Турчанка Галя

I.

Едва забрезжил рассвет, как рев орудий и треск десятков тысяч ружей снова взбудоражил горы и долины.

Снова на угрюмых Балканских горах закипел кровавый бой и русские штыки устремились к турецким позициям, неся за собою смерть и победу.

На этот раз Осман-паша укрепился на славу.

В открытом бою турки обыкновенно не выдерживали долго натиска русских, но в окопах и укреплениях они дрались хорошо и выбить их из окопов было очень трудно.

Но что могло в те времена противостоять русскому штыку?

Полк за полком устремлялись в бой и звуки военных оркестров, труб и барабанов смешивались с громом выстрелов, стонами раненых и громовыми раскатами русского «ура» и турецкими криками «алла, алла!»

Уже два дня шел упорный бой и, словно пробивая в стене брешь, русские отбирали у турок позицию за позицией, устилая свой победоносный путь трупами и орошая землю своими трупами.

Самый сильный бой кипел в центре.

Наш правый фланг в это время делал обходное движение, стараясь обойти турецкий левый фланг и зайти туркам в спину (в тыл), а на нашем левом фланге шла отчаянная перестрелка.

Русские нарочно делали вид, что хотят двинуться вперед левым флангом, чтобы обмануть турок и не дать им возможности заметить наше движение на правом фланге.

Пятая рота N-ского полка тоже лежала в небольшом окопе, на левом фланге наших позиций.

Она еще ночью вырыла себе полууглубленный окоп и, засев в нем, с рассветом вступила в отчаянную перестрелку с неприятелем.

Против нее, на расстоянии ружейного выстрела, была расположена небольшая турецкая деревушка, в которой засели отчаянные баши-бузуки.

С этим-то отрядом баши-бузуков и вела перестрелку пятая рота.

Это была храбрая рота, уже успевшая побывать в десятке боев и привыкшая к неприятельским пулям.

Несмотря на то, что турки буквально осыпали окоп свинцовым дождем, в окопе не замечалось страха и русские солдаты даже по временам подшучивали над турками.

— Ну, погодите, гололобые! Вот как двинем в штыки, так ужо узнаете русский перец! — шутили солдаты. — Дай только, антилерия нам поможет!

Командир роты, капитан Коновалов, лежа за окопом, зорко следил за неприятельской деревушкой, перекидываясь время от времени словами с поручиком Афониным.

— Эх бы артиллерия помогла! — вздохнул он. — Пулей тут немного возьмешь, а пойти в открытую атаку — много людей сгубишь!

— Да, правда, — согласился Афонин. — А не дурно было бы ударить в штыки! Ей-Богу, надоедает день и ночь лежать в окопе!

— Смерть! Словно скованный!

В это время из деревни еще чаще затрещали выстрелы.

— Рота, чаще огонь! — скомандовали Коновалов. — Подпоручики Светилин, наблюдайте хорошенько за правильностью огня!

Последние слова относились к молодому подпоручику, лежавшему вместе с солдатами посреди окопа и стрелявшему тоже из ружья по деревне.

— Слушаю-с! — крикнул тот, оборачиваясь на секунду.

Наш окоп участил огонь и в воздухе зажужжали сотни русских пуль; в окопе послышались возгласы по адресу турок, насмешки, шутки.

— Смотрите, смотрите! — крикнули Афонин. — Опять тот же самый!

Коновалов взглянул по указанному направлению и увидел баши-бузука, выскакавшего из деревни на великолепном коне.

С чалмой на голове, одетый в красивый, национальный костюм, с сверкавшими серебром оружием, он лихо понесся перед деревней, выкрикивая насмешки по адресу русских, не обращая никакого внимания на град пуль, свистевших в воздухе.

— Ишь, отчаянная голова! Это он удаль свою показывает! — не без зависти в голосе произнеси Коновалов. — Как хотите, а он таки красив в своей удали, этот молодец!

— И даже очень! Просто даже жалко делается. как подумаешь, что какая-то глупая пуля вдруг возьмет и погубит такого молодчика! — поддержал Афонин.

— Да. Но мы на войне и… ничего не поделаешь. Лучше, если у турок будет поменьше таких храбрецов. Эй, ребята, ссадите-ка этого молодца!

Выстрелы затрещали еще сильнее.

Но баши-бузук круто повернул вдруг коня, ударил его плетью и в несколько скачков скрылся за постройками деревни.

— Ишь, опять улизнул! — громко рассмеялся Коновалов.

— Ничего, ваше высокоблагородие! В третий раз не уйдет! — крикнул из окопа сверхсрочный фельдфебель Бабашкин, седой, загорелый солдат, закаленный в боях и службе.

— Ну, смотри! А то ведь он всю роту на смех подымает! Турки, небось, думают, что у нас и стрелков-то нет!

— Ну, вот! — даже обиделся Бабашкин. — Два раза выскочил невзначай! А что насчет стрелков, так мы не мало бритоголовых положили!

Это была правда.

Стоило только показаться какому-нибудь турку чуть-чуть из-за прикрытия, как и него тотчас же летело несколько пуль и часто можно было наблюдать, как несколько турок выскакивали из-за домов и спешно уносили раненого или убитого товарища.

Не обходилось без жертв и с нашей стороны.

Время от времени турецкая пуля сваливала с ног какого-нибудь солдата, и тогда в окопе раздавались стоны, а к раненому спешили санитары с носилками.

— Спаси его Христос! — вздыхали тогда остальные солдаты.

Но война не позволяла долго задумываться и отвлекаться.

И как ни тяжело было видеть убитого или раненого товарища, люди привыкали к этому.

Перестрелка усиливалась с каждой минутой и Коновалов не переставал руководить ею.

— Ага, наконец-то! — воскликнул он вдруг. — Вон она, вон, наша батарея выезжает на позицию!

Действительно, на версту сзади окопа, на один из холмов вдруг во весь карьер выскочила русская батарея и, быстро сняв орудия с передков, открыла огонь по неприятельской деревне, занятой баши-бузуками.

— Эге! Начинает, кажется, жарко делаться! — серьезно проговорил Афонин. — Не зря батарея выехала!

Как бы в ответ на эти слова сзади них раздался топот копыт и к окопу подскакал ординарец, весь покрытый пылью.

— Господин капитан, вашей роте приказано идти в атаку и занять эту деревню! — крикнул он, подавая Коновалову письменное приказание. — В случае надобности вас поддержит еще шестая рота вашего полка.

Проговорив это, он повернул коня, отдал честь и понесся назад.

— Ну, я так и знал, — проговорил Коновалов.

От взора сверхсрочного фельдфебеля Бабатакина не укрылся приезд ординарца.

— В атаку пойдем, как пить дать! — заговорил он, обращаясь к лежащим рядом с ним солдатам.  — Ну, братцы вы мои, гляди в оба! А главное дело — и не думай отставать! Заднего скорее убьют! Вали прямо, смерти не бойся. Только глядите, ребята: избавь вас Боже трогать безоружных или беззащитных!

