Святой доктор

Ф. П. Гааз 1 Перейти к сноске

I.

Около 60-ти лет тому назад, каждый день на улицах Москвы появлялась знакомая всем москвичам неуклюжая дребезжащая пролетка, запряженная парой дряхлых облезлых лошадей, неизменный старый кучер в полинявшем заплатанном кафтане и седок —  крепкий старик, лет 70, с энергичным озабоченным лицом и с добрыми живыми главами. Лошади с трудом тащили тяжелую пролетку, кучер дремал на козлах, а старик беспокойно к внимательно глядел по сторонам. Иногда он заставлял остановить лошадей, быстро выскакивал на тротуар и наклонялся над каким-нибудь калекой или упавшим оборванцем, которых всегда так много в Москве. Он подзывал к себе кучера, оба вместе они поднимали больного и клали в пролетку. И опять, неуклюже перебирая ногами, бежали убогие лошади, и опять старик, внимательно глядел по сторонам, пока не замечал еще какого-нибудь упавшего от истощения бедняка и не забирал его к себе.

Так проезжал этот старик несколько улиц, заботливо поддерживая подобранных полуживых оборванцев, и наконец останавливался у больницы. На помощь выходил больничный сторож и старик вместе с своими больными исчезал за дверями, а кучер и лошади оставались дремать у подъезда.

Через нисколько часов старик выходил и снова садился в пролетку. Дергали в разные стороны задремавшие понурые лошади н снова везли куда-то своего беспокойного хозяина.

Иногда старик останавливался по пути у какой-нибудь булочной н покупал четыре калача. Один он брал себе, другой отдавал кучеру, а два остальные — своим добрым, выбившимся из сил лошадкам. Все четверо начинали есть и, наскоро закусив, спешили снова по своим делам.

В другой раз, этот странный человек ехал нагруженный корзинами, мешками и всевозможными свертками. Сплошь заваленная пролетка долго трещала и скрипела по улицам Москвы; наконец она въезжала на Воробьевы горы и останавливалась у пересыльной тюрьмы. Там старик быстро выскакивал на землю. Из окон, сквозь железные решетки, кивали и улыбались ему серые люди с бритыми головами; он отвечал им доброй, ласковой улыбкой и принимался с помощью кучера перетаскивать в тюрьму корзины и мешки.

Часто видели этого старика, идущего вместе с партией ссыльных, которые отправлялись в Сибирь. Он выходил с ней на Сибирский тракт и бодро шагал рядом, приветливо и ласково беседуя с арестантами. Зимой он шел обыкновенно в старой волчьей шубе и в порыжелых сапогах, а летом в черном поношенном фраке, в коротких панталонах, в черных чулках и в туфлях с пряжками. И издали узнавали его москвичи, завидев его высокую, плотную фигуру.

«Это Федор Петрович»! — говорили, встречая его на пути, московские бедняки. — «Это наш добрый доктор Гааз; он любит всех бедных и несчастных, и всем помогает.»

II.

Федор Петрович был немец. Он родился 24 августа 1780 года в маленьком немецком городке Мюнстерейфеле (близ Кёльна), где отец его был аптекарем. Окончив там курс в католической церковной школе, он поехал в Иену учиться философии и математике, потом поступил в университет в Вене на медицинский факультет и кончил там доктором глазных болезней.

Двадцати двух лет, Гааз случайна попал в Россию, сопровождая одного из своих больных, и поселился в Москве. Здесь он нашел себе много работы и скоро стал известен как опытный и талантливый врач.

Приехав в Россию, Гааз стал приглядываться к русской жизни. Она была так не похожа на ту жизнь, которую он видел у себя на родине. Все здесь было для него ново, все непривычно. Но что особенно поразило Гааза, так это — масса бедняков, которыми кишела Москва. Они встречали его каждый день на улице, голодные, озябшие, больные, просящие милостыню, или валяющееся без чувств под ногами у прохожих, и наполняли болью и ужасом его сердце. Ему захотелось хоть чем-нибудь помочь этой нужде, пролить хоть каплю света в эту тьму, и он решил остаться в России…

Он стал работать в больницах, в приютах, в богадельнях, лечил бесплатно бедняков и в короткое время приобрел большую известность. Вскоре его назначили главным доктором в Павловскую больницу. Заняв эту должность, он не оставил бедняков, а все с таким же усердием лечил их в приютах и богадельнях.

Через несколько времени, молодой доктор отправился на Кавказ, чтоб осмотреть кавказские минеральные воды. Там он много путешествовал, исследовал разные источники и даже открыл два новых, которые раньше не были известны, и написал книгу о кавказских водах.

В Москву он вернулся в 1812 году, как раз во время войны с французами. Он принял участие в этой войне и, зачислившись в действующую армию, был под Парижем.

По окончании войны, он вышел в отставку и, получив известие о том, что его отец опасно болен, поехал в Германию, в свой родной городок.

Когда он приехал туда, старик-отец уже доживал последние минуты; он был несказанно счастливь, увидев сына, и спокойный и радостный, умер на его руках.

Но недолго пробыл Гааз на родине; его тянуло в Россию, которую он уже успел полюбить. Он там уже начал работать. Эта работа звала его назад, и скоро он покинул свой живописный родной уголок.

Приехав в Москву, Гааз снова поступил на службу. Ему предложили должность главного физика при запасной аптеке, которая снабжала лекарствами всю армию и тридцать больниц. Он принял это предложение, но служить там ему пришлось недолго.

В медицинской конторе царили ужасные беспорядки, дела были запущены, чиновники нечестно относились к своим обязанностям и не хотели серьезно работать. Гааз не мог терпеть всего этого, так как понимал, что от этих беспорядков сильно страдают московские больные. Он тотчас же принялся горячо за дело и с первых же дней почувствовал то недовольство и недоброжелательство, с каким отнеслись к нему сослуживцы. Им не понраилось, что новый физик смело раскрывал их злоупотребления; им не нравились его новые порядки, и они всеми силами старались ему помешать. Кончилось тем, что они оклеветали его, заявив, что он растратил казенные деньги, и оскорбленный Гааз принужден был отказаться от службы.

Он снова занялся частной практикой. Но судьба уже готовила ему новое дело, которому он отдал всю свою душу и которого не оставлял всю свою жизнь.

III.

Это новое дело было при Обществе попечения о тюрьмах.

В то время один английский писатель, Венинг, описал в своем сочинении порядки русских тюрем, которые находились тогда в самом ужасном состоянии. Эта книга наделала много шуму в России. Тогда и было основано первое общество, которое поставило своей целью улучшить порядки в тюрьмах и заботиться об арестантах. Устройство этого общества принадлежало князю Голицыну, который был тогда министром народного просвещения и московским генерал-губернатором.

Председателем комитета этого общества был выбран известный в то время митрополит Филарет, а помощником председателя сам Голицын. В члены этого комитета и был приглашен Гааз.

