У Инвенских пермяков

(Бирюк Соликамского уезда).

I.

Шел я лесом дремучим. Тишина была кругом, и глубоким размышлениям я свободно предавался.

«Прекрасно все в природе, и солнце величавое движется по небу от звезды к звезде, определенный круг свершая каждый год. О чем же грустить в лучах этого солнца, или в тени этих сосен, когда величием дышит каждый лист травы, гнущейся под моей ногой? Мне говорят: «не в нашем веке вы живете, и не полезны ему, и бесславно умрете». Что-ж? Это верно.

Но другая награда мне дана — я чувствую сказку этого мира, повесть быстро преходящих явлений. Природа и жизнь! Это сон? Нет не сон, но нечто лучшее несравненно. Когда мы глубоко взглядываем в поэмы жизни лесов, полей, лугов и рек, мерно текущих в далекое море, изменяется все в наших глазах — великое покажется малым, ничтожное великим. Вон божья коровка идет по листу. Это герой сказки жизни не меньше Ганнибала, желавшего завоевать Рим. Откуда взялась божья коровка, куда идет она, где найдет свой ночлег, когда звезды покажутся на небе, в котором часу утра продолжит свое дальнейшее странствие в бесконечном мире, в котором это существо является высшей загадкой его, когда и где кончатся дни его радостей и бедствий?»

В таких размышлениях я шел по дремучему лесу. От невзгод культурной жизни, от нервной суеты больших городов убежал я далеко и прибыл сюда на лоно природы. Мне захотелось узнать, как живут на окраинах братья наши на далеком севере и востоке. Здоровья, счастья и душевного покоя хотел я найти между ними.

Великими лесами любовался, звонкими ручьями. «Сколько здесь ягод будет, грибов, сколько птиц и зверей — для пищи и одежды человека, чтобы дни его длились на земле».

II.

Уже светло стало в лесу и село показалось за деревьями. Какая благодать — жить у реки и в нескольких шагах от дремучих сосен. Недаром во сне все я вижу ветвистые деревья и лечу между ними, стараясь в глуши найти место для жилья на могучих ветвях их, чтобы освободиться от бесплодных дум и тщеславных желаний, навеянных культурой.

———-

У самых столетних елей увидал высокий новый дом. Я пошел мимо его на самый погост. Что же так плохи остальные дома? Одни покачнулись направо, другие готовы опрокинуться налево. Один хуже другого.

Лентяи, видно, мужики здесь.

Жить у самого леса дремучего и не строить себе дома? Это безбожно, это грешно!

Спрашиваю, чьи это избы.

— Крестьянские,

— А тот хороший дом чей?

— Лесника.

— Можно здесь чайку попить где-нибудь?

— Да негде, опричь лесника.

Я сердито повернул назад и направился к новому дому лесника.

Подойдя к приветливым окнам, я спросил: «можно зайти отдохнуть»?

— Войдите, — послышался голос.

Вошел на широкий двор, где были амбары, житницы, баня, благоустроенный колодезь. По новой лестнице поднялся на чистое крыльцо.

Вошел в сени, прошел через черную половину и в горнице увидал самого хозяина, разговаривающего со своей женой у стола.

— Милости просим, отдохните, не угодно ли чаю? — Этими словами он меня встретил, а его жена сейчас же пошла ставить самовар. «К каким хорошим людям попал я», думалось мне.

Василии Иванович усадил меня к столу и радушно и охотно повел со мной разговор. Он был еще не старый человек, с маленькой бородкой, с серыми, смелыми глазами. Сразу было видно из его слов, что он человек бывалый, разбитной, предприимчивый.

— С каких краев к нам в леса попали, — полюбопытствовал он.

— Из Чердынского уезда к вам, в Соликамский. Сегодня перешел границу, любовался природой, лесами.

— Да, у нас хорошо. Тут есть дачи сосновые — как рай.

— Только мужики-то ваши очень ленивы, как они плохо живут. Какие ветхие избы!

— Народ наш ленив, — пояснил Василии Иванович. — У них нечего есть, а сидят себе да друг на друга поглядывают. Если бы захотели вы зайти к ним, пообедать нечего было бы вам.