— Что ж мы, нехристи, что ли?! Вестимо! Кто ж их тронет! — раздались кругом голоса солдат. — Чай, не впервой в атаку ходим!

Русская батарея уже делала свое дело.

Ее снаряды один за другим неслись в деревню и видно было, как кое-где от них рушатся постройки. В одном месте от взорвавшейся гранаты загорелась крыша и огонь стал быстро распространяться по деревне.

— Пора! — произнес Коновалов, вынимая шашку и вскакивая на ноги.

Афонин и Светилин, а за ними и Бабашкин последовали его примеру.

— Перебежки частями! Первая полурота, начинай! Заляжете вон под тем бугорком, — раздалась его энергичная команда.

— Ура! — крикнул Светилин.

Вторая полурота участила огонь, а первая, с криком «ура», бросилась вперед, под градом неприятельских пуль.

Добежав до места и потеряв убитыми и ранеными человек десять, она залегла и в свою очередь открыла бешеный огонь.

— С Богом! Вперед, бегом! — крикнул Коновалов.

И вторая полурота, спустя пару минут, присоединилась к первой.

— В штыки! Ура! — снова скомандовали Коновалов, сам первый выскакивая вперед с обнаженной шашкой. — Бей, ребята, помни, что мы должны поддержать честь нашего славного полка!

Солдаты вскочили, как один, и дружной цепью со всех ног кинулись за своими офицерами, забывая и об опасности, и о смерти, помня только одно, что назад нет возврата, видя на своих командирах пример себе.

Баши-бузуки, засевшие в деревне, несмотря на град артиллерийских снарядов, все же держались молодцами.

Убийственным огнем встретили они пятую роту. Люди валились, но это не останавливало других, и рота все неслась вперед, держа ружья наперевес. Вот она добежала до края деревни, грудь с грудью столкнулась с неприятелем, и в деревушке закипел отчаянный рукопашный бой, полились реки крови.

 

II.

Неприятель не выдержал бешеного натиска, и баши-бузуки, устлав улицу деревни своими трупами и ранеными, бросились врассыпную, кто куда попало, думая лишь о том, чтобы возможно скорее выбраться из этого ада.

Вскоре деревня совершенно была занята и очищена пятой ротой, и солдаты, утомленные упорным кровавым боем, кучками расположились на улицах отдохнуть от тяжелого труда, радуясь своей новой победе.

Там и сям валялись трупы баши-бузуков и жителей деревни, убитых при бомбардировке снарядами нашей батареи. Рядовой Прохоров, в числе других ворвавшийся в деревню, тяжело дыша, опустился на землю.

«Эх, испить бы водицы!» — подумал он.

Он оглянулся. За его спиной был полуразрушенный гранатами дом, за которыми виднелся садик и колодец.

«Ну, в доме-то я найду чем зачерпнуть воды!» — подумали Прохоров.

Он встал и направился в дом.

Одна стена его и часть потолка совсем обрушились и вся внутренность дома представляла из себя груду обломков.

Посреди дома лежало два трупа, один мужчины, другой — женщины. Вероятно, граната, ударившая в дом и развалившая его, при взрыве убила осколками этих людей.

Прохоров подошел к турками и, ощупав их, убедился, что жизнь давно уже покинула и мужчину и женщину. На уцелевшей стене, на полке, он нашел кувшин и направился было из дома к колодцу, как вдруг робкий детский плач заставили его остановиться.

Хорошенько осмотревшись, он заметил, наконец, в уцелевшем углу небольшую кроватку, на которой сидела прехорошенькая черноглазая девчурка, совсем еще маленькая, по виду не старше полутора годов.

Она жалобно плакала, утирая крошечными кулачками свои глазки. Прохоров почувствовали, как сердце его сжалось от боли и жалости к этому маленькому существу.

«Ведь вот… Наверно, это ее отец и мать! — подумал он, бросая беглый взгляд на распростертые трупы. — Ах ты, сердечная моя крошечка! Ангелочек ты мой родименький, сиротка ты бедненькая!»

Прохоров был сам женат и имел детей и теперь ему вдруг вспомнилась своя семья, свои детишки.

В его мозгу пронеслась вдруг мысль:

«Вот, будь бой в нашей деревне! Убили бы меня и жену, а детки так и остались бы без отца, без матери, брошенные всеми. И у этой так. Небось, теперь ни одной турецкой души в деревне нет; неужели же крошке с голоду помереть’?!»

Даже слезы навернулись у него на глазах от этой мысли. Он быстро смахнул их своей загорелой рукой и, вынув из кармана ржаной сухарь, сунул его девочке.

Девочка взяла сухарь, поднесла его ко рту и стала жадно сосать его. Видно было, что она ужасно голодна и что родители, убитые уже порядочно времени тому назад, конечно, давно не могли кормить ее. Улыбаясь, он поднял ее на руки, а девочка вдруг ласково улыбнулась и вся так и прильнула к нему.

— Ах ты, сиротка! Ах ты, бедненькая! — с восхищением прошептал Прохоров, умиленный этой детской лаской. — Нет, матушка, погоди! Бог-то на небе есть, Он не дозволишь погибать душе человеческой, Он справедлив! Уж я не оставлю тебя так. Вот, найду какую-нибудь турецкую бабу и отдам тебя ей, а она уж позаботится о тебе.

Прохоров постепенно увлекался и говорил с ребенком так, словно тот мог понимать его. A девочка, почувствовав своим детским сердцем ласку, весело смеялась и ласкалась к нему.

— Сейчас тебя к фельдфебелю снесу, — решил Прохоров. — Иван Митрич хоша и строг, да сердце у него есть. Он наше дело правильно рассудит. Да и ротный тоже.

Но прежде всего он решил напиться.

С кувшином в одной руке и девочкой в другой, он прошел к колодцу, привязал кувшин к веревке, зачерпнул воды, напился сам и напоил девочку. Проделав все это, он вышел на улицу и пошел отыскивать Бабашкина.

— Э, ребята, смотри, Прохоров что нашел! — смеясь, кричали солдаты, встречавшие Прохорова. — Вот он какую добычу подцепил!.. Али нянькой к турке нанялся?!

— Сиротинка, братцы, сиротинка! — отзывался серьезно Прохоров. — Отца и мать гранатой убило, а она, сердечная, сидит в хате и плачет! Голодная, братцы!

Эти слова всюду произвели впечатление и никто уже не повторял, что Прохоров нанялся нянькой к турке.

Ивана Дмитрича Бабашкина Прохоров нашел на окраине деревни сидящим в кружке солдат, пивших чай с сухарями.

— Вот, Иван Митрич… нашел, — заговорил он, конфузясь.

Бабашкин даже глаза вытаращил от удивления.

— Куда ж она тебе?! Вот так штука! — рассмеялся он.