Он горячо отозвался на это предложение, чувствуя, что здесь для него найдется много работы, и, заняв должность секретаря в комитете, он сейчас же принялся за дело и начал осматривать тюрьмы.

Близко знакомый с московскими бедняками, Гааз знал, что такое нужда, нищета, голод и холод. Часто видя целые толпы закованных в цепи, дрожащих на морозе арестантов, которых прогоняли под конвоем по улицам Москвы, он с болью в сердце смотрел на их мрачные лица и задумывался о том, как им тяжело живется. Но то, что он встретил в тюрьмах сам, превзошло все его ожидания. Жизнь арестантов, которую Гааз увидел лицом к лицу, была так ужасна, так невыносима, что он был ошеломлен и не знал, с чего ему начать, чтобы хотя немного ее улучшить.

Арестанты помещались в низких, мрачных комнатах, устроенных большею частью в подвальном этаже. Маленькие, тусклые, едва пропускающая свет окна никогда не отворялись. Разбитая стекла не вставлялись ни летом, ни зимой, и сквозь них в комнату проникал холод и стекала уличная грязь. С сырых, пестрых от плесени, стен постоянно капала вода, а гнилой, деревянный или даже земляной пол был сплошь покрыт грязью. Комнаты были битком набиты арестантами. Тут находились и мужчины, и женщины, и семидесятилетние старики, и дети. Ни кроватей, ни нар для спанья не существовало.

Теснота была такая, что не хватало места на полу, и многие должны были спать стоя. Заключенные захварывали и умирали от духоты и гнилого воздуха. Казенной одежды не давали, а свои лохмотья быстро изнашивались, и зимой, в сильные морозы, арестанты, часто совсем голые, жались друг к другу в промерзлых, холодных, совсем нетопленных казематах. Кроме того, эти люди были всегда голодны; только в некоторых тюрьмах выдавали им черствый черный хлеб; обыкновенно же они кормились подаянием, и когда его не было, им совсем нечего было есть, и они умирали с голоду. В больницах, куда переносили больных, уже умирающих арестантов, было не лучше, чем в тюрьмах: — такая же грязь, такой же ужас и мучительство.

Такова была жизнь колодников, осужденных на тюремное заключение. Но еще хуже, еще невыносимее была жизнь ссыльных и каторжан, которых пересылают из губернии в губернию и гонят в Сибирь на каторгу.

Они должны были пройти пешком весь путь от Москвы до Сибири. В страшную зимнюю стужу, когда мороз отнимает дыханье и леденит цепи, колодники целыми толпами двигались по Сибирскому тракту в легких арестантских кафтанах, с бритыми головами, в кандалах, которые оттягивают ноги и мешают двигаться, или в железных запястьях на руках, прикованные по несколько человек к одному пруту. Измученные, полуживые от холода, с отмороженными руками и ногами, они добирались до холодного нетопленного этапа. Но и здесь им не давали отдыха; их не расковывали, и так в цепях они должны были проводить ночь в ожидании нового мучительного пути. Сзади арестантов тащились их жены и дети: те кто посильнее — пешком, совсем ослабевшие и больные — на повозках. Все это шествие было окружено конвойными солдатами, которые следили за порядком, подгоняли отстающих и слабеющих побоями и бранью, и не давали спуску никому.

Переход до Сибири продолжался обыкновенно несколько месяцев. Многие не выносили усталости и мороза, захварывали в пути и умирали где-нибудь па дороге или в грязном холодном этапе; a дети маленькие, ни в чем неповинные дети, гибли как мухи, и редко какой-либо матери удавалось донести живым своего ребенка до Сибири.

Гааз, глубоко потрясенный тем, что он узнал и увидел, немедленно принялся за работу, и с той поры для него началась новая жизнь, полная любви и сострадания к несчастным заключенным, полная труда и упорной борьбы с тюрьмой, с ее страшными порядками, с тюремным начальством, которое не хотело ничего изменить, и даже с самим комитетом.

IV.

В это время Гаазу было 47 лет. Он был высокий, широкоплечий, немного сутулый; крупные оригинальные черты его лица дышали твердостью и энергией, a глубокие живые глаза всегда светились тихой любовью и лаской.

В то время он был известен и богат. Московское общество почитало его как талантливого доктора и ученого и пророчило ему блестящую карьеру.

Но Гааза это не занимало. Он узнал людей, которые казались ему самыми несчастными на свете, и, решив им помочь, он забыл и о своем богатстве, и об успехах, и о славе.

Он понял своим горячим сердцем, что эти люди нуждаются больше всех в любви и ласке. Их оскорбляют, унижают, их некому пожалеть, им некому помочь. Но ведь им так же больно, как и всем; им так же, как и всем, хочется участья и доброго слова; они так же, как и все, хотели бы быть хорошими и честными. Он полюбил их за то, что они так одиноки и несчастны, полюбил потому, что все их не любят, все их презирают.

Его не смущало то, что все они были преступниками. Он был глубоко убежден, что самый злой преступник может исправиться и стать хорошим человеком, если его не мучить и не унижать, а относиться к нему справедливо. Он горячо верил в Христа, который сам любил и прощал грешников, и эта вера придавала ему силы и мужества.

Вооруженный только своей любовью и энергией, он встал один против всех и повел упорную борьбу со всем, что становилось на его дороге. Не было никакой трудности, никакой жертвы, которая бы могла его испугать. Он вечно спешил, вечно горел и не терял ни одной минуты. Он ни на миг не забывал о тюрьме с ее несчастными обитателями, и нес туда всю свою любовь, все свои силы, весь свой труд.

Ссыльные стекались в Москву из разных губерний, и перед отправкой в Сибирь собирались в пересыльной тюрьме, которая находилась на Воробьевых горах.

Тюрьма эта появилась здесь случайно. Раньше на этом самом месте думали построить великолепный храм Христа Спасителя, в честь победы над французами в 1812 г. Храм начали строить, но постройка стала обходиться так дорого, что решили ее прекратить, а архитектора, который выработал план храма, отдали под суд. На том месте, где происходили работы, остались начатые стены, мастерские, кузница, казармы для рабочих; вот эти-то постройки и приспособили для пересыльной тюрьмы.

И таким образом, в живописном уголке над Москвою, откуда открывался чудный вид на весь громадный шумный город, вместо великолепного храма, вырос низкий, мрачный, безобразный дом — приют отверженных.

Гааз познакомился и с этой тюрьмой, и что он увидел здесь, заставило еще больнее сжаться его сердце.

