Цветы зла (Рассказ)

На политой кровью земле часто
растут благоуханные цветы…
Но ночью от их аромата снится
зловещее, кровавое, страшное.

I.

Народ загнал наполеоновских солдат под своды старого собора. Только что успели запереть громадные бронзовые двери в сплошной броне священных барельефов, завалить их изнутри чем попало — на диво изваянными кипарисовыми седалищами каноников, скамьями, статуями мучеников, расписанными яркими красками. Каррарский мрамор братался тут с потемневшим деревом Берругета, и пышно одетая в шелк и бархат Мадонна с язвами обожженного св. Лаврентия. Из раззолоченных приделов сняли драгоценные кресты, стоявшие над алтарями, и бросили их туда же. Ветераны бесчисленных сражений готовились дорого продать жизнь. Они хорошо знали Сарагоссу. Тут никому не будет пощады. В древней столице Арагона даже женщины не умели улыбаться. Из-под черных ресниц они метали такие молнии, что, казалось, в их сердцах горит адское пламя. Пока судьба дала побежденным несколько минуть отдыха, но и в тишину царственной базилики, сквозь ее толстые стены и разрисованные на высоте окна, доносились с улицы: треск ружейных выстрелов, неистовые крики, пронзительные звуки рожков, тревожная дробь барабанов, обрывки вдохновенной песни, реявшей, как знамена, над победоносными дружинами восставшего народа… Но и эти отголоски боя гасли мало-помалу… Загнанные в собор бойцы понимали: ихних становилось все меньше и меньше… А когда замолкли рожки и замерла дробь барабанов, один из солдат крикнул в торжественном молчании храма:

— Товарищи, теперь наша очередь!

Раненые заняли ступени лестницы, здоровые подошли к дверям. Все последний раз осмотрели ружья, расстрелянные заряды сменили новыми. У умирающих взяли ненужные тем штыки, вместо своих, покривившихся, иззубренных. Сняли с мертвых сумки с патронами. Тут ведь каждая пуля была на счету… Верующие молились, зная, что смерть уже раскинула над ними черные крылья. Молились тем самым изображениям, перед которыми еще утром склонялись испанцы, прося послать гибель на головы вражьих бойцов… Потемневшие в нишах святые и раззолоченные «мадонны» одинаково равнодушно слушали как этих, так и тех, чужестранцев и мстителей, палачей и их жертвы… А вверху, сквозь расписные стекла, живое золото заката струилось в полумрак собора таинственными лучами иного мира, уже приподымавшего завесу обреченным. Лучи встречались, скрещивались, сливались радужными сочетаниями. Выраставшие из темноты колонны окрашивались в желтое и розовое и опять тонули в непроглядном и безвестном, разветвляясь в арки сводов и точно громадными каменными руками подпирая тяжелое нёбо потолков… Кое-где вечернею звездой горела попавшая под лучи позолота, алым мерцанием выдвигалась стена, и из мрака вдруг выступал закованный в железо рыцарь, похороненный несколько веков назад, высоко в каменном своде… Он точно звал тех, что ждали внизу, в свое загадочное и неизбежное царство…

 

II.

Гасли лучи, меркли звезды позолоты, стиралось мерцание стен, бледнели розово-желтые колонны, и только железный рыцарь еще мерещился в высоте, простирая над мраком собора казавшийся огненным меч. Подымая глаза к окнам, французы соображали, что за  Сиерой де-Монкайо солнце уже садилось, и ее иззубренные края, черные на золоте заката, зловещей каймой стоят над тихими водами Эбро и Халона… Теперь уже скоро… А может быть, утомленный народ даст им передышку до утра?!. Удастся выспаться на каменных плитах с изваянными на них щитами и гербами, на ступенях лестниц, на коврах у алтарей? И, — почем знать, случается, — спасение приходит, откуда его не ждут! Что, если помощь близка, и старая гвардия подходить уже к восставшему городу?.. Прислонясь головою к бронзовым перилам и зажав коленями ружье, солдат уже мечтал, что ему скоро удастся увидеть вновь зеленые берега Луары и Роны, родные сады, из-под тени которых давно уже вырвал его и бросил на тысячи страданий честолюбивый император… Над тополями расстилается вечерний дымок из труб, спрятавшихся за ними. Тянет запахом цветов, свежим и сырым дыханием матери-земли, вскрытой беспощадным железом плуга. Знакомая песня вьется у самого уха, точно ласточка у отцовской кровли. И вдруг…

Что это?

