Трус без страха

I.

В пансионе нас было человек двадцать. Жили мы дружно; мальчики все были бойкие, веселые, шалуны на славу, каждый за себя постоит. Вообще, герои были, так петухами и похаживали: руки в карманы, фуражки на затылок, ну-ка тронь попробуй!.. Только один мальчик был не в нас, и мы его за то не любили и презирали. Худенький, голубоглазый, белокурый, нежный такой, болезненный и трус невообразимый. Сначала мы его «Девчонкой» звали, а потом стали кликать «Белоглазая зайча». Уж очень он труслив был, — настоящий заяц, — и к тому же еще заика.

Господи!.. как мы его дразнили!.. Подкрадемся, бывало, сзади, да и ухнем! — «Ух!» Он весь вздрогнет, — стоит ни жив, ни мертв.

Сделаем, бывало, из войлока шишку, вроде мышонка привяжем его на веревочку.

— Зайча, — кричим, — мышь, мышь!..

Задрожит мальчик, на глазах у него слезы, и бросится бежать. А мы за ним вдогонку, кричим — «Мышь тебе нос откусит, Зайча!» — бросаем в него войлоком, а мальчик бежит, задыхается и плачет… Теперь и то жалко до слез его вспомнить.

Раз кто-то принес набитую чучелу лисицы, подкрался сзади к Зайче да прямо и поднес оскаленную морду к самому его носу.

Побледнел мальчик, задрожал всем телом, лица на нем нет: мы уж и то перепугались за него, стали его успокаивать всячески…

— Какой ты глупый, Зайча, — надоедали мы. — А ты всего боишься?

— Всего боюсь! — откровенно сознавался он.

— Ну как его было убедить? Мы махнули на него рукой и только и делали, что дразнили его и мучили постоянно.

Звали его Борей Бархаткиным. Ходил он медленно, как старик, все опирался на маленькую клюшку, которую сам себе вырезал в саду.

Как-то раз зимой играли мы в снежки; Боря тоже затесался в игру. Мы, конечно, всей гурьбой бросились на него, закидали снежками, повалили на снег и в пылу игры не слыхали его просьб и жалоб.

А когда он поднялся и, заикаясь, сквозь слезы сказал только: — «За что вы меня мучаете?» — мы хором бессердечно пропели: — «За трусость, за трусость, заячья твоя душа!..»

Честное слово, до сих пор слезы выступают у меня на глазах, когда я только вспоминаю этого бедного Борю, его робкий голос, эти его слова, полные упрека: — «Зачем вы меня мучаете?..»

 

II.

Боря вообще мало играл с нами; все больше сидит в стороне и читает что-нибудь. Это нас еще больше раздражало, — тут-то мы его и начинали особенно дразнить.

— Боря, а ты темной комнаты боишься? — надоедали мы.

— Ну, конечно, боюсь!.. — откликался он.

— А из окошка ты бросишься?

— Ни за что на свете!..

А мы тем же вечером нарочно вталкивали его одного в темную комнату или подтаскивали к открытому окну и делали вид, что хотим его выбросить на улицу.

Мальчик плакал, отбивался, а нам это было весело и забавно.

Но больше всего он боялся воды. Издали реку увидит и весь содрогнется.

— Я видел раз, — рассказывал он, — как лошадь в реке тонула. С той поры я и боюсь.

— Ха-ха-ха!.. — заливались мы хохотом. — То лошадь, а то ты, Зайча белоглазая!..

Вот раз наш коновод, Володя Смирнов, здоровый, краснощекий мальчик, задумал отучить Борю от трусости.

Было зимнее морозное утро. Зима только-только стала. Между уроками нас отпустили в сад, где был большой пруд.

— Кататься! — крикнули Володя. — Давайте кататься по льду без коньков.

— Ура!.. — откликнулись мы в голос.

— И давайте учить уму-разуму Зайчу! — добавил Володя.

— Дело, дело! — завопили мы и бросились к Зайче.

А бедный Боря сидел у забора, весь съежившись комочком и прижавшись к березе, опираясь на свою клюшку.

— Зайча, ты — трус! — заявил ему, подбежав, Володя.

— Да! — прошептал испуганный мальчики.

— Трус, трус, трус! — запели мы хором.

— Это позор, — продолжал Володя, — и мы хотим тебя отучить от этого. Мы тебя потащим на реку!..

— Оставьте меня! — пробормотал мальчуган и еще плотнее прижался к березе.