Особенно поразила его бесчеловечная заковка арестантов. Ссыльным, идущим на каторгу, обыкновенно надевали на ноги тяжелые цепи, в которых они должны были пройти весь путь до Сибири; но заковка менее важных преступников, которые шли на поселение, или просто беспаспортных, которые пересылались в другую губернию, на родину, — облегченная заковка, как называло ее тюремное начальство, — была еще тяжелее. Их вели на пруте. На руки им надевали железные кольца, в эти кольца вдевался железный прут с замком на конце, и таким образом арестанты приковывались вместе по 10 человек и во все время пути не могли ни на шаг отойти друг от друга. На один прут нанизывались и сильные, и слабые, и старики и дети, и когда кто-нибудь из прикованных уставал, захварывал, или даже умирал, — остальным приходилось тащить его в продолжение всего пути, так как ключ от прута был всегда запечатан в сумке конвойного, а распечатать эту сумку имел право только начальник этапа. Прут не позволял погреть постоянно вытянутых затекших рук; остывшее на морозе железо жгло тело до ран, — и часто арестанты являлись на место с отмороженными руками.

Существовало еще ужасное правило — брить половину головы всем ссыльным. Брили всех без разбора, даже тех, которые была больны колтуном 2 Перейти к сноске и которым бритье доставляло неимоверные страдания. Начальство заботилось только о том, чтобы не дать убежать арестанту, но о том, что бритая голова может заболеть от сибирской стужи, оно не думало.

Против этих правил и начал бороться Гааз с первых же дней своей деятельности. Прежде всего, он задумал уничтожить прут и заменит его ножными кандалами, которые были удобнее уже потому, что не связывали несколько человек вместе и не морозили тело. Ссыльные и сами постоянно просили тюремщиков позволить им идти в ножных кандалах, но тюремщики были неумолимы.

Гааз заявили об этом на заседании тюремного комитета, и скоро князь Голицын послал министру внутренних дел, графу Закревскому, доклад, в котором он просил уничтожить способ пересылки арестантов на пруте. Министру не понравилась просьба Голицына, и началась длинная, томительная переписка.

А Гааз тем временем занялся изобретением легких ножных кандалов. Ему хотелось устроить их так, чтобы они не мешали арестанту идти, не утомляли бы его, не натирали ему ноги. Он долго думал, высчитывал, измерял и наконец придумал кандалы, которые весили только три фунта. Они были гораздо удобнее и легче тех, которые надевались каторжанами; но Гааз все-таки не знал, действительно ли они так удобны, как он думал. Ведь для того, чтобы узнать это, надо самому пройти в них несколько десятков верст, которые делает арестант от этапа до этапа; только тогда будет ясно, что в них надо поправить и что изменить. Гааз долго ломал над этим себе голову и наконец придумал такую штуку. Он вымерил шагами свою комнату и высчитал, сколько раз нужно пройти по ней, чтобы получилось столько верст, сколько считают от Москвы до первого этапа. Потом велел заковать себя в новые кандалы и принялся шагать по комнате.

Однажды зашел к нему кто-то из его знакомых. В первой комнате не было никого, а из другой, через закрытую дверь, доносился лязг цепей и тяжелые шаги. Удивленный гость подождал немного в пустой комнате, прислушиваясь к странному шуму, потом отворил дверь, и каково же было его изумление, когда он увидел Федора Петровича, ходящего взад и вперед с кандалами на ногах. Оказывается, он шагал так целый день.

Когда новые кандалы были проверены и испытаны, Гааз явился с ними на заседание комитета. Комитет их одобрил, и через несколько времени они были посланы в виде образца министру.

Министр невыносимо долго медлил с ответом, а время шло, и Голицын, воспользовавшись своей властью в Москве, решил ввести сам эти кандалы и заявил тюремным чиновникам, чтобы они не мешали Гаазу их применять.

Гааз спешно принялся за дело. Он знал, что теперь дорог каждый день и каждый час. Нужно было перековать все старые кандалы на новые. Денег для этого дал комитет, и скоро в старой кузнице, которая осталась от постройки храма, закипела жаркая работа.

Облегченные кандалы были встречены арестантами с большой радостью, но тюремное начальство, привыкшее к жестокостям и не взлюбившее Гааза, старалось всеми силами ему помешать и расстраивало его планы.

Долго ждали ответа от министра о разрешении употреблять новые кандалы и наконец дождались: министр писал, что он их запрещает.

Но это запрещение ничего не изменило в Москве. Гааз не пропускал ни одной отправки арестантов. Всегда неутомимый и деятельный, он был вечно на страже; ничто не ускользало от его внимательного глаза, и своим энергичным вмешательством и заботливостью он добился того, что ни один ссыльный не уходил из Москвы на пруте.

Но чуткий и отзывчивый к Московским ссыльным, Гааз не забывал и о других, которые высылались из других губерний, где ужасный прут действовал во всей своей силе. Желая облегчить как-нибудь участь этих далеких от него несчастных, он придумал обшивать железные наручники кожей и послал свой проект в министерство. После долгой проволочки он добился наконец того, что обшиванье железных колец было введено повсюду. Благодаря тем же неустанным стараниям Гааза, отменили прежний обычай брить всех ссыльных и оставили его только для тех, кто идет на каторгу.

Заботился Гааз и о том, чтобы не были голодны арестанты; он отовсюду собирал пожертвования на их продовольствие, жертвовал много своих денег, и составил капитал в 1100 рублен, который шел на это дело.

Была еще одна сторона тюремной жизни, которая беспокоила доброго доктора, но на которую он не мог оказывать своего влияния. Как доктор, он стоял далеко от тюрьмы, а именно в этом-то смысле и была особенно необходима его помощь ссыльным, судьба которых во многом зависела от тюремных врачей.

Чтобы иметь доступ к ссыльным с этой стороны, он стал хлопотать, чтобы комитет поручил ему осматривать их перед отправкой, и просил подчинить ему в этом отношении всех тюремных врачей. Комитета исполнил его просьбу, и с этих пор он сделался тюремным доктором, вполне самостоятельным, от которого зависело все, что касалось больных ссыльных.

Теперь уже Гааз мог не бояться тюремного начальства и мог самостоятельно работать в тюрьме.

На больных ссыльных тогда мало обращали внимания, отправляли в путь всех без разбора, несмотря ни на какие просьбы, и оставляли только тех, которые совсем не могли держаться на ногах.

Федор Петрович сразу изменил такой порядок вещей. Он внимательно осматривал всякого, кто ему казался нездоровым, и расспрашивал не только о том, что у него болит, но и о том, каково у него на душе, чем он опечален, чем недоволен. Если арестанта просил его о чем-нибудь или поверял ему свое беспокойство, добрый доктор был всегда готовь помочь, всегда умел утешить и успокоить, и ни для кого у него не было отказа.

Первым долгом он выхлопотал позволение устроить больницу на Воробьевых горах и клал в эту больницу всех, кто был болен, или слаб, или просто сильно устал и нуждался в поддержке.

