Свадьба

За лесом только что скрылось усталое солнце. Светлый край неба был усеян легкими, розовыми облачками. Когда на востоке несмело замерцала первая звездочка, во дворе дома с соломенной взъерошенной крышей послышался спокойный звук молочной струи, мерно падающей в ведро. Пестрая корова, стараясь достать листья сирени, тщетно вытягивала шею, куст стоял слишком далеко.

— Стой, ненасытная! — кричала на нее хозяйка.

Другая корова, краснобурая, жевала жвачку, лениво обмахиваясь хвостом.

Хозяин молча сидел на крыльце, сжимая в зубах трубку.

Калитка неожиданно скрипнула, впустив гостя, высокого пожилого мужчину.

Здорово, Мартинас, — приветствовал он хозяина, подходя к крыльцу.

— Здорово, — отозвался тот.

Гость достал из кармана алюминиевую коробочку с табаком, неторопливо свернул папиросу, вставил ее в мундштук, чиркнул спичкой, глубоко затянулся и только тогда спросил:

— С овсом покончил?

Хозяин хмуро промолчал.

Жена Мартинаса взошла на крыльцо, держа ведро с молоком так, чтобы гость не мог в него заглянуть.

— Здравствуй, Клабатене, — радушно сказал гость. — Ого, полное ведро!

Запустил все-таки глаза в ведро, непутевый!

— Здравствуй Якученис, — не без замешательства пробормотала Клабатене и кивнула на ведро. — Пенится. . . на самом деле и половины нет…

Она торопливо юркнула в сени.

На крыльце снова воцарилось молчание. Издалека донеслись звуки гармони. Уже совсем стемнело, и на небе все больше и больше выступало мерцающих звезд.

Якученис глубоко затягивался папиросой, и огонек освещал его усы и кончик носа.

— Дождь как будто не повредил посеву, как думаешь? — спросил он хозяина.

— Хоть бы ячмень взошел, — нехотя отозвался Мартинас.

— Уже если у Мартинаса не взойдет, тогда конец свету, — усмехнулся гость.

— Не хвали зря.

— Конечно, тебя больше хулить надо, — насмешливо сказал гость.

— Тебе-то какое дело? — буркнул Мартинас, еще не догадываясь, что имеет в виду Якученис.

— Не щетинься, не испугаешь, — коротко отрезал тот.

Хозяин вспылил.

— Стоило Якученису членом сельсовета стать, как он начал совать нос в чужие ведра.

— Эх, ты, ворчун, — Якученис укоризненно покачал головою. — Семья всего из четырех человек, а молока, наверно, и половины не сдал?

Клабате вынул трубку изо рта, выпрямился.

— В прошлом году, скажешь, не все сдал, а?

— Всё-то всё, да слишком поздно. А кто во-время дает, тот вдвойне дает.

— По тонкому льду всегда лучше последним идти.

— Послушай, Мартинас, — Якученис подвинулся к собеседнику и прямо взглянул ему в глаза. — Насквозь я тебя вижу. Небось, надеешься, не останется ли несколько литров молока. Тьфу! Моя женушка рада была бы, если б полведра надоила… А хочешь покажу квитанции? Молока мы сдали сверх нормы.

— Отвяжись, — хмуро сказал Клабате. — Держи при себе свои квитанции.

— Не отвяжусь. Я тебе ничего плохого не советую, слышишь, — горячо заговорил Якученис. — Я ведь не Калтунас, а всего только бывший его батрак. Калтунасы — это кулачье. Правда? Чего-то они выжидают. Да им ничего другого и не остается. Уцелели еще на свете редкие дураки, которые царя ждут. Но ведь это всё равно, что решетом воду носить… Ну, да ладно. Сегодня я не затем пришел. — Он помедлил, помолчал и уже более спокойно добавил: — Тебе видишь ли… дочка кланяется… твоя Каруте.

— Мог бы и не трудиться.

— Это уж дело не мое: просила, вот и передаю.