Глухой, сплошной, ни на мгновение не прерывающийся гул. Волны далекого моря по узким улицам, неудержимый в бешеных порывах урагана, несутся к стенам собора, заливают его площадь, кидаются на вековые твердыни, удар за ударом, и, на минуту обессиленные, уходят назад. А гул все растет и растет…

— Теперь пора! — говорить кто-то.

Надежда на отдых до утра, мечта о случайной помощи гаснут, как погасли звезды вверху, на сводах… Воспоминание о зеленых берегах Лауры меркнет, как отсвет на колоннах.

— Французы!..

Кто-то крикнул властно, громко, бодро… Эхо отозвалось между колоннами собора и умолкло под сводами.

— Смерть неизбежна. Мы не можем победить, — умрем с честью!

Свет еще чуть-чуть мерцает на протянутом в высоте мече железного рыцаря.

 

III.

Гул на площади растет и растет… в сплошную бурю! В нем уже слышатся громовые раскаты… Что-то ударилось с силою в бронзовые врата… Точно чудовищная медная глотка гаркнула в тишину старого собора. Еще и еще… Бронза грохочет теперь не переставая, и тысячи металлических языков отзываются ей со сводов, из углов, из ниш далеких приделов и капелл, из-за двойных рядов колонн… Гудят каменные плиты со щитами и гербами забытых могил, стонет кто-то в мраморных саркофагах у стен, шуршат и с шумом сдвигаются наваленные у входа мраморные и деревянный статуи, скамьи и седалища… Но крикливые бронзовые врата стоять незыблемо. Негодуя, гремят на оскорбительные удары кипящей справедливым гневом толпы, но не уступают ей, не сдвигаются с места… До сих пор сюда входили только молитвенно склонявшиеся люди, отсюда на залитые солнцем площадь и улицы выступали пышные процессии под колыхающимся пурпуром и золотом хоругвей… Только им широко раскрывался портал древнего храма…

— Отошли! — проговорил кто-то.

И, действительно, бронза замолкла. Святотатственные удары прекратились. Только гул еще стихийнее, сплошнее вокруг собора.

— Не надолго!

Не прошло и получаса, как за стенами что-то грохнуло и со страшным треском ударилось в металлические двери… Простонала базилика в ответ… Еще и еще…

— Пушки?..

— Откуда они их взяли?

— Это наши…

Стены вздрагивают… Ядра с оглушительным грохотом впиваются в бронзу монументального портала. Трещат под ними старые врата. Сверху сыплется что-то…

Рыцарь с высоты поколебался и рухнул, дробясь о каменные плиты.

— Не жалеют святынь!

— Мстящий народ не знает таких.

Еще несколько ударов, и во тьму собора прорезалась багровая полоса. Залитая огнем факелов и багровым отблеском пожара, площадь взглянула сюда сквозь трещину дверей. Отдельные крики, рев почуявшей свою по беду толпы, торжественный гимн монахов, восклицания разъяренных женщин ворвались в тишину и наполнили ее под самые своды.

Багровая полоса все шире.

Там уже видны огни отдельных факелов и колеблющиеся красные языки пожара…

— К дверям!

Все здоровые кинулись сюда.

Широко раскинулись бронзовые врата. Казалось, вся площадь ворвалась в сумрак и неподвижность. В четырехугольнике дверей бушует пламя, колеблются факелы. Отсюда туда и оттуда сюда — тысячи выстрелов. Ядро разбросало поваленные у дверей статуи и скамьи, с грозным гулом покатилось по мраморным плитам и, точно подскочив, ударилось в алтарь, загоревшийся в ответ отраженным светом…

 

IV.