Гааз присматривался к мрачным лицам ссыльных, заглядывая в их глаза и, заметив в этих глазах страдание и боль, никогда не проходил мимо. Он осторожно, с любовью, как отец, расспрашивал огорченного человека, и если узнавал, что у него большое горе, то он часто оставлял его в своем лазарете под видом, больного, чтобы он мог отдохнуть душой и успокоиться.

Он оставлял для отдыха дряхлых стариков, иногда задерживал и молодых: одних, потому что они не успели проститься с своими родными; других., потому что они не хотели расстаться с своими заболевшими товарищами; третьих для того, чтобы дать им возможность подождать своих жен, которые шли сзади. Он находил тысячи предлогов, чтобы хоть на один день отдалить для этих людей ужасную дорогу, и защищал их, как только мог.

С одной партией ссыльных пришел в Москву дряхлый 75-летний старик. Он едва держался на ногах от слабости, и Федор Петрович решил оставить его у себя в лазарете. Прошло несколько недель со времени ухода партии, а старик все жил и жил на покое в больнице, и добрый доктор никак не решался его отпустить в далекий путь.

Как раз в это время в Москву приехал император Николай I и задумал осмотреть пересыльную тюрьму. Проходя по больнице, он заметил старого арестанта и, узнав., что он находится тут уже несколько недель, спросил Гааза, по какому случаю он держит его столько времени в лазарете.

Вместо ответа Федор Петрович вдруг опустился на колени у ног царя. Государь никак не ожидал этого. Он думал, что Гааз просит у него прощенья за нарушение тюремного правила. — «Полно, я не сержусь, Федор Петрович!» — заговорил он, растерявшись — «Что это ты?  Встань!»

«Нет, не встану», — ответил Гааз.

«Да я не сержусь, говорю тебе. Что же тебе надо?»

«Государь, помилуйте старика!» — тихо заговорил Федор Петрович. — «Ему не долго осталось жить, он дряхл, и бессилен, ему очень тяжко будет идти в Сибирь. Помилуйте его, я не встану, пока Вы его не помилуете.» Государь не сразу ответил. — «На твоей совести, Федор Петрович!» — сказал он наконец и простил старика.

В другой раз, когда Гааза не было в больнице, туда явился один из императорских лейб-медиков. Осмотрев больных, он нашел, что двое из них были настолько здоровы, что могли вполне отправиться в путь, и об этом он донес государю. Узнав о доносе, Гааз сильно рассердился. Он сейчас же написал государю просьбу прислать ревизора еще раз осмотреть больницу, и когда тот явился, доказал ему, что эти два арестанта были действительно больны.

Высокопоставленный чиновник смутился и стал извиняться, но Гааз поспешил его успокоить и продолжал с ним. делать обход. В этот день все обстояло благополучно, и ревизор не мог ни к чему придраться. Он уже осмотрел всех больных и собирался уходить, как вдруг Федор Петрович куда-то исчез. Через несколько минут он появился в дверях с большой кружкой для денег в руках, и сказал царскому доктору:

— Ваше Превосходительство! Вы изволили доложить государю императору неправду. Извольте теперь заплатить штраф десять рублей в пользу бедных.

Ревизор был очень удивлен таким оригинальным наказанием и поспешил опустить деньги в кружку.

Но не долго пользовался Гааз своей властью в тюрьме. Начались на него доносы и нарекания. Молва о нарушении им тюремных правил дошла до комитета, и комитет потребовал от него объяснений.

V.

Время шло. Гааз начал уже стариться и седеть, а дела у него не убавлялось. Напротив, работать теперь стало еще труднее, так как начались столкновения с комитетом.

В комитете заседали большею частью все спокойные и равнодушные люди. Они не отзывались так горячо на нужды тюрьмы, работали они не спеша, отложить какое-нибудь важное дело до следующего раза им ничего не стоило; свой покой им был дороже всего, торопиться и волноваться они не любили.

Вот на эти-то тихие, вялые собрания и являлся Гааз, всегда взволнованный и беспокойный, всегда с каким-нибудь спешным делом, с каким-нибудь новым предложением.

Он нарушал тихое настроение комитета своими резкими, горячими речами, возмущал его покой своими смелыми планами и поступками. Он был не по душе этим покойным людям, и при каждом удобном случае они выказывали ему свое недовольство.

Из членов комитета был только один человек, который всегда поддерживал Гааза и которому Гааз искренно доверял; это был основатель общества князь Голицын. Но наконец и этот человек отказался от беспокойного доктора и осудил его.

На одном из заседаний Гааза обвинили в том, что он нарушал законы тюрьмы и правила комитета, и несмотря на горячие оправдания Федора Петровича, который не считал себя ни в чем виноватым, его отстранили от заведывания тюрьмами.

Непонятый и оскорбленный, он плакал в своей одинокой квартире, а на другой день снова спешил на Воробьевы горы — смотреть, как заковывают и отправляют арестантов. Не имея больше права приказывать, он просил и умолял, доказывал и ссорился, когда видел, что с ними жестоко обращаются, и в конце концов добивался своего.

Однажды в числе ссыльных, готовых к отправке, он увидел двух молодых девушек; одна из них опиралась на плечо другой и была так слаба, что едва держалась на ногах. Гааз сразу заметил истощенную, полуживую девушку и заявил полковнику, что ее нельзя отправлять в дорогу в таком состоянии. Полковник ответил, что арестантка сама не хочет остаться. Тогда Федор Петрович подошел к девушкам и стал их расспрашивать.

Оказалось, что это были сестры. Младшая совсем расхворалась и должна была остаться в Москве. Девушки просили, чтобы оставили их обеих, но полковник не соглашался. Больная ни за что не хотела расстаться с сестрой и решила лучше идти и умереть в дороге.

Узнав все это, Гааз снова подошел к полковнику и стал настаивать на том, чтобы оставили обеих девушек. Рассерженный полковники грубо оборвал его, сказав, что он этого не разрешает. Но от Федора Петровича не так легко было отделаться. Он то просил, то укорял полковника, то грозил ему Божиим судом и не оставил его в покое до тех пор, пока он не согласился оставить обеих сестер.

Потеряв свою прежнюю власть, Гааз упорно продолжал ездить в пересыльную тюрьму и всегда был на своем посту.

Много оскорблений он пережил за это время. Тюремные чиновники, которые раньше исполняли его приказания, теперь осыпали насмешками его старую голову. Его не слушали, над ним издевались, но он мужественно выносил все это; он не мог, ради своего покоя, оставить без помощи «своих детей», он думал только о них и не хотел помнить о себе.

Неизвестно точно, до какого времени находился в опале старый доктор, но в 1842 году его уже видели снова распоряжающимся на Воробьевых горах. Должно быть, избавиться от него не было никакой возможности, и комитет снова подарил ему отнятую у него власть.

VI.