— Да я ничего и не говорю тебе, — неопределенно заметил Мартинас.

— Так вот… — Якученис выпустил дым, кашлянул. — Говорит, прошу прощения у родителей, пусть на меня не серчают. Она, видишь ли… замуж выходит. В воскресенье свадьба. Просила, чтобы обязательно все приехали. Она там, знаешь, в Киркилишкесе…

— Дома ей, видно, хлеба не хватало, — угрюмо обронил Мартинас.

Якученис пропустил эти слова мимо ушей.

— Ну, я пойду, — он поднялся, шагнул было к воротам и вдруг остановился. — А помнишь, Мартинас… тому уже лет девять… Ты вёз свиней, а я… помнишь? Здоровый нагоняй получил я тогда от своего господина Калтунаса.

— Перкунас! 1 Перейти к сноске — глухо, сквозь стиснутые зубы, воскликнул Мартинас.

— Ну, не сердись. Тогда же ведь и с Карутей случилось… Вот я и вспомнил, — пробормотал Якученис и зашагал по двору.

Клабате вошел в избу.

— Принёс его дьявол в неподходящую пору, — проворчала жена.

— А чего тебе бояться? Не украла же молоко.

— Еще налог увеличит.

— Брось о молоке… Слышишь, неразбериха какая получается: Каруте замуж выходит.

— Неужто? — воскликнула Клабатене, бессильно опускаясь на лавку. — За кого?

— Не знаю. Передала с Якученисом, чтобы приехали в воскресенье.

Клабатене прикрыла глаза платком, запричитала:

— Дома не нашла, в людях искать пришлось.

— Давай ужинать, — сурово прервал ее муж.

Клабатене спросила, не подождать ли сыновей — Витаса и Симукаса?

— В читальню привезли новые газеты, — буркнул Мартинас. — Теперь будут сидеть там за полночь.

Клабатене всплеснула руками.

— Выдумали эти читальни! Только безбожников плодят…

— Дура, — снова прервал ее муж. — По-твоему, лучше, если б самогон пили?

Жена поставила на стол миску простокваши и достала с полки краюху хлеба.

— Ишь, уже и ты не крестишься перед едой, — она укоризненно покосилась на Мартинаса.

— Вот я тебя сейчас так перекрещу, что все святые к небесам полетят! Взбешенный Клабате вскочил со скамьи.

— Ешь, не скачи, — спокойно сказала жена, не выказывая ни малейшего испуга.

— Богу молишься, а с чертом водишься, — буркнул Мартинас, отрезая от краюхи изрядный ломоть хлеба.

— Чего бы ей свезти в подарок, — вслух раздумывала жена.

Ели молча, он, сердито надувшись, она, вздыхая и медленно покусывая корочку.

— Можешь отправляться одна, или с ребятами, — сказал Клабате. И чуть помолчав, добавил с издевкой: — Только не знаю, где вам карету достать.

Она с укором покачала головой.

— Должно быть, ты счастью дочки завидуешь?.. Поедом ел девку, она и сбежала, — глаза ее сверкнули ненавистью.

— А, разрази тебя гром! — Клабате стукнул ложкой, вскочил из-за стола и вышел, злобно хлопнув дверью. Опрометью, словно от погони, выскочил он во двор. Здесь он сел на телегу, набил трубку и закурил. Слова, невзначай брошенные Якученисом, огнем жгли ему грудь.

 

… Несчастье, о котором напомнил Якученис, случилось еще до советской власти, лет десять тому назад.

Мартинас Клабате хорошо помнит то утро, когда он собрался в дорогу, — подмазал дегтем колеса, осмотрел сбрую, поставил на телегу дощатую клетку с двумя визжащими боровами. До Куктишкеса считалось около восемнадцати километров.

— Не забудь перцу и лаврового листу. И крупчатки немного купи, — напутствовала его озабоченная жена.