Но девочка так весело улыбалась своими черненькими глазками, посасывая сухарь, что, наконец, и Бабашкин не выдержал и рассмеялся, протянув к девчурке свою покрытую пороховой копотью руку. Из числа солдат, окружавших его, многие были семейными и всем им вдруг вспомнились свои семьи, свои дети, оставленный там, далеко, на родине. Девочку стали ласкать, брали из рук в руки. А Прохоров, между тем, подробно рассказывал, как он ее нашел и как пожалел сиротинку.

— Страсть жалко! И турков-то никого нету, передать некому! Нешто можно допустить, чтобы ребенок умер! Хоть она и нехристь, а все же душа в ей человечья! — говорил он убежденным тоном.

— Известно! Конечно! — согласились солдаты.

— Что ж ты, себе ее хочешь взять, что ли? — спросил, наконец, Бабашкин. — Ну, а в походе, либо в бою что ты с ней будешь делать?

Прохоров призадумался.

Но вдруг в голове его созрел целый план.

— В походе-то я и сам ее понесу. Не тяжела, небось, — проговорил он. — Да и товарищи пособят!

— Правильно! Верно! — раздались голоса.

— А на время боя ее в резерв сдадим, — договорил Прохоров. — А там подыщем какую ни на есть добрую турчанку и отдадим ей девочку!

Эта мысль тоже понравилась всем, и Бабашкин, добрейший по натуре человек, сам отнесся к ней сочувственно.

— Это-то можно, только об этом надо ротному доложить, — согласился он. — Вот, обождите немного, а я схожу.

И, не откладывая дела в долгий ящик, он встал и направился к ротному командиру. Коновалов только что собрался лечь немного отдохнуть, когда ему доложили о приходе фельдфебеля.

— Ну, что там нового? — спросил он. — Сторожевую цепь выставили для наблюдения за неприятелем?

— Так точно, ваше высокоблагородие, все в порядке, — ответил Бабашкин, вытягиваясь. — А только дозвольте доложить: младенца Прохоров нашел…

— Что? Младенца? Какого младенца? — удивился ротный.

— Сиротка, значит. Из жителей. Отца и мать убило, так с голоду пропадет…

— Так что же ты хочешь? — недоумевал Коновалов.

— Солдаты, ваше высокоблагородие, просят позволить оставить ее при себе, пока турчанку какую-нибудь не найдем. Во время боя, говорят, можно ее в резерв сдать, ну, а на походе, конечно…

Коновалов невольно улыбнулся.

Ему никогда еще не приходилось давать подобного рода разрешений, и он решительно недоумевал, как ему поступить в данном случае. Но Бабашкин настаивал так упорно, так много говорил о детской душе, которую грех сгубить, что Коновалов даже развеселился.

— Сергей Иванович! Михаил Петрович! — крикнул он Афонину и Светилину. — Пойдемте-ка, посмотрим чудесную находку.

Афонин и Светилин были тут же, в другой комнате занятого дома, и все время слушали разговор командира с фельдфебелем.

— Идемте, идемте! — крикнули они.

И все вместе, под предводительством сияющего Бабашкина, они пошли к тому месту, где находилась маленькая пленница.

Около нее уже собралось порядочно солдат и каждый из них лез из кожи, чтобы сделать что-нибудь приятное малютке. Откуда-то солдаты раздобыли молока и уже напоили ее, радуясь, глядя, как она жадно пьет, когда к толпе приблизились офицеры и фельдфебель.

Забыв про недавний бой и про ожидающие впереди опасности, солдаты радовались, как дети, лаская крошку, которая продолжала улыбаться и доверчиво протягивать ко всем ручонки.

— A ведь прехорошенькая! — весело произнеси Коновалов. — Дайте-ка ее, братцы, сюда! Посмотрим мы на нашу пленницу, может быть, что-нибудь и придумаем.

Он взял на руки девочку и невольно залюбовался ею.

— Да что тут долго думать! Оставим пока при роте, а коли нужно будет, так сдадим в батальонный резерв и баста! — проговорил Афонин. — Смотрите, как солдаты радуются, глядя на нее.

— Оставьте, оставьте ее! — стали просить и Светилин. — Присутствие ребенка внесет оживление и поразнообразит нашу жизнь.

— Ну, и кончено! — согласился Коновалов. — Я, братцы, разрешаю. А кто при ней нянькой будет?

— Уж я ее нашел, так позвольте мне, — сказал Прохоров, выступая впереди. — У меня и свои дети есть, так я с ними умею…

Все рассмеялись.

А Бабашкин, приняв суровый вид, вдруг проговорил самым серьезным голосом:

— Ну, смотри у меня! Коли ежели свою службу не будешь исполнять правильно, так под ранец поставлю, а то, гляди, и в штрафные переведем!

Эта фраза была встречена общими смехом и даже серьезный Коновалов и тот долго хохотали над выходкой своего фельдфебеля.

 

III.

Антон Прохоров взялся за свое новое дело серьезно.

Но с самого начала, по всеобщему мнению, надо было решить, как назвать новую питомицу роты. Для обсуждения этого вопроса собрались не только все солдаты, кроме сторожевого оцепления, но и офицеры.

— Господа, назовемте ее Галиной! Галя — это очень ведь красиво! — предложить Светилин.

Предложение было принято и всем понравилось это имя.

Девочку назвали Галей и вся рота стала ухаживать за нею самым внимательным образом, хотя главное наблюдение за девочкой все же осталось за Прохоровым.

Надо отдать справедливость Прохорову — он выказывал настоящие чудеса, добывая девочке пищу. Труднее всего было достать молока. Но и тут Прохоров не потерялся. Однажды вечером он попросился отлучиться на несколько часов и в полночь, к всеобщему удивлению, привел здоровенную корову, которую, как он рассказывал, ему удалось украсть из неприятельского стада, ходившего впереди русских позиций.

Но жизнь пятой роты не долго была спокойной.

Сначала турки отступали по всей линии и стали снова окапываться на новых высотах, а за ними продвинулась вперед и русская армия, и N-ский полк.

Весть о девочке в пятой роте быстро облетела весь полк.

В особенности, когда роту поставили вместе с остальной частью ее полка в резерв.

Галю чуть не силой вырывали из пятой роты погостить в другие роты и, таким образом, постепенно она завоевывала всеобщую симпатию.

Узнали ее и командир полка, и батальонные командиры, и ротные, и младшие офицеры, и все с одинаковым удовольствием забавлялись с нею.

Бабашкин всякий раз по-своему выказывал девочке свое внимание.

Лишь только ему перепадал какой-нибудь лакомый кусок, он тотчас же призывал Прохорова и вручал его ему, сердито, для виду, приговаривая:

— Смотри, сам не сожри!

Прохоров только руками махал.

Но вот в полк пришел приказ двигаться на позиции.

В числе идущих в бой рот была и пятая рота и Прохорову волей-неволей приходилось расстаться со своей питомицей.

Перед началом боя в полку все оживились. К каждому бою солдаты готовились. Так и теперь. Писали письма родным, сдавали начальникам скопленные деньги, делали завещания на случай смерти.