Арестанты боготворили Гааза. Идя в Москву, они уже знали, что их там ждет «святой доктор», как они его называли, и для Москвы они берегли все свои нужды и жадобы, все свои скромные требования. «Святой доктор» — это была единственная надежда колодников, единственный светлый луч в их тяжелой жизни; его имя было известно во всех уголках Сибири, о нем молились, за него теплили лампады, ему верили как Богу; они знали, что он всегда рад им помочь, и даже сложили про него поговорку: «У Гааза нет отказа».

Посещения своего доброго доктора арестанты ждали как светлого праздника, и он четыре раза навещал каждую партию ссыльных. Особенно радостны и торжественны были воскресные посещения накануне отправки колодников.

Каждое воскресенье утром Федор Петрович, одетый в свой неизменный черный фрак, появлялся в маленькой тюремной церкви, где в этот день читалась проповедь для ссыльных; там он долго и усердно молился, a после обедни начинал обходить камеры. И с какой любовью встречали своего заступника арестанты! Сколько просьб было приготовлено для пего. Всем непременно хотелось с ним поговорить; a те, у которых не было никакой просьбы, выдумывали себе разные предлоги, для того только, чтобы сказать несколько слов Федору Петровичу и услышать от него доброе слово. Завидев своего утешителя, они спешили ему навстречу и часто со слезами на глазах поверяли ему свои невзгоды.

И всех внимательно выслушивали Гааз, ни кого не пропускал он, и никогда не забывал ни одной просьбы. Но слишком тяжело жилось этим людям, слишком много было у них горя, чтобы можно было заставить забыть о нем лаской и участьем. Иногда между арестантами и Федором Петровичем происходили тяжелые сцены; некоторые из арестантов впадали в такое отчаяние, что не было сил их утешить.

Один раз, молодой каторжанин, увидя Гааза, бросился с рыданиями к его ногам и рассказал ему свое горе. Оказалось, что он уже второй раз идет в Сибирь. Осужденный за убийство, он был сослан на каторгу и разлучен с своей женой, которую он горячо любил. Жизнь в ссылке без нее была ему невыносима, он бежал из Сибири; но придя домой, он узнал, что жена уже забыла его и вышла замуж за другого.

Потом его поймали, жестоко наказали плетьми и теперь снова гнали на каторгу. Рассказывая об этом, бедняк так рыдал, так просил доброго доктора вернуть ему жену, что у Федора Петровича разрывалось сердце. Он утешал его, ласкал, целовал, как маленького ребенка, но его утешения не помогали: несчастный словно обезумел от горя и так и ушел, трясясь от рыданий.

В одна из таких дней захотел осмотреть тюрьму один очень важный сенатор. Он явился на Воробьевы горы с целой группой молодых людей, среди которых был блестящий чиновник, посланный московским губернатором, чтобы показать тюрьму приезжим гостям.

Переходя из камеры в камеру, он указал на одного арестанта, дело которого казалось ему любопытным, и чтобы позабавить важного посетителя, он заставил этого человека рассказать свою историю. История эта была очень тяжела. Арестанту было невыносимо раскрывать перед чужими людьми подробности своего преступления которое и так истерзало ему душу. Он побледнел, робко вышел из толпы и заплетающимся языком начал рассказывать.

Чиновники с любопытством слушали интересную историю и, казалось, были очень довольны таким развлечением.

Вдруг среди общей тишины раздался возмущенный старческий голос:

«Как вам не совестно мучить этого несчастного!»

Седой старик стоял перед сановником и глядел на него гневными смелыми глазами.

«И зачем этим господам знать о его семейной беде!» — сказал он, хмуря седые брови, потом обернулся к арестанту и заставил его замолчать.

Удивленный чиновник не знал, как отнестись к такой дерзкой выходке; он только пожал плечами и, насмешливо улыбаясь, пошел из камеры. По дороге он спросил у привратника, что это за старик, который с ним сейчас говорил.

«Это доктор Федор Петрович», — сказал тот спокойно, — «Федор Петрович Гааз, разве вы его не знаете?»

А в то время, когда важные гости, недовольные приемом, покидали тюрьму, старый доктор тихо беседовал в камере с арестантом, утешая и ободряя его и уговаривая забыть эту неприятную историю.

Каждый понедельник ссыльные отправлялись в путь. В воскресенье вечером они переходили на другой конец Москвы, к Рогожской заставе, где находился полуэтап, устроенный по настоянию Гааза, всегда заботящегося о своих колодниках. Там партия ночевала и по утру со свежими силами отправлялась на Владимирку.

К этому дню обыкновенно Федор Петрович скапливал все пожертвования и, нагрузив свою пролетку съестными припасами и книгами, он приезжал на этап, чтобы проводить «своих детей», посмотреть, все ли они здоровы и удобно ли закованы, проститься с каждым, сказать каждому в последний раз ласковое слово, запомнить последние просьбы, последние жалобы.

Федор Петрович особенно заботился о том, чтобы все ссыльные были снабжены книгами. Он верил, что придет такой момент., когда арестанту захочется почитать книгу, а хорошая книга всегда научит его, как лучше поступить, всегда придаст силы и бодрости, всегда утешит в трудную минуту.

Специально для них он написал небольшую книжку, которая называлась «Азбукой христианского благонравия». В ней Гааз написал свои советы арестантам, как жить; он просил их любить друг друга, никому не отказывать в помощи, жалеть тех, кто ослаб, и кому тяжело, не смеяться над несчастьем другого, не лгать и не злословить. Там были простые тексты из евангелия, простые молитвы. В конце книги была свободная страничка, на которой должен был подписаться каждый, кто обещался исполнять все написанные там правила, и эта подпись считалась как бы клятвой, которую грешно было нарушить. Чтобы книжка не потерялась, Гааз устроил для нее особые сумочки, которые вешались арестантам на грудь.

Перед самым, отходом начиналось прощанье. Ссыльные поодиночке подходили к любимому доктору, благословляли его, целовали ему руки и со слезами благодарили его за все, что он им сделал. Гааз прощался с каждым отдельно. Одних он ободрял и уговаривал, других ласкал и целовал, третьим давал наставление и совет.

Каждому он вешал на грудь маленькую сумочку, в которой находилась его книжка, и просил беречь ее и не снимать во все время пути.

Наступал час отъезда, поднималась по команде вся партия, взволнованная последними словами любви и ласки, и, звеня цепями, трогалась в путь.

Долго простаивал у этапа Федор Петрович, провожая глазами «ссыльных», отправившихся в пятимесячный убийственный путь, и тихо шепча им благословения и добрые пожелания. Но иногда он не выдерживал и шел с ними вместе много верст. Ему тяжело было оставлять «своих детей» на добычу Владимирке, с ее леденящим морозом и палящим солнцем, на добычу свирепым конвойным солдатам, на добычу отчаянью и мукам, болезни и смерти. Он провожал бы их до самой Сибири, если-бы в Москве не ждали его новые дети, такие же одинокие, такие же несчастные.