Как это ни странно, в те дни, десять лет назад, — они тоже готовились справлять свадьбу. Несостоявшуюся свадьбу Каруте.

Клабате выпустил густой клуб дыма и глухо закашлялся. Да… Вот они, горькие воспоминания… С какою беспощадной отчетливостью встало перед ним это погожее, летнее утро, и широкая песчаная дорога, и все радужные мысли, какие одолевали его в тот час.

Он проехал тогда Асюклинский лес, свернул влево и тут увидел столбик с надписью: «Склядос 3,5 км.»

Склядос…

Там через две недели будет жить его Каруте. Только будет она уже не Клабате, а Урбялене. Что и говорить, повезло девчонке: посватался за нее Микас Урбялис, славный малый, за которого, может быть, и дочь Калтунаса не отказалась бы выйти.

Он, Клабате, хоть и отец, но все же видит, что Каруте, дочка его, совсем не красавица, только очень мила и трудолюбива, как пчелка. Может быть, потому-то Урбялис, владеющий хозяйством в два с лишним надела, и остановил на ней свой выбор.

Со свадьбой спешили, не хотели дожидаться осени. Клабате отлично понимал, что иначе и не могло быть: дело в том, что зимой умерла мать Микаса, и в доме не было хозяйки.

Микас не посмотрел и на то, что Клабате не мог выделить дочке приданое деньгами, да и скотиной-то не ахти как наградил — дал коровенку и пару овечек. Для Микаса всё это не имело значения: ему и своего добра достаточно. Зато Клабате решил справить шумную свадьбу: продать боровов, накупить водки, напечь пирогов — пусть все поют да гуляют.

Клабате так размечтался тогда, что даже не заметил, как проехал семь километров и свернул на большак. Там он нагнал несколько телег, — на всех телегах стояли деревянные клетки со свиньями: хозяева везли их в Куктишкес на приёмный пункт.

Медленно поднимались в гору телеги. Некоторые мужики слезли с возов, а потом сошлись по двое, по трое.

У Клабате занемела нога, и он тоже зашагал рядом с телегой. К нему тотчас же присоединился Микуцкис из Граужоню.

— Везу вот проклятых «лордов», — сердито заговорил Микуцкис. — Дома ни гроша, а налоги не выплачены. Сколько горя с этими, чтоб их черт побрал, свиньями! За ними еще больше присмотра, чем за детьми…

— Я не возился бы с ними, если бы не дочка, — сказал Мартинас.

— A-а, слышал, замуж выходит? Ну, что ж, хозяйство Урбялисов — полная чаша, что и говорить. Только старик-то больно скуп, а сын нос задирает. А что, и в самом деле Микас вовсе рассорился с Далей Степайтитей, а? Давно ведь у них это самое тянется!..

Клабате настороженно молчал. Он чувствовал — Микуцкис что-то знает и мнется, не решаясь сразу выложить Мартинасу всё до конца.

— Слыхать, Микас снова с этой своей Далей… Смотри, сосед, как бы не развалилась у тебя свадьба. Потратишься зря на покупки… Богатые — они, знаешь, всегда снюхаются…

Клабате словно ножом полоснули по сердцу. Но он тотчас подумал: — «Завидует. Не он один, многие завидуют», — и успокоился. Так ничего и не ответив, он прыгнул в телегу.

В Куктишкесе, около приёмного пункта, выстроилась длинная очередь из подвод. Потянулись долгие часы ожидания.

Клабате был уже вторым в очереди, когда подкатил на паре сытых лошадей батрак хуторянина Калтунаса Якученис с шестью боровами.

— Постой, куда лезешь, — закричал закупщик на Клабате. — А ну, разиня, — обратился он к Якученису, — давай сюда боровов господина Калтунаса.

Через несколько минут Якученис вернулся с бумажкой.

— Ну, что? — спросил Клабате.

— Как всегда, первый сорт.

Осмотрев, наконец, клабатевских боровов, которых Каруте холила, мыла и откармливала на славу, закупщик процедил:

— Не умеете растить. И в третий сорт не очень годны.