Народ ворвался.

Первых показавшихся на пороге, встретили меткие выстрелы наполеоновских солдат. В темноте вспыхивали сотни огоньков, с мраморных плит, с каменных ступеней, с прикрытых парчой алтарей. Пули с пронзительным свистом и визгом низали воздух и впивались в храбрых, покупавших право мести ценой жизни. Падали одни, на порог рвались другие; за ними стеною шли третьи, и когда от портала чужеземцы были отброшены в глубину базилики и проход сюда очистился, десятки факелов сверкнули в нем, и в их багровом свете показалась высокая, статная арагонка со знаменем в руках. Довольно было взглянуть в ее мрачное лицо, чтобы понять: пощады не будет, и все живое должно умереть под молниями мстительных, зловещих глаз… Медленно, озаренная адскими огнями, вступила она в нерушимое еще вчера царство народной святыни и холодно и спокойно смотрела, как под ударами ножей падали кругом ненавистные мучители и тираны…

Французы отходили к алтарям и лестницам. Теперь выстрелы уже сверкали сверху, с тех ступеней, куда подымались защищавшиеся и дорого продававшие жизнь. Багровые полосы ходили по величавому храму. Пропадавшие во тьме тяжелых сводов, колонны внизу точно обливались кровью. Звенели железные щиты могил под ударами прикладов, и гулко отзывался мрамор, на который падали убитые. Черные лужи от них расползались во все стороны и под светом факелов тускло сверкали…

— Мария! За твоего новио!

Женщина со знаменем вздрогнула.

— Благодарю!

Она видела, как под ножом упал солдат. И злое, мстительное чувство удушливым паром поднялось у нее в груди. Так же в первом бою с наполеоновскими воинами на ее глазах рухнул ее жених, ее новио. И она сама, своими руками, еще не отомстила за него, хоть и поклялась в этом Мадонне. «…или умру сама!» окончила она тогда свою молитву.

— Благодарю!

Около нее лежал убитый сарагоссец.

Мария передала знамя ближайшим. Наклонилась, взяла у того нож.

— Благодарю, а за новио я отомщу сама…

Спокойно пошла вперед, отыскивая между врагами юное, красивое лицо, такое, которое напомнило бы ей убитого жениха. Она холодно отворачивалась от почерневших в боевом огне старых наполеоновских солдат. Ей для мести за молодого нужен был такой же. Между уцелевшими его не оказывалось… Из-за колонн слышался шорох: там тоже во мраке дрались, убивали и умирали… В нише одной из капелл ей послышался стон. Она заглянула туда, — на мраморном подножии лежал раненый. Именно тот, кого ей нужно… Он направил в нее дуло…

 

V.

— Что же? Стреляй скорей. Ведь я не дам тебе пощады!..

Дуло поднялось вровень с еt грудью.

Она стояла, не двигаясь.

— Нет! Я не могу убить женщину!

И далеко отшвырнул ненужное ему большое ружье. Оно с грохотом прокатилось по плитам и ударилось о медную решетку капеллы.

— Все равно! Я уже почти что умер!

Он так же молод, как и ее новио, и у него в глазах что-то напоминающее его. Особенно, когда он, этот ненавистный ей чужеземец, взглянул ей в глаза.

На мгновение только потом он зажмурился и, точно из бесконечной дали призывая кого-то, прошептал:

— Мария!..

Девушка вздрогнула и наклонилась к нему.

Ее нож почти касается его шеи.

— Кого ты назвал?

Нехотя разжал он глаза. Ему ведь чудилось дорогое, прекрасное, любимое.

— Марию!

— Это мое имя!

— Так зовут мою невесту!..

— Она, как и я, останется без жениха!

— Что же, это только справедливо… Вот что: тебе можно верить… Когда война утихнет и наши вернутся домой, окажи мне одну милость.

— Говори!

— Возьми этот медальон.

Он с усилием оторвал его от цепочки на шее.