Расставшись с партией, он тихо брел назад по Владимирке, а беспокойные мысли его летели вперед., вместе с ушедшими каторжанами, ласково вились над их бритыми головами, заботились, не захворал бы кто-нибудь, не выбился бы из сил, ободряли и утешали.

И все ему казалось, что он мало помогает этим людям, и без устали работала его старая голова, придумывая, как бы еще помочь, как бы сделать так, чтобы эта помощь охватывала все их нужды. А этим нуждам, казалось, и конца не было.

VII.

Арестант, посаженный в тюрьму или сосланный на каторгу, был отрезан от мира. Люди забывали его с того момента, как он был осужден. И с тех пор всякая его мольба, всякий крик отчаяния и жалобы умирали в стенах темной тюрьмы. A ведь за этими стенами осталось все, чем он жил, что ему было дорого; там среди шумной толпы людей остались его родные, мать, жена, дети. И он никогда не получит от них весточки, никогда не узнает, живы ли они, или уже умерли с голоду. A ведь может случиться, что он и сам ни в чем не виноват, что люди плохо поняли его и осудили по ошибке; но об этом никто никогда не узнает, люди не услышат его оправдания, и он никогда не будет прощен.

Федор Петрович и тут сумел помочь арестантам.

Он вошел в комитет с просьбой назначить особых ходатаев по делам арестантов, которые собирали бы справки о их семьях, о их домашних делах, исполняли бы их поручения, пересылали бы им письма.

Комитет нашел предложение Гааза правильным, и скоро были назначены такие справщики.

Эти люди должны были еще следить за тем, чтобы не осуждали невинных, чтобы немедленно освобождали тех, кто отбыл свое наказание, и чтобы всякий арестант знал в чем он обвиняется.

Но добившись учреждения таких ходатаев по арестантским делам, Гааз не уменьшил себе работы. Люди, занявшие эти должности, оказались неспособными к такой трудной работе и скоро опустили руки.

Для того, чтобы успешно делать это дело, надо было быть Гаазом, и Федор Петрович решил взяться за него сам. Он наводил справки о делах осужденных, вел с ними переписку, вносил в комитет предложения о пересмотре арестантских дел и ездил изо дня в день к прокурору, хлопоча о проверке обвинения разных заключенных.

Скоро комитету надоела такая горячка, и он снова вынес осуждение Гаазу.

Однажды председатель комитета, гордый и неприступный Филарет, которому никто не смел противоречить, рассердился на беспокойного доктора, завалившего комитет просьбами о пересмотре арестантских дел.

«Вы все говорите, Федор Петрович, о невинно-осужденных», — сказал он: — «Таких нет. Если человек подвергнут каре, значить есть за ним вина».

Гааз вскочил со стула. — «Да вы о Христе забыли, Владыко!» — вскрикнул он.

Филарет смутился, вспомнив о Христе, который был невинно осужден. Он печально опустил голову и тихо проговорил:

«Нет, Федор Петрович, когда я произнес мои последние слова, не я о Христе позабыл, а Христос меня позабыл».

Гааз не обращал внимания на неудачи: если из тысячи дел ему удавалось спасти одно, он и тому был несказанно рад.

Он как-то пришел в полицейское управление навести справки об одном арестанте. В это время там дежурил молодой чиновник. Раздосадованный тем, что старик помешал ему своим визитом, он встретил его очень неприветливо и, придравшись к тому, что заявление о справке было сделано не по форме, он отказался исполнить его просьбу.

Федор Петрович поклонился и вышел, не сказав ни слова. Через пять минут после его ухода разразилася страшная гроза с дождем, который залил все улицы Москвы, а два часа спустя Гааз снова явился в управление промокший до костей. Не побоявшись ливня, он съездил на другой конец города и привез все бумаги, которые касались дела.

Чиновник покраснел от стыда, увидев вымокшего старика, и, не смея взглянуть ему в глаза, поспешил исполнить его просьбу.

Хлопоча о делах ссыльных, добрый доктор болел душой по их семьям, которые оставались на родине часто без куска хлеба. Он разузнавал, в каком положении они находились, пристраивал сирот, отправлял на свой счет в Сибирь жен и детей, которым не на что было поехать, посылал деньги ссыльным, уже отбывшим наказание и потерявшим надежду вернуться домой.

На все это нужны были средства, а достать их было нелегко. Пожертвований, которые усердно собирал Гааз, не хватало, a бедняки все не убывали, и голодные малютки каторжан не могли ждать. Но Федор Петрович не давал им погибать, он не жалел для них своих денег. Мало-по-малу все богатство его исчезло, и он остался жить на те гроши, которые он получал за заведывание больницами. Но он не жалел ни о чем, он давно забыл прежний покой и удобства. Все его мысли были около несчастных и бедняков. Он был всегда с ними и весь для них.

Но погруженный в заботы о ссыльных, Гааз не забыл и городской тюрьмы, в которой тоже было не мало дела.

Описав комитету весь ужас тюремной жизни, всю горечь и все неудобство тюремных помещений, он добился позволения переделать для пробы один из коридоров тюрьмы, «Северный».

Получив согласие от комитета, он деятельно принялся за работу, переделал камеры, завел всякие приспособления для удобства арестантов, вырыл на дворе колодезь, уничтожил темные подвалы и карцеры, устроил мастерские для заключенных и школу для их детей.

Гааз увлекался, торопил рабочих, платил им своими деньгами за праздничные работы, и северный коридор, представлявший из себя прежде грязную яму, в короткое время принял образцовый вид.

Но Федору Петровичу не даром досталось это удовольствие. Увлекшись работами в тюрьме и не спросив разрешения строительной комиссии, он сделал там какую-то необходимую по его мнению перестройку. Кроме того, он истратил лишних 40 рублей против отпущенной ему суммы денег. Все это навлекло на него гнев комитета.

Комитет, утомленный хлопотами и беспокойством, которые постоянно доставлял ему Гааз, относился к нему подозрительно. То, что охотно бы простили каждому из членов, не прощали Гаазу, каждое небольшое нарушение им правил комитета считалось за преступление.

Явившись на заседание, чтобы отдать отчет по перестройке северного коридора, Гааз сразу понял, что весь комитет настроен против него враждебно. Даже князь Голицын, к которому он всегда обращался за помощью, встретил его сухо и официально.

Ему было предъявлено обвинение, на которое он отвечал горячей страстной речью, стараясь доказать, что все, что он ни делал, он делал только для блага заключенных.

Выслушав равнодушно это горячее, идущее от самого сердца оправдание, комитет прочел своему старому, поседевшему в трудах и борьбе, товарищу строгий выговор. Голицын, первый друг Гааза, первый его защитник и покровитель, сам принял участие в этом выговоре. Ему далее не простили ничтожной растраты и обязали его уплатить эти сорок рублей из его скудных средств.