— У Калтунаса хуже моих, — возразил Клабате.

Закупщик усмехнулся, сверкнув золотыми зубами.

— Когда сравняешься с господином Калтунасом, привози кроликов, приму, как свиней первого сорта.

— Обманщики! — не выдержал Клабате.

— A-а, ты так? Давай следующий! — крикнул закупщик и отстранил Клабате.

Тот сразу как-то съежился, потерялся. Терпеливо прождав с полчаса, он уловил удобный момент и подошел к закупщику.

— Господин, сжальтесь!..

— Не мешай… Не приму!.. — крикнул закупщик. — Не годны, понимаешь? — и угрожающе посмотрел на Клабате.

Мартинас, скрипнув зубами, сжал кулаки и огляделся. Каменные лица мужиков окружали его, и он бессильно опустил голову.

Отъезжая, Клабате так стегнул кнутом кобылу, что она даже задрожала и пустилась галопом.

У поворота рявкнул автомобиль. Лошадь, замедлив бег, шарахнулась в сторону. Обезумев, Клабате изо всех сил хватил ее кнутом. Она встала на дыбы.

В это время, рыча, промчалась машина. Охваченное страхом, животное бросилось в канаву. Клабате вылетел из телеги, ударился лбом о землю, но сейчас же вскочил: в канаве, поджав под себя ноги, билась и фыркала лошадь в душившей ее упряжке.

В перевернутой клетке верещал боров, просунув голову между досками. Другой боров барахтался и неистово визжал.

Мартинас поспешно развязал супонь, отстегнул гужи. Кобыла перестала фыркать, выпрямила переднюю ногу, попробовала встать, но опять грохнулась на землю. Взволнованный Клабате гладил шею животного и дрожащим голосом повторял:

— Кузюте, кузюте… 2 Перейти к сноске

Кобыла тихо заржала. Она вся вздрагивала, бока ее раздувались, как мехи. Клабате подошел к клетке, где визжал боров, с трудом освободил его шею и попробовал поднять сломанную телегу. Вот за этим-то занятием и застал его Якученис, возвращающийся с приёмного пункта.

Кое-как с помощью других проезжих Якученис и Клабате взвалили на телегу кобылу, у которой были сломаны две ноги — передняя и задняя. Разбитую телегу прицепили к возу соседа. Только тогда Якученис заметил:

— Смотри, лоб-то разбил!

Якученис привез домой окровавленного Клабате. Кобылу пришлось прикончить, одного борова тоже закололи.

— Невелика беда, хватит для свадьбы. Всё равно ведь не приняли, — утешался Клабате.

Итак денег у Клабате не было, лошадь пропала. А к свадьбе готовиться надо. Клабате решился тогда гнать самогонку.

Но здесь-то его и ждало самое большое несчастье. Когда тесто уже закисло, в дом нагрянула полиция. Неумолимый начальник отказался от взятки. Только значительно позднее Клабате узнал причину неподкупности начальника: обыск был сделан по просьбе старого Урбялиса.

Сын Урбялиса — Микас уже давно увивался вокруг дочери крупного землевладельца красавицы-кокетки Дали Степайтите, которая носила чулки- паутинку, хорошие сапожки и модную шляпку. Даля мечтала о жизни городской барыни и во время летних каникул всё поглядывала на студента Буткуса. Микас ревновал, сердился, а Даля смеялась.

Однажды, крайне разозленный, Микас решил совсем порвать с нею и как можно быстрее жениться. Вот тут-то и выбрал он Каруте.

Даля, услышав в церкви оглашение о браке Урбялиса и Клабате, так и обмерла от обиды. И не только от обиды: ее расчеты на студента Буткуса совсем не оправдались. Едва только намекнули Буткусу о свадьбе, как он прямо отрезал: «Я не дурак, чтобы жениться».