Это были серьезные приготовления, к которым солдаты относились с большим благоговением. Прохоров сразу заскучал, когда узнал, что их рота ночью уже уходит на боевую позицию. Часов за шесть до выступления он пришел к ротному командиру.

— Что тебе? — спросил Коновалов.

— Так что завещание, ваше высокоблагородие, пришел записать.

Он вынул из кармана четыре рубля с мелочью и подал их капитану.

— Три рубля семье. в случае чего, а остальные Гале, — проговорил он. — Дозвольте ее в полковой резерв снести.

— Ступай, — ответил Коновалов, принимая деньги и записывая желание Прохорова в особую книжку.

— Покорно благодарю! — обрадовался Прохоров.

Прийдя домой, он взял на руки Галю и долго нежно гладил ее по ее хорошенькой головке, нашептывая ей разные ласковые слова.

Потом он сунул в карман кружку и кусок бельевого полотна, взял Галю на руки и, позвав одного из своих товарищей, сказал:

— Ну, я ее в резерв потащу. А ты, сделай милость, сходи за коровой, да приведи ее туда же. А то Галеньке молочка-то нужно.

Затем он понес свою питомицу в тыл позиции. Там он сдал одному из товарищей Галю, крепко поцеловал ее и ушел назад, моля Бога, чтобы он сохранил ему жизнь в предстоящем бою и дал ему возможность еще раз повидать его Галю.

 

IV.

Дни летели за днями и бои следовали один за другим. Под напором русских турки отступали в горы, устилая дорогу своими трупами.

N-ский полк потерял много людей, но остальные не унывали. По армии носились упорные слухи о скором генеральном бое и так как все были уверены в победе, то все и ждали скорого окончания войны.

Бог хранил Прохорова.

И с какой радостью по окончании каждого боя летал он, бывало, в тыл, где на время боя прятал свою любимицу!

Да и все солдаты мало-помалу так привязались к малютке, что тоже громко выражали свое неудовольствие, когда она долго не появлялась в той или другой роте.

Мало-помалу Галя стала не только понимать русские слова, но и начинала произносить легкие слова. Она стала говорить «дай», а Прохорова называла — «няня» и привязалась к нему всей силой своей детской души. Каждое новое слово ребенка все встречали с радостью.

А время все летело и летело.

Прошли теплые дни; надвигаться стали холода, которые были особенно чувствительны на Балканах, где войска стояли не в деревнях, а под открытым небом, в палатках, укутываясь ночами в неважные полушубки.

Стало хуже и с пищей, потому что край был уже опустошен, а бездорожье сильно задерживало подвоз припасов интендантством, благодаря чему некоторым полкам приходилось иногда сидеть по нескольку дней на одних сухарях.

Теперь и Прохорову стало вдвое больше хлопот, так как девочку надо было оберегать от стужи и доставать ей пропитание. И, конечно, если бы не помощь товарищей, ему бы не сохранить ее. Но в этом отношении на солдат и офицеров нельзя было жаловаться.

Галю по временами брали к себе и полковой командир и батальонные командиры, а у них-то уж было и теплее, и сытнее.

Однажды, когда перед боем N-ский полк стоял в тылу, шло богослужение, на котором присутствовал весь полк. Конечно, тут был и Прохоров. Он стоял в общем строю, держа на левой руке Галю, и усердно молился.

Кончилось богослужение и священник с кропилом обошел полк, окропив всех святой водой.

Прохоров хотел было уже уйти в свою палатку, как вдруг к нему подошел разоблачившийся священник, отец Петр, с командиром полка и несколькими офицерами.

— А ну-ка, Прохоров, покажи свою девочку! Как ее зовут? — спросил он, улыбаясь.

Прохоров, польщенный такими вниманием, протянул священнику девочку, назвав ее имя.

— Имя христианское, а не крещеная! Что же это ты не надумал окрестить ее? — спросил священник.

Прохоров даже покраснел весь. И как это ему действительно не пришло в голову — перекрестить ее?

— Вот окрестили бы и осталась бы она навсегда при полку, — продолжал священник. — Все равно у ней ни отца, ни матери нет. А у нас она выросла бы в христианской вере, стала бы учиться.

Слова отца Петра, словно райский напиток, вливались в душу Прохорова. Ведь он все думали, что девочку придется отдать, и только лелеял надежду, что эта минута наступит не скоро, а тут сам священник, в присутствии самого командира полка, предлагал именно того, чего так страстно, хотя и бессознательно хотел Прохоров. Слова священника вызвали в толпе солдат одобрительный ропот.

— Эх бы!.. И правда!.. Окрестить в христианскую веру!.. Душу спасти!.. — раздались голоса.

И командиру полка, видимо, понравилось предложение священника, потому что он живо произнес:

— Ну что же! Будет она наша. Мы ей имя дали Галя, а называться она будет дочерью полка.

— Дочь полка! Дочь полка! — пронесся довольный шепот. — Вот так турчанка! Ай-да Галинька!

— Ну, а когда бы назначить крестины? — продолжал настаивать священник.

— Чем скорее, тем лучше! — ответил командир. — В нашей жизни лучше торопиться. Кто знает, что будет через день! Смотришь — опять пойдем в поход, а там в бой, ну, и некогда будет.

— Можно бы и сегодня! — несмело проговорил Бабашкин, все время не отходивший от разговаривавших.

— И то правда, — согласился священник, — Вот сейчас пойдем, пообедаем, а там и за дело. Вот только купели нет, ну, да это ничего. Мы устроим ей и купель!

Так и решили.

Все солдаты и офицера полка так были заинтересованы торжеством крещения «дочери полка», что, едва окончился обед, как все собрались на условном месте.

Прохоров сиял. Он пришел со своей Галей, одетой совсем по-праздничному.

Он раздобыл ей и чистенькую рубашку, и серебряный крестик, и беленькую простынку и, сияющий, стоял впереди всех, гордясь тем, что ему выпало на долю быть не только нянькой, но и крестным отцом.

Пришел и священник, и полковой командир, и все офицеры.

И обряд крещения был совершен на славу.

Надо было видеть улыбающиеся лица солдат когда священник трижды погружал в воду малютку!

«Вот теперь ты наша!» — как бы говорили лица солдат.

И все с умилением смотрели на дочь своего полка, крошечку Галю, которую и без того все любили всей душой.

На радостях командир за свой счет выставил угощение, и никогда еще, за все время войны, солдаты не чувствовали себя так радостно и тепло, как в этот день.

Отторгнутые от родины и от своих семейств, они видели в маленькой Гале как бы живое напоминание их и не одна слеза скатилась с солдатских глаз, когда ее погружали в воду.

Обряд крещения как бы еще больше сблизил их с этой крошкой, так странно попавшей в их руки. Ведь теперь каждый мог сказать, что у него есть дочка.

И каждый старался чем-нибудь выразить свою любовь.

Но Бабашкин был особенно серьезен.