Весь сгорбившись и едва передвигая ноги, брел Федор Петрович по темным улицам Москвы в свою убогую одинокую квартиру. Его оскорбили, над ним насмеялись за то, что он исполнил такую громадную работу, за то, что он сделал так много для несчастных заключенных!

Придя домой, он не мог уснуть всю ночь, а на другой день захворал и лег в постель. На следующем заседании, в первый раз после учреждения комитета, место Федора Петровича было пусто. Никто не знал о болезни доктора, никто не видел его горя, его слез; он был один.

Но чудак доктор не умел долго заниматься самими собой. Там, за стенами его квартиры, его ждали город со своей нуждой, со страданиями и болезнями, и этот город звал его к себе. Пролежав несколько дней в своей одинокой комнате, пережив один тяжелое оскорбление, которое свалилось на его седую голову, он снова поехал к своими несчастным и снова погрузился весь в свои любимые дела.

VIII.

Заведуя тремя тюремными больницами и постоянно разъезжая по Москве, Федор Петровичи то и дело натыкался на больных, валяющихся на улице, ушибленных, задавленных, не нашедших себе помощи. Он забирал их в свою пролетку и увозил в маленькую больницу, которая была временно устроена для арестантов в Малом Казенном переулке.

Когда арестанты были переведены в специальную пристройку при тюрьме, то в лечебнице остались одни бесприютные. Гааз стал хлопотать, чтобы ее не уничтожали, a тем временем он тратил на нее свои последние деньги.

После долгих хлопот, он добился наконец того, что ее признали больницей для бесприютных и стали давать средства на ее содержание. Тут же в двух маленьких комнатах поселился и сам Гааз.

Новая больница вскоре так переполнилась, что на нее не стало хватать денег. Снова начались жалобы комитета, и Гааз был потребован к начальнику Москвы, Щербатову.

Выведенный из себя жалобами на доктора, Щербатов приказали ему сократить число больных и не принимать никогда больше 150 человек. Старик несколько секунд молча глядел на начальника, потом опустился перед ними на колени и горько заплакал. Отказать бедняку — больному он не мог. Это было свыше его сил.

Растроганный Щербатов понял, что он требует от старика невозможного. Он поднял его и обещал вперед не стеснять ни в чем.

С тех пор Гаазовская больница всегда была полна. В ней всем хватало места. Все увечные и калеки Москвы находили там приют и уход.

Во всех больницах, которыми заведывал Федор Петровичи, были заведены своеобразные порядки. Относясь с любовью и лаской к больными и подчиненными, он требовали одного, чтобы все добросовестно исполняли свои обязанности, не пьянствовали и главными образом не лгали. Для того, чтобы искоренять ложь, Федор Петрович завели у себя в больницах такое правило: каждый, кто был замечен во лжи, должен был класть в кружку для бедных штраф в размере своего дневного жалованья. Если случалась в больнице кража, или какое-нибудь злоупотребление, Гааз собирал всех докторов и прислугу и производил суд. В таких случаях он прежде всего штрафовал себя за то, что не сумел уследить и допустили непорядок; потом допрашивал всех свидетелей, брал с них штрафы, если замечал, что они говорили неправду, и вместе со всеми решал, прав или неправ провинившийся.

Деньги, которые скоплялись в штрафной кружке, высыпались раз в месяц и в присутствии всех служащих делились между бедными больными.

Больные горячо любили своего доктора. Идя в больницу, они знали, что там их не только вылечат, но и выслушают все их нужды, все их просьбы и хоть чем-нибудь да помогут.

И действительно, Федор. Петрович., как отец за детьми, ухаживал за своими больными. Если не хватало места в больнице, он клал их в своей квартире; он расспрашивал их о домашнем житье-бытье, ему не скучно было выслушивать от каждого историю его бедности и всяких неудач.. Он ласкал и целовал всех, кто был сильно болен или сильно огорчен; одним он клал тихонько под подушку деньги, перед тем как их выписать из больницы; других снабжал одеждой, стариков устраивал в богадельни, детей-сирот в воспитательные дома. Бывая у своих друзей, он брал в карман фрукты и лакомства, которыми его угощали, и уносил в больницу. В свои имянины он обыкновенно получал в подарок от знакомых много сладких пирогов. Он с особенным удовольствием резал эти пироги на равные кусочки и веселый и радостный раздавал их больным.

Не было ничего, что бы могло помешать Федору Петровичу заботиться о своих, больных. Он забывал всякую опасность, когда видел, что нужна его помощь. Он, напр., совершенно не признавал заразы; ему казалось, что грешно думать о себе в то время, когда человек погибает. И он еще нежнее, еще ласковее относился к тяжелым заразным больным, которые всем внушали страх.

Однажды он заехал. в Екатерининскую больницу по какому-то делу. Там в это время находилась девочка, больная страшной болезнью. Одна половина ее лица представляла из себя сплошную гниющую рану, нос и один глаз были совершенно разрушены. От нее пахло, как от гниющего трупа, и запах был так ужасен, что не одна сиделка не хотела за ней ухаживать; даже мать не могла оставаться в ее комнате, и девочка уже несколько дней лежала одна, крича от нестерпимой боли.

Федору Петровичу предложили посмотреть эту больную. Он подошел к девочке, сел на ее постель и начал ее утешать. Он целовал ее лицо, обезображенное страшной раной, обнимал маленькое, дрожащее от боли тельце, ласкал, благословлял, уговаривал, и провел так с ней целых три часа, совсем забыв о себе и не замечая ужасного воздуха, в котором другие не могли пробыть и десяти минут.

Во время холеры, которая свирепствовала в Москве в 1848 году, когда все так боялись заразы, и когда даже доктора со страхом притрагивались к больному, Федор Петрович старался всех успокоить. Он уверял, что холера не заразна, и чтоб доказать это, не раз целовал холерных больных, и даже однажды сам сел в ванну, из которой только что вынули холерного. Ездя по Москве в это тяжелое время, он часто останавливал своих лошадей, вставал в пролетке и успокаивал встревоженный холерой народ, который собирался на улицах целыми толпами.

И так проводил Федор Петрович целые дни, разъезжая из больницы в больницу, из тюрьмы в тюрьму, делая визиты к высокопоставленным людям, чтоб вы-хлопотать какое-нибудь облегчение арестанту, или какое-нибудь пособие бедняку—больному.

До самой смерти Гааз заботился о своих бедняках; до самого последнего дня он ездил на Воробьевы горы, провожал. ссыльных и собирал больных по улицам Москвы.

Леча больного, он заботился о его будущем; отпуская его из больницы, он болел за него душой. Провожая арестанта в Сибирь, он своей мыслью летел вместе с ним, тревожился, волновался. Имея перед глазами сотни несчастных, он сердцем своим заботился о целых тысячах. Видя нужду кругом себя, он видел ее и вдали, видел там, где ее не замечали.