Тогда Даля решила во что бы то ни стало снова заманить в свои сети Микаса Урбялиса и расстроить его свадьбу. Это ей удалось сделать с необычайной легкостью, потому что и сам Микас уже начинал сожалеть о своем поступке. Однако надо было найти повод для разрыва с Карутей.

Здесь ему и помог отец, не желавший, чтобы его невесткой стала дочь какого-то Клабате.

— Свиней не продал, лошади лишился, денег нет. Для того, чтобы справить свадьбу, Клабате непременно будет самогонку гнать, решил старик и хитро шепнул об этом начальнику полиции.

После обыска у Клабате Микас Урбялис отлично разыграл роль оскорбленного жениха и послал к Клабате свата с высокомерным отказом:

— Урбялис не может родниться с самогонщиком — честь не позволяет!

Окружной суд присудил Мартинаса Клабате к трем месяцам тюрьмы и к штрафу в пятьсот лит. Крестьянин-середняк, раньше не так уж плохо сводивший концы с концами, разорился окончательно.

Сама Каруте не слишком огорчилась отказом Урбялиса. Ей было всего восемнадцать лет. Вздорный Микас ей вовсе не нравился, — ее больше привлекал Сильвас Медекша, красивый, добрый парень, бывший батрак Калтунаса. Она надеялась, что после таких передряг отец не будет противиться ее свадьбе с Медекшей. Но Сильвас, едва узнав о сговоре ее с Микасом Урбялисом, ушел от Калтунаса и пропал без вести…

После всех этих неприятностей Мартинас Клабате резко изменился, — стал молчаливым, придирчивым, упрямым. Надо было как-то выбираться из нищеты. Сам Мартинас работал, не разгибая спины, сына Витаса отдал в батраки, Симукаса — в пастухи. С Карутей он был в особенности груб и ругался по самому пустяшному поводу. Она терпела, работала, ухаживала за скотиной, помогала отцу в полевых работах. Но он нисколько не смягчился, а, наоборот, становился всё придирчивее, всё несноснее.

Лишь после прихода советской власти Клабате поправил, наконец, свое хозяйство. Но едва только в семье Мартинаса начали забывать о нужде, как разразилась война. Калтунасы и им подобные снова подняли головы. Каруте всё чаще стали навещать мысли о горькой участи старой девы. Это отразилось на ее характере. Теперь, если ее ругали, она уже не молчала, она стала возражать отцу.

После разгрома фашистов и возвращения советской власти Клабате часто спорил с дочерью о новых порядках. Клабате держался старых взглядов. Дочь не могла примириться со взглядами отца.

Отец сердился, потому что в глубине души сознавал ее правоту. Но он проявлял всё большее упрямство и суровость в отношении дочери, осмеливавшейся перечить ему.

Однажды за обедом, во время разгоревшейся ссоры, Клабате схватил со скамейки попавшуюся под руки колодку и ударил ею дочь по голове. Та вскрикнула, на мгновение застыла, потом встала из-за стола и, закрыв руками лицо, вышла за дверь.

Полчаса спустя заплаканная Клабатене напрасно старалась удержать дочь, покидавшую дом.

… Долго преследовали Мартинаса Клабате картины прошлого, пережитые обиды, несчастья. Он беспокойно ворочался на сене, сон не шел.

Мартинас ощупью нашарил в кармане трубку.

Не сиделось ему. Он спрыгнул с телеги, приоткрыл дверь сарая, и, прислонившись к косяку, зажег трубку.

Прямо над его головой слабо мерцали звезды, легкий ветерок перебирал потные его волосы.

Он был несправедлив к дочери. Возможно, он был несправедлив.

Но если б его попросили сейчас выразить его чувство, он растерялся бы и не сказал ничего определенного. Многого он еще не понимал… Одно было ясно: скоро он поймет всё до конца, и кто знает, может быть, в этом споре и победит дочка Каруте?

Мартинас еще раз взглянул на звезды, выколотил трубку, притворил дверь сарая и через минуту уже сладко храпел.