Но мы с хохотом, с криками схватили его кто за руку, кто за плечи и потащили на лед…

Боря отбивался от нас, упирался ногами, но с нами совладать было невозможно.

— Тащи его на самую средину, там прорубь. Пускай приучается к храбрости! — командовал Володя. — Что за телячьи нежности!

Он бежал впереди, скользя по льду, и все кричал.

— А я ничего не боюсь… и-ах… и-ах!.. Не боюсь, Зайча! На, вот, гляди-и!.. Тащи его сюда, к самой проруби!.. Ближе, ближе!..

Он бежал задом, махая отчаянно руками, не оглядываясь назад, а мы, увлеченные суматохой, скользили по льду за ними, и вдруг…

…Господи! Я как сейчас слышу этот трески льда, этот отчаянный голос Володи: — «А-ах!.. По-мо-ги-те!..»

В ужасе мы вое забыли, бросили Зайчу и врассыпную бросились дальше к берегу, не оглядываясь на страшную прорубь, где барахтался Володя и кричал нам, и звал нас на помощь…

 

III.

А Зайча и совсем одурел, и плакать и кричать даже забыл. Выпуча глаза, с минуту смотрел он на черную курчавую голову Володи, а потом стал на колени, лег на живот и пополз к нему, к краю проруби…

— Зайча, Зайча, Борька!.. — завопили мы издали. — Ты-то хоть убирайся, дура!..

А они полз и полз по льду, протягивая вперед свой посошок… Лед гнулся под ними, предательски трещал и лопался, так что трещина убегала в край пруда… Володя охрип и выбивался из сил, цепляясь руками за скользкие края проруби…

Все это было делом двух-трех минут, но нам казалось, что мы переживаем целые годы… Издали к пруду бежали двое наших воспитателей вне себя и что-то бестолково кричали нам, но мы их не слушали, мы так и впились глазами в Володю и в этого маленького, худенького мальчика, который весь распластался на льду и протянул палку Володе. Палка легла с края проруби на край. Володя поднялся на ней, оперся… Подбежал наш воспитатель, Семен Иванович, тоже лежа подобрался к проруби и вытащил Володю.

— Слава Богу!.. — крикнул Боря совершенно чисто, не заикаясь, и упал без чувств…

 

IV.

Володя лежал в горячке… Нас не пускали к нему; нам наговорили, что эта болезнь прилипчивая, как, мол, войдем к нему, сами так же захвораем. Мы и сами боялись этого, и не шли к Володе.

…В пансионе в лазарете как-то ночью сидилка-няня дремала у Володиной кровати… Лампочка слегка освещала комнату; было тихо-тихо, как в церкви… И вдруг няня услышала легкие шорохи. Она вскинула глаза. Около самой постели стояла серая, маленькая, худенькая фигура в туфлях и ночном халатике. Дрожащими руками, запахивая полы халата, Боря во все глаза смотрел на больного, и глаза его так и блестели от слез.

Няня хотела встать и пригрозить ему, но он заговорил, и как заговорил, — нежно, с такой любовью, что в душу проникало каждое его слово:

— Няня, нянечка… не гони ты меня!.. Мне хорошо… я не боюсь ничего… здесь… я боюсь только реки… я всегда боялся ее… а она меня вылечила… няня милая… я уже не заикаюсь… я ровно говорю, как и ты, как и все… Если бы мама и папа были живы, как бы они порадовались на меня!.. А Володя жив, Володя скоро встанет… только я ему не скажу, что я воды боюсь… а то он опять натворит беды… А я здоров тоже, няня милая, — почему только не с кем мне поделиться радостью… ни мама, ни папа не знают о том… те, кто любили-то меня так!..

И прижала старушка ребенка к себе.

— Милый ты мой, — заговорила она, — да кто-ж не любить тебя может?.. У своих ты теперь здесь, у родных… потому, нет другому ближе души, как та, которой он милость оказал…

Она гладила его по голове, прижимала к себе и любовно слушала, как он, засыпая у нее на руках, все шептал:

— А все-таки я боюсь воды, боюсь и боюсь… Не будь ее, — мы были бы теперь здоровы и Володя не звал бы меня трусом.

Что сердце говорит. Рассказы и сказки для младшего возраста А. А. Федорова-Давыдова. Рисунки Р. Шнейдера и В. Спасского. Третье издание. М.: Издание А. Д. Ступина. Типо-Литография «Печатник», 1912

Добавлено: 26-02-2019

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*