Однажды, узнав о том, что в Москве находится один молодой чиновник, Арцымович, ездивший в Сибирь осматривать тюрьмы, Федор Петрович решил во что бы то ни стало увидеться с ним.

Целый день он разыскивал его по Москве, был несколько раз у него на квартире, но не мог застать дома. Наконец, он позвонил к нему поздно ночью, в то время когда Арцымович был уже в постели.

Не успел слуга доложить хозяину о приходе гостя, как Гааз вбежал в комнату. Быстро пробормотав несколько извинений за поздний визит, он сел на край постели, взял ласково за руку Арцымовнча и начал торопливо говорить:

«Вы ведь видели их в разных местах? Ну, как им там? Не очень ли им там тяжело? Что им там особенно нужно? Извините меня, но мне их так жаль!»

Удивленный сначала хозяин до слез растрогался искренними наивными расспросами старика. Он принялся ему рассказывать все, что он видел в Сибири, как живут ссыльные и в чем нуждаются. И только под утро странный гость покинул квартиру чиновника.

Когда-то Федор Петрович был молод и силен, знатен и богат. Он красиво одевался, ездил на быстрых белых лошадях, все его знали и уважали, ему были открыты все двери. Теперь он стал стар, беден, ничтожен. Он отдал бедным и несчастным людям все: молодость, богатство, силу и здоровье, и на старости лет жил в двух убогих комнатах при больнице.

Несколько стульев, стол, кровать, куча книг, да кое-какие астрономические инструменты составляли всю обстановку его квартиры. Вместо чая он пил настой смородинного листа, так как чай казался ему слишком роскошным напитком; черный фрак его весь износился и вытерся, а чулки пестрели мелкими дырочками.

Великолепных белых лошадей заменили две старые хромые клячи, а карету — облезлые дребезжащие дрожки, которые были готовы развалиться каждую минуту.

Московское общество, так уважавшее молодого Гааза, не стеснялось оскорбить старого чудака. Все, что было за него в молодости, вооружилось теперь против него, и он, не знавший никогда ни любви, ни ласки, ни семейного очага, теперь под старость получал одни насмешки.

Всю жизнь он только отдавал, и ничего не получал для себя, да и не хотел этого старый доктор.

Когда немногие друзья его заботились о нем и дарили что-нибудь, то он, не задумываясь, отдавал это своим арестантам и больным. Белье, одежда, обувь, фрукты, пироги, — все это шло на Воробьевы горы и в больницы.

Однажды друзья, потихоньку от Гааза, увели его убогих лошадей и на место их поставили пару молодых быстрых коней, запряженных в карету.

Заметив проделку, Федор Петрович улыбнулся своей доброй улыбкой и тотчас же отправил подарок к известному каретнику, прося купить весь экипаж и оценить по совести.

Получив деньги, он пошел на конную площадь, купил за бесценок две дряхлые, продающиеся на убой клячи и скрипучую пролетку, посадил на козлы неизменного кучера Егора, который прожил у него двадцать лет, и повез беднякам оставшиеся деньги.

Он никогда не отказывался от пожертвований и от подарков, но никогда ничего не брал себе.

Где-бы он ни был, что бы он ни делал, он думал только о «них», о тех, что ждут его, о тех, что беспомощны и страдают.

Так прожил Федор Петрович всю свою трудную жизнь и дожил до глубокой старости, не жалуясь, не упрекая, не ропща на свою судьбу.

Но пришел конец и его силам.

В 1853 году Федор Петрович заболел и слег в постель. У него сделался громадный карбункул, и он сам понимал, что надежды на излечение уж нет.

Весть о близкой кончине Гааза быстро облетела всю Москву, и народ целыми толпами повалил к квартире своего доктора.

Проникла эта весть и в тюрьму и на Воробьевы горы и, как громом, поразила несчастных обитателей этих мест. Зная, что их святой доктор доживает последние минуты, арестанты даже не могли проститься с ним, не могли пойти в последний раз взглянуть на дорогого им человека, выслушать его последнее слово любви и ласки. Они рыдали за железными решетками, по своим темным углам, они были заперты и забыты всеми. Единственный заступник их уходил от них навсегда.

Почувствовав приближение смерти, Федор Петрович попросил вывести его в большую комнату, отворить двери и впустить в нее всех, кто хотел бы его увидеть.

До самой кончины «святой доктор» не расставался с бедняками, которые стекались к нему со всех сторон, и умер тихо и спокойно со словами любви и ласки на устах.

Двадцатитысячная толпа народа двигалась 19 августа 1853 г. по улицам Москвы по направлению к Введенскому кладбищу, и вся эта громадная толпа плакала навзрыд, расставаясь со своим заступником, со своим святым человеком. Хоронили Гааза на казенный счет, так как от его когда-то громадного состояния ничего не осталось.

В куче старых книг нашли толстую, исписанную рукой Гааза тетрадку, рукопись его сочинения на французском языке, которое называлось: «Призыв к женщинам.»

«Торопитесь делать добро» — кричит Федор Петрович в этом сочинении русским женщинам. Горячо и искренно призывает он их к любви и справедливости, дает им советы, учит как надо жить, чтобы облегчать страдания другим.

Эта книга является как бы духовным завещанием Гааза; в ней отразилась вся душа его, глубокая и светлая, в ней он сказал людям свое последнее слово правды и любви и заключил этим словом свою прекрасную чистую жизнь.

57 лет прошло с тех пор, как умер Федор Петрович Гааз. Много поколений переменилось после него; многие прочли его посмертную книгу, которая учит, как жить, чтобы на свете было меньше несчастных; прошло столько времени, что даже светлая память о святом докторе почти уже исчезла в московском обществе, — а жизнь все не изменилась, и несчастные не сделались счастливыми. Все также много бедняков и голодных, больных и калек на улицах городов, все также звенят цепи по Сибирскому тракту, все также томятся люди в душных тюрьмах за железными решетками.

Разница только в том, что теперь нет «святого доктора», который бы заботился обо всех несчастных и отверженных. От него осталась только память, святая чистая память, которую каторжные хранят, как самое дорогое сокровище.

 Ссыльные самых отдаленных углов Сибири до сих пор помнят «Божьего человека». Они собирают свои последние скудные гроши и теплят в честь него неугасимые лампады, думая хоть этим выразить благодарность своему дорогому заступнику.

В тексте 1 Очерк составлен по известной книге Кони и был первоначально напечатан в журнале «Семья и Школа».
В тексте 2 Колтун — болезнь головы, когда отделяется гноевидная жидкость, от которой волосы склеиваются в плотную массу. Эта болезнь особенно распространена в Белоруссии, вследствие нечистоплотности.

Святой доктор. Жизнь и деятельность Ф. П. Гааза. Очерк М. Клоковой. С рисунками и портретом Ф. П. Гааза. М.: Школьная библиотека, 1910

Добавлено: 13-04-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*