять власть целиком в свои руки, а события уже настолько назрели, что немыслимо оставить ее в руках буржуазии, — другого выхода нет. Но, с этой точки зрения, противоречия тенденций в смешанном правительстве неизбежны; их нельзя замазывать; надо их развернуть; именно развитие этих противоречий и проявление их перед лицом всей страны в ряде сталкивающихся законодательных предположении должны быть двигателями, ускоряющими партийную дифференцировку в стране и придвигающими новые сдвиги в пользу социализма.

По другому взгляду, коалиция должна быть сохранена во что бы то ни стало, если не в течение всей революции, то, по крайней мере, до Учредительного Собрания. Одни обосновывают это тем, что русская революция по своему социально-экономическому смыслу есть революция буржуазная, а потому нелепо не делать ее вместе с буржуазией. Другие — тем, что во время войны необходим священный союз всех партий путем взаимных уступок. Третьи — тем, что социализм в России слишком молод и обязательно провалится с треском, если попытается сам стать у государственного руля. По тем или другим причинам, но по одежке надо протягивать ножки, т. е. урезать социальную программу до пределов, не препятствующих «реальной коалиции» всех классов.

Наша партия, в лице съезда, стала на первую из двух изложенных точек зрения. А. Керенского, наоборот, какие-то «влияния» успели превратить в живое воплощение и носителя второй.

Чем дальше, тем больше А. Керенский увлекался одним огромным, и в основе здоровым желанием: очистить революцию от центробежных, анархо-бунтарских тяготений, способных развалить ее, опереться на истинную демократию, очистить ее от буйного «охлоса», освободившегося гражданина противопоставить «взбунтовавшемуся рабу», восстановить революционный порядок, железной рукой водворить власть закона. Соответственно этому перед ним стал вопрос о репрессиях против всего того, что не укладывается в нормальные рамки творческой революции. И, действительно, страна жаждет твердой власти. Она уже устала от неопределенности, безвластия, летаргии закона, от хаоса и неразберихи «явочного» проявления раскованных, неулегшихся сил. И, конечно, твердая власть необходима. Но ею может стать, среди взбаламученного моря темной стихии русской действительности, лишь правительство, популярное в массах, т. е. лишь правительство, которое одной рукой смело, твердо и властно наводит порядок, а другой рукой не менее смело, твердо и властно проводит социальные реформы, подымающие «хижины» за счет «дворцов». Стоит лишь хоть немного нарушить эту гармонию, этот параллелизм двусторонней деятельности — и все будет кончено. Правительство, запаздывающее с социальными мерами, сделается одиозным со своими мерами по введению порядка, не ослабит, а усилит ими центробежные течения и, в конце концов, сорвется с ними.

Именно эта опасность и стоит сейчас перед правительством, на котором повисла, словно жернов осельский на вые, «коалиция». Его пассив все больше и больше превышает актив, его популярность падает. Оно висит сейчас в воздухе.

«Очень часто даже от министров приходилось слышать, что если власть не валяется на улице, то она будет валяться, и всякий, кому не лень, может нагнуться и эту власть подобрать, ею овладеть». Так говорил т. Авксентьев на съезде, когда обосновывал невозможность дальше оставлять чисто-буржуазное правительство, обреченное на безвластие. Ныне коалиционное правительство, изжив себя, отслужив свой срок, привело нас к тому же положению. И так как мы не хотим этого видеть, не хотим выбросить за борт элементы, парализующие его созидательную деятельность — справа до к.-д. включительно, — то перед нами риск катастрофы — овладения властью теми, кто будет иметь дерзновение нагнуться и поднять ее.

Большевики на это и держат курс, — решительно и смело. Упорно назначили даже день — 20-е число, — когда они совершат переворот. Двадцатого ждали, как светопреставления, и, конечно, не дождались: перевороты приходят, «яко тать в нощи», а не по предварительной публикации. Но трудность не в том, как сделать переворот, а в том, что после него будет.

«Ты все пела? Это дело: так поди же, попляши!» Вот перед чем встанет большевистская партия, если ей удастся захватить власть. Едва ли не каждый большевик, по народной поговорке: «хороший рассказчик, да плохой приказчик». Послушайте хотя бы Льва Троцкого, как у него все на словах выходит гладко, словно специально про него и сказано: у нашего Левки все ловко, он из песку веревки вьет. Но, ведь, не та хозяйка, которая говорит, а та, которая щи варит. Я не хотел бы хлебать щей, сваренных г. Троцким. И не только потому, что безлюдье и некомпетентность сделают их пребывание у власти смешной и жалкой картиной, ибо они и не подозревают, с какими порой почти неодолимыми трудностями приходится иметь дело у государственного руля, и какая огромная тягота в нынешних русских условиях власть. Разве об этом будут задумываться люди, которые носят мозги набекрень? Но всего затруднительней дело их будет оттого, что им придется у власти делать все то, что они предавали анафеме в оппозиции. Они все время агитировали против займа свободы, — им придется схватиться за заем свободы. Они все время разлагали армию, — им потребуется иметь под рукой сильную армию. Они все время повышали требовательность рабочих, — им, перед опасностью финансового и промышленного краха, придется умерять требования рабочих. Они делали одиозным малейшее применение репрессий, тем более, что они плывут на гребне валов взбунтовавшейся стихии, всячески расковывают и разнуздывают ее, и она начнет неизбежно перекатывать через их головы. И беда здесь не только в том, что содержание большевистской программы явно окажется, как говорится, и цветно, и красно, да линюче. А беда в том, что как бы успешно они сами не проделали метаморфозу от безответственной агитации к ответственному обуздыванию стихии, а им это удастся меньше, чем кому бы то ни было. Их катастрофа будет неизбежна, но она может быть катастрофою всей России.

При той тактике, которую усвоила сейчас ответственно чувствующая и мыслящая демократия, она осуждена на поражение. По-видимому, большевистский бурун нагрянет неотвратимо. Я безрадостно гляжу на ближайшее будущее. Массы сейчас опьянены. Потом придет отрезвление. Но удастся ли вовремя вмешаться, чтобы остановить всеобщую разруху и всеобщий развал? Демократическое совещание могло предотвратить кризис. Оно этого не сделало. Он будет. И ликвидировать его будет труднее, чем предотвратить. Ответственно мыслящая часть трудовой демократии будет ослаблена и дискредитирована. Она упустила момент, а такие промахи поправляются с трудом. Надо было не упускать, когда все шло нам прямо в руки, а «не удержался за гриву, — за хвост и подавно не удержишься».

Виктор Чернов.

P.-S. Эти «Листки из политического дневника» писались, как серия статей для «Дела Народа», но, в качестве еретического мнения, не увидели света. Товарищи говорили мне, что в моей критике много убийственно-верного, но именно потому и нельзя ее печатать, тем более, что в конечном выводе я — лидер партии с.-р. — на свою и ее беду — разошелся с партией с.-р.; я же, напротив, был убежден, большинство низов партии — со мною, и что ближайший съезд партии это докажет. Действительно, IV съезд п.-с.-р. дал мне полное нравственное удовлетворение. Что касается моего прогноза, то, конечно, я многого не предвидел, жизнь далеко обогнала мои самые пессимистические предположения. Тем не менее, общая моя концепция оправдалась, и это дает мне смелость опубликовать эти заметки.

Мысль. № 1. Пг.: Издательство Товарищество Революционная Мысль. Типография Ю. Я. Римана, стр. 249-268, 1918

Добавлено: 03-08-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*