— Это ее портрет! Верни ей. Она живет около Нарбонны. Здесь ты найдешь ее адрес… Напиши ей, что я умер с ее именем… Это было моим последним вздохом… Прибавь, что я ей желаю счастья с другим, только пусть он ее любить так же, как и я… Ты не забудешь?..

— Нет… не забуду…

Что-то горячее, жгучее подступило к ее глазам. Она, точно сквозь залитые дождем стекла, видела юношу, которому должна была нанести последний удар.

— Теперь бей… Мария…

Подняла руку… И опустила…

— Что же ты?..

— Не могу!..

— Пусть тебя… другие.

Отошла… ударилась о медную решетку… Вернулась.

Он откинулся назад, на мрамор алтаря, и не видел ее больше. Его глаза были закрыты.

— У тебя есть силы идти? Встань! — повелительно крикнула она. — Обопрись на мою руку.

Он попробовал и не мог.

— Ты не мужчина, а женщина!

Подняла его и перекинула через плечо.

— Куда ты?

— Это моя месть за Алонсо. Моя добыча.

Перед нею расступились. «Она его замучит», — шептала толпа.

Вышла из собора… Ночной мрак площади. Сырой холод узкой улицы… Крутые ступени лестницы в щели… Маленькая комната под крышей, и вдруг

странный крик взбудораженного со сна перепела из клетки в открытом окне…

 

VI.

Сиера де-Монкайо давно уже сбросила с себя горностаевую мантию зимы. Берега Эбро и Халона зашелестели свежею весеннею зеленью, и на улицах Сарагоссы девушки и женщины иначе не показывались, как с цветами в смоляных густых волосах и во рту. Зазвенели гитары; песня вздыхала и умирала у заветной решетки окна, за которым чудилась смутно и нежно головка счастливой новии. Все позднее и позднее отгорали купола старого собора, все раньше и раньше в розовом море утреннего света подымалось горячее весеннее солнце.

В одно такое утро, раннее, прохладное, росистое, в старую узкую улицу пришел юноша с двумя конями.

Мария встретила его внизу.

— Пачеко, ты проводишь его за горы?

— Да.

— Поклянись мне святынею «дель-Пиллар».

— А ты будешь моей, когда я вернусь?

— Только смерть освободит меня от этого обета.

— Через неделю этот чужестранец будет дома. А через две я вернусь к тебе.

Мария поднялась домой.

Молодой француз стоял посреди комнаты, одетый в дальнюю дорогу.

— Прощай! Увидишь свою невесту, скажи ей, что не все испанки так злы, как пишут и говорят у вас.

Он склонил перед нею колени, взял ее руку и крепко прижал к пей уста, как верующий к изображению своего бога.

— Теперь иди! Если встретишь у себя дома моего соотечественника, — сделай для него то же, что для тебя сделала я.

— Скоро народы забудут вражду, и я верю, что Франция будет вернейшим другом Испании. Я с женой приеду сюда, — пусть она скажет тебе все, что я чувствую теперь.

— Никогда не будет мира и дружбы там, где пролилась кровь. Иди, нам нечего говорить больше. Помни, я спасла тебе жизнь и счастье, но я… ненавижу тебя, как и всех твоих! Прощай!

Она спустилась с ним.

— Пачеко! Это тот самый француз. Помни свою клятву.

— И ты — твою!

Копыта зазвенели по мостовой.

Было еще очень рано. Ни одно окно не отворилось. Мария долго смотрела вслед. Узкая, как щель, улица шла прямо, и девушка еще несколько минут видела обоих всадников. Один из них обернулся, — это был Пачеко, — но на ее лице не отразилось ничего. Оно было так же холодно и спокойно. Скоро там, где решетки мирадоров и балконов сливались в одну сплошную путаницу, в ней исчезли и кони, и люди. Проснувшийся перепел орал в ее окне. На ее балконе раскрывались вынесенные на ночь цветы. Узкая лента неба вверху стала из розовой золотистой и потом налилась синью. Где-то ударил колокол.

 

VII.

Прошло десять дней.