По окончании празднества он пошел бродить по полку и вскоре около его палатки собралась порядочная толпа, в которой можно было заметить не только рядовых солдат, но и фельдфебелей всех рот и многих унтер-офицеров.

Бабашкин был по годам да и по сроку службы старше всех фельдфебелей, а потому не было ничего удивительного в том, что все слушали его.

— Вот, братцы, какое дело, — говорил он. — Окрестили мы нашу дочурку, а все же она будто сирота. Что бы нам стоило складываться хоть по грошику каждый месяц! Вот, вырастет она, глядишь — капиталец у ней будет, в ученье пойдет…

— Правильно! Верно говорит! — раздались голоса.

Бабашкин радостно покрутил свои длинные усы.

— Вот, братцы, я и предлагаю, — продолжал он. — Коли ежели мы ее признали за дочь, так доведемте доброе дело до конца…

— Да как? — спросил один из фельдфебелей.

— Не так-то оно и трудно, — невозмутимо продолжал Бабашкин. — Ведь в полку, почитай, три тысячи человек солдат. Пусть каждый пожертвует на Галю по копейке в месяц. Глядишь, в месяц целых тридцать рублей наберется, а в год — триста шестьдесят. Вырастет девонька, денежки у ней будут, образование может получить али приданое будет. Вот и вспомянет она добрым словом своих названных отцов — русских солдат.

— Правильно! Верно! Ай, да Бабашкин! — загудели голоса. — Коли уж дочка полковая, так пусть на солдатскую копейку живет, солдата помнит!

— Так как же, братцы? — спросил Бабашкин.

— Ну, что решили, то мы, фельдфебели, и доложим своим командирам, —  ответил один из фельдфебелей. — Ротные будут вычитать с каждого по копейке из жалованья и сдавать командиру полка.

— И чудесно! Так согласны, ребята? — крикнул другой фельдфебель. — Сделаем так, как Бабашкин говорит. От копейки никто не обеднеет, а с мира по нитке, глядишь — голому рубашка!

— Согласны, согласны! — ответили хором собравшиеся.

Таким образом, солдаты первые надумали обеспечить материально девочку, взятую ими в плен.

Когда вечером все фельдфебели собрались к командиру полка и доложили ему о принятом решении, командир от души поблагодарил их за доброе дело и, посоветовавшись кое с кем, послал пригласить к себе всех офицеров своего полка.

— Я хотел вам сообщить одну новость, — заговорил он. — Только что ко мне являлись фельдфебели всех рот и от имени солдат заявили, что просят удерживать ежемесячно из жалования рядовых по копейке, с унтер-офицеров — по три и с фельдфебелей — по десяти копеек в пользу Гали. Эти деньги пойдут на воспитание девочки и обеспечат ее будущность. Я думаю, что нам, в данном случае, следовало бы взять пример с низших чинов и тоже учредить небольшие ежемесячные вычеты в пользу девочки.

Мысль эта понравилась всем.

Тотчас же обсудили вопрос и решили, сколько и с кого вычитать и где хранить эти деньги.

Таким образом, было положено начало того капитала, на который должна была получить образование Галя.

 

V.

Кончилась война и N-ский полк вместе с другими возвратился в Россию.

Снова пришел полк на свою прежнюю стоянку и жизнь его вступила в старые, будние рамки, в каких была до этого, в мирное время.

Много тяжелых дней и неудобств пришлось испытать Гале за время войны.

Но на счастье она была ребенок и все неудобства были ей и нечувствительны и мало заметны, так как Прохоров выбивался из сил, чтобы по возможности не дать их чувствовать ребенку.

Часто, при передвижениях, командир полка говорил, чтобы он садился с девочкой в его коляску, но Прохоров упрямо отказывался от этой чести и нес девочку сам, укутывая ее своим полушубком.

Но когда полк возвратился на старую стоянку, жизнь Гали приняла другие формы, и она была окружена самой теплой заботливостью.

Во-первых, командир полка взял ее к себе в дом.

А Прохорова назначил в число своих вестовых и поручил ему уход за девочкой, чему Прохоров несказанно обрадовался.

Однако, он твердо стояли на том, что Галя принадлежит не одному командиру, но и всему полку, и поэтому ежедневно носил ее то в одну, то в другую роту.

Такими образом, общение Гали с солдатами нисколько не прекращалось, и Галя так привыкла к солдатами, что каждому из них радостно улыбалась.

Это был удивительный ребенок, ласковый, ничуть не капризный и замечательно общительный. Ну, зато и солдаты любили ее.

Бывало, как получат свое грошовое жалование, так сейчас же сделают складчину по копеечке и купят Гале какую-нибудь игрушку.

Так проходили годы за годами и маленькая Галя росла всем на радость. Из нее выросла прехорошенькая девочка, темная брюнетка с вьющимися густыми волосами и большими глазами, развитая не по летам.

Детство ее протекало среди радостей, детских забот и всеобщего ухаживания.

Фамилию ей дали Александрова, в честь Императора Александра III-го, и долго спорили о том, какое ей дать отчество.

Но в конце концов решено было дать ей отчество по крестному отцу, то есть Прохорова, и она была названа Галиной Федоровной.

Прохоров так привязался к девочке, что одна мысль расстаться с Галей приводила его в трепет. И вот, когда кончился срок его службы, он неожиданно объявил командиру полка, что просить его оставить на сверхсрочную службу.

— А твоя-то семья? — удивился полковник.

— А я ее выписал сюда, ваше высокоблагородие! — сказал Прохоров.

Прохоров был одним из лучших солдат и давно был произведешь в унтер-офицеры.

А потому и командир полка ничего не имел против того, чтобы он остался на сверхсрочную службу. Конечно, как сверхсрочный унтер-офицер, оп должен был перейти в строй, но раз семья его переезжала сюда, то кто-нибудь всегда мог ходить за Галей.

Дело было сделано, семья Прохорова переехала с родины на новое место, а Прохоров был назначен каптенармусом.

Годы шли за годами.

Наконец, Гале исполнилось шесть лет и командир полка объявил, что пора приступить к ее обучению. Для этого к Гале взяли бонну и Галя стала понемногу учиться.

В свободные часы ей не запрещали бегать по казармам и даже, наоборот, поощряли эти прогулки. От нее не скрывали ее происхождения.

Как-то раз, когда она играла с детьми, одна из девочек вдруг спросила ее:

— А кто твой папа?

Этот вопрос поставил девочку в тупик и она долго не знала, что ответить на заданный вопрос. Прохорова она называла няней, а о папе как-то никогда и не думала.

Не зная, как разрешить этот вопрос, она стала задавать его всем.

И когда она спросила об этом полковника, он, не колеблясь, стал ей объяснять понятным языком историю ее происхождения.

— Ты ведь пленница и сиротка, — сказал он. — Твои папа и мама убиты на войне, а няня-Прохоров нашел тебя и взял в полк. Вот с тех пор мы и заботимся о тебе. Тебя назвали дочерью полка и все мы тебе родные. Поняла, крошка?