Утром Клабате встал поздно. Можно сказать, никогда он так долго не спал. Жена сбивала в избе масло. Печка была уже вытоплена.

Усевшись за стол, Клабате сердито сосал трубку, дым клубами стлался по всей избе. Клабатене искоса поглядывала на мужа, но Клабате делал вид, что ничего не замечает.

На крыльце послышались шаги, заскрипели двери. Вошли Витас и Симас. Оба парня были почти одинакового роста, стройные, здоровые. Витас казался немного солиднее. Его волосы были подстрижены «ёжиком», Симас же носил длинную, спадавшую на лоб, шевелюру.

Они уселись за стол. Клабатене принесла блины и миску с творогом. Все ели молча.

— Витас! — молвил отец.

Парень вздрогнул.

— … ты старший…

Витас поспешно проглотил неразжеванный кусок.

— Поедешь в Киркилишкес… к Каруте.

Парень быстро взглянул на отца, потом на мать. Клабатене безмолвствовала.

— Скажи, что… приедем.

— Хорошо, я сейчас же, — вскочил Витас.

— Сиди, ешь, — не горит… Мать, чего же суп не несешь?

— Несу, несу, — засуетилась Клабатене.

— Там узнай, — неторопливо тянул Клабате, — может, чего надо… Ну, да известно, надо: свадьба. Свезем… лучше не спрашивай. За кого же она выходит?

— Интересно, — вздохнула Клабатене, — что он за человек?

— Мне говорили так. . . — начал Симас.

— Ну? — буркнул отец.

— Заведующий… и слышал я… потому что, знаю, что… — путался Симас. — Медекша…

— А-а… — протянул Клабате и, опустив голову, задумался.

— Но он ведь женат! — испугалась Клабатене.

— Когда партизаном был, фашисты схватили его жену и, не знаю, правда или нет, но говорят, застрелили ее… — тихо сказал Симас.

— А детишки, наверное, остались? — спросила мать.

Симас нахмурился.

— Такие звери, как фашисты, разве оставят детей!

— Боже, боже! — вздохнула Клабатене.

— Медекша… — Клабате покачал головой: — Но как же это он — заведующий? Не понимаю.

— В Киркилишкесе находится один из участков совхоза. Ну, там должен быть заведующий, — объяснил Симас.

После завтрака Клабате набил трубку и вышел в поле косить горох. С ним отправился Симас, а Витас поехал к сестре…

… Вся семья нетерпеливо ожидала того дня, когда можно будет поехать в Киркилишкес. Но сам Мартинас Клабате медлил. Как раз в воскресенье утром, чуть ли не в час отъезда, его начали мучить сомнения.

Там будут незнакомые люди, сжившиеся между собой… А их, Клабате, посадят в угол, где они и будут скучать. Нужны они там, как собаке пятая нога. К тому же Мартинас, по правде говоря, боялся встретиться с дочерью, боялся посмотреть ей в глаза…

И вот, когда Витас уже запряг лошадь и надо было садиться в телегу, Клабате сказал:

— Поезжайте без меня.

Все остолбенели от неожиданности.

— Опять начинаешь дурить? — заворчала жена.

— Каруте испортишь всю радость, — жалобно морщась, проговорил Витас.

— Так меня и ждут там!

— Конечно, ждут! — горячо возразил сын. — Я же там был и видел. Она всех нас ждет.

— Если отец не поедет, так и я останусь, — заявил Симас.

— Боже ты мой! — чуть не со слезами воскликнула мать. — Когда он перестанет меня мучить?

— Не поедет отец, и мы остаемся, — решил Витас.

Клабате побарабанил пальцами по столу, вздохнул, погладил свою лысину.

— Хорошо, но если что, так повернем оглобли и поедем домой. . . Понятно?