Мария шла домой из собора. Только что отзвонили «ангелус». Веселые голоса наполняли сумрак. Кое-где блуждающими огоньками носились обрывки песен. Из открытых окон ее приветствовали порою гитары. На повороте в свою улицу девушка вдруг остановилась.

— Пачеко, ты?

— Да. Вот письмо француза. Я его сдал своим на границе.

— Спасибо!

— Я летел сюда, как молния. Пять дней туда и пять дней назад. Заморил коня, пришлось его пристрелить. Ты точно не рада?

— Я?.. Давно не знаю, что такое радость!

— Но ты не забыла своих обещаний?

— Я не забываю ничего.

— Я твой новио и приду к тебе сегодня.

— Нет, сегодня оставь меня. Завтра. Я помню все: только смерть мне помешала бы исполнить обет и тебе, и ему.

— Ему? Кому это?

— Моему первому, убитому.

— Ты посмотри: земля забыла свои старые раны и вся покрылась цветами. Могил не отличить от полей. Пора и тебе не помнить того, что ушло навсегда из мира.

— Завтра, завтра.

Ночью она вышла на балкон. Небо горело звездами. Кругом стояла тишина, точно весь мир мысленно молился вечной тайне. Только Эбро шумел где-то глухо и робко. В окне, напротив, через улицу, светился огонек сквозь занавеску. Там чудилось счастье.

 

VIII.

Бронзовые двери собора одни носили следы недавней битвы. Внутри все было по-прежнему торжественно, благоговейно, сурово. Тускло блестели в нишах золотые алтари, главный горел весь свечами и лампадами. Сумрак стоял кругом, лишь вверху сквозь расписные стекла ложились в эту каменную бездну полосы радужного света. Щиты и гербы мраморных плит давно были отмыты от крови. Даже железного рыцаря собрали и поставили в высоту, на его место, и он по-прежнему над мрачною тайною собора простирал меч.

Мария подошла к статуе Мадонны.

Благодарный за победу народ одел Святую Деву в новый бархат и самый дорогой, тяжелый атлас. На ее шее белели настоящие жемчуга, на груди горели алмазы. Браслеты на руках светились зелеными огоньками изумрудов.

— Святая Дева! Я дала обет двум: одному, что меня разлучить с ним одна смерть, другому, — что она меня соединить с ним. У меня не хватило мужества для мести. Я такая же слабая женщина, какая и ты была когда-то. Иначе ведь мы бы не любили тебя и не молились тебе. Я клялась у твоей статуи, и здесь же я же исполню свой обет.

Платье «Мадонны» смялось.

Мария поправила атлас, чтобы он лег, как следует, широкой и пышной складкой. Прижалась горячим лбом к холодному мрамору подножия.

— Пора… И она вынула нож из-за подвязки 1 Перейти к сноске.

Вдали звенели маленькие колокольчики, два мальчика — соборные служки — в белом кружеве и красных сутанах шли сюда, за ними такой же нес крест, а за крестом следовал очередной каноник — жирный, бесстрастный и бескровный, в четырехугольной шапочке, сложив на груди молитвенно руки.

Вдруг колокольчики, странно звякнув, оборвались. Дети в красном кинулись прочь. Крест чуть не упал из рук несшего его причетника.

— Что это? что это?..

Длинная струя крови ползла от мраморной ступени Мадонны, у самой ступени она стояла широко и тускло. Здесь сидела девушка, широко раскрытыми глазами глядя прямо в двери собора. Нож валялся далеко. Сверху рухнула капитель давней уже растрескавшейся колонны. Она ушибла руку девушки и сорвала с нее кожу…

— Чудо… чудо! — повторяла Мария. — Она, Мадонна, освободила меня от обета…

В тексте 1 Испанки носили такие маленькие ножи.

Вас. Ив. Немирович-Данченко. Цветы зла. Рассказ. Дешевая библиотека для семьи и школы. М.: Издание редакции журнала «Юная Россия». Типография К. Л. Меньшова, 1911

Добавлено: 21-01-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*