— Поняла, — серьезно ответила Галя.

И когда ее после этого кто-нибудь спрашивал: «а где твои папа и мама?» — она отвечала:

— Папа и мама убиты на войне, а я — Галя, дочь полка.

В ученьи Галя подвигалась быстро и делала такие успехи, что к восьми годам познаний бонны оказалось недостаточно.

Бонна была заменена опытной гувернанткой, и Галя стала учиться серьезно, подготовляясь к экзамену в гимназию. Солдаты очень гордились ею. Им льстило сознание, что вот на их гроши Галя будет настоящая барышня.

— Глядишь, когда-нибудь и нас вспомянет, коли кто из нас в нужду попадет! — часто говорили они.

Конечно, состав полка ежегодно менялся. Окончившие срок службы уходили домой, а их заменяли новобранцы, и все они быстро привыкали к Гале.

В полку оставались лишь сверхсрочные, помнившие Галю с момента ее взятия, но часто на нее приходили посмотреть и ушедшие на волю солдаты, случайно попадавшие в город, где стоял полк, или оставшиеся в нем на житье.

Галя узнавала всех и радостно встречала посещавших ее. Прохоров виделся с нею ежедневно и, надо отдать справедливость, имел на нее очень хорошее и полезное влияние, передавая ей постепенно те хорошие качества, которыми был наделен сам.

Капитал Гали возрос до нескольких тысяч рублей и командир полка выдавал ей ежемесячно небольшое количество карманных денег. И вот однажды Прохоров заговорил со своей питомицей об этих деньгах.

— Слышь, Галя, хотел я тебя попросить об одной вещи, — сказал раз Прохоров девочке.

— А что? — спросила девочка.

— Пришли к нам три дня тому назад новобранцы, так трое из них так бедны, что даже по второй рубахе не имеют. Лицо утирать тоже нечем. Как бы ты им подарила по рубашке?

Гале в это время было уже девять лет и через месяц она должна была поступить в гимназию, а поэтому она уже прекрасно понимала все. Лишь только Прохоров произнес эти слова, Галя вся вспыхнула.

— Вот хорошо, няня, что ты сказал мне это! Солдаты по копеечкам собрали мне деньги и мне стыдно было бы не помочь тем из них, которые бедны.

И она чуть не бегом убежала к командиру полка.

— Сколько нужно денег, чтобы купить для солдата рубашку? — спросила она.

— Гм… смотря какую… — удивился командир. — А почему ты задаешь мне этот вопрос? Что это тебе пришло в голову, милая?

— Ох, папа (Галя называла командира папой), я стыжусь попросить у тебя денег, но мне так нужно, так нужно! Дай мне столько, чтобы можно было купить шесть рубах и шесть полотенец…

— Да ты скажи, зачем тебе понадобились солдатская рубаха? — засмеялся командир. — Уж я знаю, что это дело Прохорова!

— Ну да, да, что же из этого?! — обиженно проговорила девочка. — Ведь это же солдатские деньги, почему же я не могу подарить рубахи тем бедным, у которых их нету!

— Ты… ты славная девочка, — с чувством проговорил командир полка. — А Прохорову я скажу спасибо за то, что он внушает тебе такие хорошие мысли.

— Так, значить, ты дашь мне денег? — радостно спросила Галя.

— Ну, конечно! — ответил полковник. — И не только дам, а с радостью дам и с сегодняшнего дня я увеличу твое месячное жалованье, которое ты можешь тратить на что тебе угодно. Я уверен, что при таких задатках, ты сумеешь употребить их на дело.

Галя бросилась на шею полковника.

— Спасибо, спасибо тебе, папочка! Только я хочу, чтобы ты давал не свои деньги, а мои! Ведь это можно, папочка?

— Если ты желаешь.

Он вынули из кошелька десять рублей и подал их Гале.

Не помня себя от радости, Галя тотчас же бросилась к Прохорову, которому и вручила полученные деньги. В тот же день она отправилась с ним в лавки, купила, под его руководством, ситца и полотенца и попросила Прохорова передать все это солдатам.

Этот поступок привел солдат в восторг.

— Ай да дочь полка! Вот так Галечка! — говорили они, обступив тех, которым были переданы подарки. — Сейчас видно ангельскую душу!

— Не забывает своих!

— Говорили ведь, что девонька выйдет всем на радость!

До вечера солдаты только и говорили о Гале.

С этого дня Галя как бы открыла новые горизонты. Она стала глубже вникать в солдатскую жизнь, в солдатские нужды и подолгу беседовала с Прохоровым, выспрашивая его о нуждающихся солдатах, о их горестях и радостях.

Часто, узнав, что кого-нибудь из солдат очень строго наказали, она бежала к командиру полка или к кому-нибудь из ротных командиров и до тех пор упрашивала их, пока они не сбавляли наказание или совсем не прощали провинившегося. Эти поступки еще больше увеличили ее популярность и в полку не было солдата, который бы не благословлял Галю.

 

VI.

Вступительный экзамен в гимназию Галя выдержала блестяще.

Она стала ходить в гимназию, а вечером приготовляла уроки, беседовала с Прохоровым и изредка гуляла. Ввиду того, что Галя и сама училась хорошо, гувернантке отказали, а благодаря этому количество карманных денег у Гали увеличилось.

Она вообще тратила деньги очень осмотрительно, ничего почти не расходовала на себя, и поэтому ее копилка быстро наполнялась.

Однажды, когда она по обыкновению пришла к Прохорову, тот тихо отвел ее в сторону.

— Вот, Галечка, снова у меня до тебя просьба.

— Говори, говори, — быстро перебила Галя.

— Солдат тут во второй роте есть, по фамилии Степанов. Я его мальчиком еще знаю. Из одной мы деревни. Бедно они и тогда еще жили, а теперь еще беднее стали. Отец у него старый, мать тоже, а надел махонький. Да и недороды у нас почитай что уже три года подряд. Совсем обнищали, а тут и новое несчастие. Последняя лошаденка пала, работать не на чем. Вчера получил он письмо из дому, пишет старик, что совсем смерть подходит. Прибежал он вчера вечером ко мне, совсем голову потерял, плачет…

— Бедный! — заволновалась Галя.

— Да уж видно, что ему плохо приходится. Кабы у меня лишние деньги были, так я бы с радостью отдал. Дал я ему вчера три рубля, да обещал с тобой поговорить.

— Да, да, я сейчас же! — еще больше заволновалась Галя. — У меня за последнее время очень много денег накопилось, потому что не на кого было тратить, вот я ему и отдам. А сколько стоит лошадь?

— Ну, рублей за двадцать он порядочную купит. Да рубликов пять лишних послать им, чтобы на черное время хлеба купить.

— О! У меня больше денег есть! У меня рублей восемьдесят накопилось!

— Ну, больше нужного им не давай, потому что деньги, может быть, и на другое пригодятся! — остановил ее Прохоров.