— Вот это я понимаю! — обрадовался Витас. — Меня тоже не очень туда тянет, но мы ведь близкие родственники… Нехорошо…

— Довольно уж, довольно, — сказал Клабате, надевая пиджак. — Несите всё… Яблоки не забудь, Симас…

В Киркилишкес они приехали, когда солнце уже садилось. Еще издали увидели они Каруте, выбежавшую им навстречу из одноэтажного, обвитого плющом, дома:

— Ай-ай! А мы ждем, ждем. . . Думали, что уж вы и не приедете!

Каруте бросилась целовать мать, потом отца. Тот взял ее за подбородок и поцеловал в лоб. Она сердечно обняла обоих братьев.

В это время к ним подошел Сильвас Медекша, парень высокого роста, с черными кудрявыми волосами, поседевшими у висков. Тепло поздоровался.

— Еще немного, и мы, ожидая вас, совсем ослабели бы от голода, — пошутил он, блеснув белыми, ровными зубами.

Подбежал парнишка, взял лошадь под уздцы.

— Я сам поставлю, — сказал Витас.

— Нет, нет, шурин. Идемте, идемте, — запротестовал Медекша.

— Там есть кое-что, в телеге…

— Не пропадет.

Каруте повела под руку мать, позади зашагали мужчины. Гости ждали их на широкой веранде.

— Это мой тесть с тещей, а вот два шурина — прошу познакомиться, — сказал Медекша. — Жена директора… агроном… старший бухгалтер… — представлял он гостей.

Клабате протягивал руку всем по очереди.

— Прошу к столу, — пригласила Каруте.

— Просим, товарищи, — крикнул Медекша. — Эй, стопудовики, давайте поработаем теперь челюстями!

Директор совхоза взял под руку Клабате и, ведя его в комнату, сказал:

— Мне очень приятно познакомиться с отцом лучшего бригадира нашего совхоза.

Клабате был тронут этими теплыми словами, но не нашелся, как ответить.

— Я видел всяких людей, — продолжал директор. — Но такая находчивая, настойчивая работница, как Клабатите… ваша дочь… Вы можете ею гордиться… Между прочим, могу сказать — только пусть это пока останется между нами, — она представлена к ордену.

Во всю длину просторной комнаты тянулись столы, заставленные закусками и винами.

Около молодых сели жена директора, Клабате, директор, Клабатене. Жена директора, еще молодая женщина, с ямочками на круглых щеках, наклонилась к Клабате.

— Чего ваша душа желает?

— Э, мне, мужику, всё хорошо, — повеселев, ответил Клабате.

— Может быть, рыбки?

— Рыбу-то мы редко едим.

— Прошу, — директорша приподняла блюдо. Возьмите этот кусок, повкуснее!

Директор поднялся со своего места.

— Товарищи, сегодня у нас двойной праздник. Первое: мы получили большой урожай. Второе: женятся наши лучшие люди, Клабатите и Медекша. Выпьем за здоровье молодых. Каруте и Сильвас, живите сто лет…

За столом все встали.

— Ура-а-а!

— Всем «стопудовикам» желаю сто лет жизни! — крикнул Медекша. — А теперь потрудимся ножами да вилками!

Все засмеялись.

Клабате украдкой глянул на дочь. Он так давно ее не видел. Она изменилась. Одета она была в легкое цветное платье с открытым воротничком, и большие серые глаза ее нежно сияли. Раскрасневшаяся, с улыбкой на губах, она показалась отцу совсем юной — никто не мог бы дать ей двадцать семь лет…

Клабате вспомнил непонятное слово, сказанное Медекшей, и обратился к директорше.

— Кто такие стопудовики? Не могут же они весить по сто пудов?

Директорша не успела ответить. Их прервал агроном.

— Верьте мне, как старому агроному. Нелегко на этой земле вырастить по сто пудов пшеницы или ржи. Но наши люди взялись, мы обещали товарищу Сталину. И вот, дело сделано! Ну, товарищ Клабате, выпьем! Сегодня можно… до дна, вот так… Бригада вашей дочери, видите ли, достигла лучших результатов, в среднем получила по сто семь с половиной пудов с гектара… Ну и работали же они! Так старались, так трудились…

— Если бы вы знали, как мне было важно получить высокий урожай, — заметила Каруте.