— Ну, ну, не буду, не буду, — засмеялась Галя.

Она побежала домой, достала из копилки тридцать рублей и радостно вручила их Прохорову, прося поскорее передать их по назначению.

Поблагодарив свою воспитанницу, Прохоров тотчас же отправился в казарму. Он застал Степанова сидящим на своей солдатской койке и погруженным в глубокую думу.

— Ну, Степанов, вот я и пособил твоему горю! — ласково произнес Прохоров, подходя к нему. — Вот тебе еще тридцать рублей. Это тебе Галечка дарит. Ступай сейчас к своему взводному, отпросись в отлучку и беги на почту. Переведи старикам, они у тебя сразу повеселеют, а в воскресенье пойдешь в церковь, поставь за Галечку свечку Богу.

Степанов не верил своим глазам.

— Как же это?.. Вот тебе и раз! — бормотал он растерянно, не веря себе от радости. — Господи Боже мой, вот как!

— Ну, ну, не смущайся! — засмеялся Прохоров, тыча солдату деньги. — Иди уж, иди, да скорее переводи деньги старикам! Небось, они голодные сидят!

Степанов рассыпался в благодарностях, благословляя своего ангела-спасителя Галю.

Потом, схватив деньги, он напялил на голову-фуражку и бросился к взводному.

Весть о новом добром деле Гали с быстротою молнии распространилась по полку, и снова во всех казармах заговорили о девочке, удивляясь ее доброй душе.

— Вот так дочку приобрели!

— Клад, одно слово!

— Солдатам на утешение Бог ее послал! Глядите, братцы, что из нее выйдет! Еще не то она, братцы, будет делать! Эх, уж это промысел Божий!

И долго, долго солдаты еще говорили о Гале, расхваливая ее всякий по своему, обсуждая, как она кончить образование и что из нее выйдет.

А Галя, о которой так много говорили, держала себя тише воды, ниже травы, краснея, когда кто-нибудь в семье полковника упоминали о ее поступке.

Офицеры с любовью, не уступавшей солдатской, относились к общей питомице, стараясь наперерыв оказывать ей свое внимание.

Часто они подносили девочке конфекты, брали ее с собой в театры и старались всячески веселить ее и доставлять разные удовольствия.

Время летело незаметно.

Галя росла и переходила из класса в класс, радуя всех своими успехами, завоевывая любовь к себе своих подруг и начальства, оценивавших ее как крепкую, непосредственную натуру и девочку замечательно доброй души.

Она шла все время третьей ученицей и развивалась замечательно быстро. В пятом классе она была уже серьезной девочкой. Однажды, придя домой, она пришла к полковнику.

— Папа, я хотела задать тебе один вопрос, — заговорила она. — Скажи мне, неужели для меня до сих пор вычитают деньги с солдат и офицеров?

— Да, моя милая. Из каждого жалования для тебя вычитается раз навсегда решенная сумма и приобщается к капиталу.

— В таком случае, папа, я хотела тебя попросить перестать это делать. Во-первых, я уже достаточно богата для того, чтобы продолжать пользоваться этими деньгами, а, во-вторых, я уже настолько выросла, что могу и сама работать.

— Но как же это?..

— Да, я говорю это совершенно серьезно. Я очень и очень прошу тебя прекратить эти ненужные мне вычеты. Ведь имею же я право просить об этом?

— Конечно, дитя мое! — ласково ответил полковник. — И если ты настаиваешь на этом, то я объявлю это казначею.

— Вот и хорошо! — сказала девушка. — А я сообщу тебе новость. Сегодня я получила урок. Меня пригласили репетировать ученицу третьего класса и за это я буду получать пятнадцать рублей.

— Ай, да Галя! — воскликнул удивленный полковник. — Вот так девочка у нас растет! Ну, поздравляю, поздравляю!

Он тут же сообщил своей семье новость и все поздравили Галю с началом новой, трудовой жизни, радуясь за нее, что она сама дошла до этого решения.

— Да, милая, трудовая жизнь — лучшая школа для человека и нет ничего лучшего, как человек, привыкший зарабатывать сам себе кусок хлеба.

Вечером по этому поводу командир собрал к себе всех офицеров и в доме был устроен ужин, после которого все общество отправилось кататься на потребованных из всех рот казенных экипажах в ближайший лес.

 

VII.

Прошло еще три года.

Из Гали образовалась пышная, красивая и стройная девушка, серьезная не по годам, удивлявшая всех своим умом и добротой.

Она уже была в восьмом классе гимназии и готовилась к выпускному экзамену.

За последнее время она все чаще задумывалась о том, к какой специальности подготовить себя и чем заполнить свою будущую жизнь.

В своем классе она подружилась особенно сильно с одной подругой, Верой Рябининой, девушкой бедной, но умной и серьезной.

Как-то раз, уйдя гулять в поле, они разговорились.

— Знаешь, я все время думаю о будущем, — заговорила Галя. — Ведь, по смыслу, я — дочь полка и принадлежу тем, кто принял во мне такое участие! Значить, и будущая моя жизнь должна была бы быть направленной в пользу тех, кто так много сделал для меня.

— Верно, — согласилась Вера. — Я и сама часто думала о тебе.

— И что же ты, например, надумала?

— Сказать откровенно, я думала, что тебе самое лучшее посвятить свою жизнь на служение солдатам. А для этого есть путь.

— Ну, ну, интересно, что ты скажешь? — улыбнулась Галя. — Почему-то мне думается, что ты выскажешь мою собственную мысль.

— Все может быть. Я думала, что тебе следовало бы пойти в докторицы или в сестры милосердия, — сказала Вера.

— Дай твою руку! — воскликнула Галя. — Ведь ты угадала мою мысль. Но сделаться женщиной-врачом. это значит отдалиться от солдат. А быть сестрой милосердия в военном госпитале — дело другое. Там у меня будет всегда непосредственная связь с солдатами.

— Это правда, — согласилась Вера.

И на этом решении Галя остановилась.

Командир полка очень удивился, когда Галя сказала ему о своем решении. Он попробовал было протестовать, доказывая, что Галя получила такое образование, с которым нет смысла идти в сестры милосердия, но решение Гали было непоколебимо.

— Нет, нет, я уже решила этот вопрос! — объявила она.

Зато Прохорова ее решение привело в неописуемый восторг и он долго не мог успокоиться после того, как узнал про него. Он сейчас же рассказал о нем в полку, окружив личность Гали ореолом какой-то подвижницы.

— Вот, братцы вы мои! — рассуждал он. — «Докторшей, говорит, не хочу быть, потому что от докторши солдату никакой пользы не будет…»

— Вестимо!

— Да. «А хочу, говорить, быть сестрой, чтобы за солдатами ходить! Солдаты, говорит, мою жизнь спасли, вот и все».

Решение Гали было одобрено всеми солдатами и долго передавалось из уст в уста.

Нечего говорить про то, что экзамены прошли для Гали благополучно. Она получила серебряную медаль и полк на радости устроил танцевальный вечер, на который был приглашен весь город.