— Я открою нашу тайну, — засмеялся Медекша. — Тише, товарищи, если хотите услышать.

Все умолкли, только в конце стола слышалось девичье хихиканье.

— Мы с Каруте знакомы, можно сказать, с детских лет. Она мне всегда нравилась, я мечтал… Но…

— Я виноват, — буркнул Клабате и потупил голову.

— Нет, тесть! Виноват буржуазный строй, буржуазный взгляд на человека…

Клабате взглянул на Медекшу.

— Я как услышал… — медленно, с явным затруднением, сказал тот.

— Не надо, Сильвас, — покраснев, прошептала Каруте.

— Словом, мы встретились здесь. Фашистские оккупанты нанесли мне глубокую рану, прямо в сердце. Каруте облегчила мою боль. Благодаря ей, я успокоился. Скажу короче, этой весной мы решили пожениться… но… вы же знаете наше торжественное обещание?.. Каруте проявила настойчивость: удастся получить по сто пудов с гектара, — пойду замуж, а если нет…

— Останусь старой девой, — усмехнулась Каруте.

— Для счастья никогда не поздно, — сказал директор.

— Правильно, товарищ директор! Выпьем за счастье! — Медекша поднял стакан.

— Горько, горько, — закричали гости.

— Молодые, подсластить надо!

— Подсластить, подсластить!

Сильвас нагнулся к Каруте, и жених с невестой звонко поцеловались. Опорожнив стаканчик, Клабате пробежал глазами по лицам гостей, потом дотронулся до локтя директора.

— Что ж, а мне. . . можно сказать что-нибудь?..

— Товарищи, — оживился директор, — послушаем отца молодой!

Клабате встал, опустил голову.

— Хотел бы вынуть свое сердце и показать: вот, посмотрите, — медленно начал он. — Я был темным мужиком. Зять, знаешь Якучениса, что вместе с тобой батрачил у Калтунаса? Он срамил меня, а я защищался. Признаюсь, я по-старому рассуждал. Каждое правительство, думал я, только требует. Тут Якученис передал приглашение на свадьбу, потом сказал, вроде как невзначай: вспомни, как вёз боровов… Я всю ночь вспоминал, не мог заснуть… Набрел на правду ощупью, себя обвинял, что зло сорвал на кобыле. Потом — тебя, дочь… А я, Каруте, любил и люблю тебя… Но тогда я не обвинял власть… Старую власть, я хочу сказать. А прежняя власть ни во что ставила тех, кто работал, не разгибая спины и ничего не имел. Думал, что так положено. А теперь вот увидел дочь. Ее выдвинули, прославили только потому, что она трудилась… Вот директорша поухаживала за мной, лучший кусок положила. А раньше могло ли так быть? Разве мы могли сидеть здесь, где властвовал надутый Калтунас? Так вот… пора всем понять, что советская власть — наша власть, что ее дело — наше дело… Я виноват: равнодушным был, в стороне держался, ворчал… Слушал, что болтали всякие злые языки. Не поздно ведь исправиться, директор, а?

— Самое время, — сказал директор и улыбнулся.

— Позволь, директор, мне тебя поцеловать, за мою дочку…

Он не мог больше говорить, так как директор крепко обнял его.

— А меня? — подскочил Медекша.

— И тебя, Сильвас…

За столом весело зашумели, послышался дружный звон вилок и ножей.

— Зятек, а можно поплясать? — спросил развеселившийся Витас.

— Кто уже сыт, просим!..

…И Витас первым вышел из-за стола со светловолосой девушкой.

1947

В тексте 1 Перкунас — гром (здесь в смысле — громом тебя порази).
В тексте 2 Кузюте — ласкательное слово в обращении к лошади.

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 28-02-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*