А для солдат командир полка устроил угощение и этот день всем полком был отпразднован особенно торжественно и радостно.

А сама виновница торжества, Галя или Галина Федоровна Александрова, как ее теперь называли, держала себя просто, радуясь только тому, что, наконец-то, она выбилась на настоящую дорогу и начнет новую жизнь, посвященную тем, кто спас ей жизнь и вырастил ее.

Но это лето она отдыхала.

Когда же наступила осень, она подала прошение о зачислении ее в местный военный госпиталь сестрой милосердия.

И вскоре, очень довольная и веселая, она вступила на новую должность.

 

VIII.

Прошло шесть лет.

За это время жизнь Галины Федоровны шла ровным темпом и она все время работала при госпитале, удивляя всех своей неутомимостью и замечательно любовным отношением к солдатам.

Она часто навещала в свободное время свой полк, заходила к офицерам и в казармы, бывала и у Прохорова, которого все еще шутливо величала «няней».

Прохоров сильно постарел и, уже покинув службу, за которую получил и шевроны и все медали, жил на вольной квартире со своей семьей.

Для него не было большей радости, как эти свидания с Галей, и когда она приходила к нему, он плакал от радости.

Командир полка получил генеральский чин и уехал в другой город, многие другие повысились в чинах и частью ушли в другие полки, частью остались, так что все же у Гали было не мало старых знакомых, помнивших ее с раннего детства.

Она так сроднилась со своим полком, что буквально не понимала, как можно обойтись без него.

Но вдруг грянул гром.

Сперва смутная, затем более определенная весть разнеслась по городу.

Заговорили о японской войне.

Первое морское поражение русских кораблей скатилось на Россию, как снег на голову.

Все заволновались, заговорили о неизбежности скорого похода, стали приходить таинственные бумаги из Петербурга, начали снаряжать санитарные отряды и походные госпитали.

Заволновалась и Галя.

«Туда, туда зовет меня мой долг! — думала она трепетно. — Там, на далеких полях чужой Маньчжурии польется теперь человеческая кровь, там раздадутся стоны раненых и умирающих людей!»

Она сразу решила, что ей делать.

Не откладывая своего решения в долгий ящик, она отправилась по начальству, прося, чтобы ее зачислили в первый попавшийся санитарный отряди, отправляющейся на театр военных действий.

А спустя месяц Галина Федоровна уже выезжала в Маньчжурию в составе отряда Красного Креста, сорганизованного в их городе.

Томительно долгими показался ей путь до Харбина, где распределяли  места назначений прибывающих отрядов.

Среди медицинского персонала сразу распространилась весть о прибытии знаменитой «дочери полка», и когда она выразила свое желание поступить в летучий отряди, чтобы быть впереди всех, к ней со всех сторон посыпались предложения.

Наконец, ее зачислили в летучий отряд Д**.

С сильно бьющимся сердцем, выехала Галина Федоровна из Харбина на юг, где бои шли за боями и русская кровь реками лилась по чужой земле. Отряд сразу отправился к передовыми позициям.

Дрогнуло сердце девушки, когда она услышала первые выстрелы, но еще больше сжалось оно, когда отряд раскинул свои палатки среди поля, впереди которого шел отчаянный бой.

Сотни раненых, со стоном падая и вновь подымаясь, тянулись с передовых позиций, отыскивая перевязочные пункты.

И тут-то Галя проявила верх мужества.

— Дайте мне верховую лошадь и санитаров! — сказала она старшему врачу. — Бог даст, я смогу чем-нибудь помочь тем, которых не успеют поднять полковые санитары.

Ее желание было исполнено.

И, не думая об опасности, о собственной участи, Галя, верхом на коне, поскакала вперед, туда, где под градом пуль и снарядов падали русские солдаты.

Смерть витала над нею, артиллерийские снаряды там и сям рвались, подымая кучи земли, а Галина бесстрашно ходила по полю, своим примером воодушевляя санитаров, подбирая и отыскивая раненых и доставляя их к месту, где стоял их летучий отряд.

— Просто удивительная женщина! — говорили про нее врачи.

Но Галя не нуждалась в похвалах.

Она делала свое святое дело просто, с сознанием того, что приносить пользу тем, кто вырастил ее, дал ей жизнь и образование.

Туда, куда не решались даже идти санитары, она шла смело, словно это был не бой, а простая игра.

И тогда санитары, пристыженные ее примером, шли за нею, забывая о собственной опасности, проникаясь сознанием важности своего дела.

И тысячи благословений неслись по ее адресу.

— Родимый мой, хороший! Не бойся, сейчас вынесем тебя! — говорила часто Галя, под градом снарядов соскакивая с лошади и склоняясь над каким-нибудь раненым. — Ну-ка, ну-ка… вот так… обопрись на меня, не бойся, я не очень слабая…

И она сама вытаскивала из самого огня людей, жертвуя своей жизнью.

Один раз осколок шимозы пробил ей юбку.

— Ага! Вот и я получила свое крещение! — весело воскликнула Галя. — Ну, теперь уж мне нечего бояться!

И она, возбужденная и повеселевшая, с новой энергией принялась за свое дело. Санитары, которых старший врач отдал в ее распоряяѵение, оказывали чудеса храбрости.

Чтобы не ударить лицом в грязь перед Галей, они кидались в самый огонь, вытаскивая оттуда раненых. И одной улыбки этой удивительной девушки было достаточно, чтобы люди готовы были пожертвовать жизнью.

Да, «дочь полка» выполнила свой долг!

Всю войну рисковала она жизнью, ходила за тифозными, ездила по передовым позициям, перевязывала раненых под самым жестоким огнем неприятеля и выносила их на перевязочный пункт. Врачи, санитары и вообще начальники души не чаяли в этой девушке.

 

IX.

Война окончилась.

Вместе с другими в Россию возвратилась и Галя.

Бог сохранил ее от болезней и смерти.

Но… война оставила свой след в ее жизни.

За время войны Галя полюбила одного из офицеров, которого, кстати сказать, в числе прочих раненых вынесла с позиции, и этот офицер, в свою очередь, всей душой полюбил красивую и добрую сестру милосердия.

И вот однажды, в одном из городов, была торжественно справлена свадьба Гали.

На этой свадьбе были и представители от офицерства и солдат N-ского полка, и даже сам Прохоров, несмотря на свою старость, приехал благословить образом свою воспитанницу.

Веселое это было торжество.

И после свадьбы все разъехались довольные, благодаря Бога за то, что Бог послал их любимой Галечке такого хорошего мужа.

А Галя, радостная и счастливая, провожала своих дорогих гостей.

Она сделала свое дело и теперь для нее начиналась новая жизнь…

Маленькие герои. Рассказы для детей. С рисунками. М.: Издание книжного склада М. В. Клюкина. Типография Общества распространения полезных книг. Преемник В. И. Воронов, 1911

Добавлено: 15-06-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*