— Но ведь лес же кругом, надо же хоть избы-то строить.

— Денег у них нет, — возразил Василий Иванович; — ведь лес же надо покупать. Мы продаем по таксе.

— Лес то разве не мужицкий?

— Конечно нет, что же может быть у наших мужиков. Лес баронский. Мужикам ничего не принадлежит, да и они сумели ли бы сохранить, давно бы вырубили все дочиста.

— А вот как?!

В это время вернулась из кухни жена лесника, женщина тучная, вялая, бездетная, слегка грустная, равнодушная ко всему, но без злобы и гостеприимная.

— Сейчас самовар скипит, — сказала она. — Не угодно-ли гостю позакусить? У меня сегодня зеленые щи сварены.

Я не отказался от такого лакомого блюда после моих странствий через просеку двух уездов.

— Сколько же земли у барона, Василий Иванович, — спросил я.

— Сотнями верст надо считать, а не десятинами. Я и сам не знаю границ и пределов наших владений, должно что весь уезд, вся эта сторона по Иньеве принадлежит барону, и другая также, только там где-то по северу есть земля графини.

Так мы вели дружную беседу с ласковым хозяином, а мужики, вероятно самые любопытные, прохаживались взад и вперед около дома, — так как день был праздничный.

III.

О! думал я, вы мне братья пермяки, да вы живете хуже городских бобылей: у тех хоть есть заработок; а вы проводите свои дни в Божьем саду, но не имеете права пользоваться плодами его.

— Ведь грибы да ягоды они могут же собирать, хоть бы на этом что нибудь нажили, — говорил я Василию Ивановичу.

— Нет, без билета нельзя, — возразил он, — за билет надо платить деньги.

— Ну, хоть бы траву косили между деревьями, она же никому не нужна, а мужикам был бы маленький доход, бедняку все годится, — продолжал я.

— Нет нельзя. Они не имеют права войти в лес с топором или с косой, не велено. Надо брать билет, к примеру сказать, на веники ломать деревья нельзя без билета, пояснял мне лесник.

— Они хоть бы занялись рыбной ловлей в этих многоводных реках и лесных озерах, Василий Иванович, и это могло бы быть доходной статьей для крестьян.

— Без билета барон не позволяет рыбу ловить, с какой стати, земля и реки не мужицкие. А мужики наши ленивы, денег не наживают, ни с чем и живут, иди, работай на заводе, у барона заводов много, — так говорил хранитель лесов барона, Василий Иванович.

«Что за диво, думал я, неужели так я наивен, что ничего не понимаю, или же жизнь суровая, жестокая сказка, не только скудная и однообразная, как полагал я это, живя в больших городах».

Мы в раздумье просидела несколько минут с разговорчивым хозяином. Хозяйка меж тем принесла тарелку щей, за ней и самовар оказался на столе, а на улице толпа увеличивалась: взрослые крестьяне, и старые и малые гуляла около дома и поглядывали в окно лесника. Быть может, солнечный день привлекал их, день же действительно был светлый, ясный, теплый, потоки солнечных лучей проникали к нам в комнату, а до слуха нашего доходил тихий шепот старых елей и сосен, растущих за домом в могучей, вольной красоте.

Музыка природы! ты вечно услаждаешь наш слух, но когда мы голодны, но мы глухи к тебе. Так и теперь принялся я за тарелку щей, забыв красоты природы и горести жизни.

— Что же, ваш народ не ропщет, не злится на такие порядки, Василий Иванович? — спросил я опять своего хозяина, утолив свой голод.

— Злись, пожалуй, никто ведь их не боится. У меня пять собак злющих, как дикие звери, два ружья дальнометных, пистолеты тоже. Я здесь сторож всех

этих лесов, меня они боятся, как огня, и вот видишь, все в целости, не будь меня, они вырубили бы и сожгли бы все дочиста. При мне — шалишь.

Другой раз они пытаются воровать лес у меня. Слушаешь этак, приложивши ухо к земле (земля ведь звонка) и слышишь робкий стук, стук. Это где-нибудь мошенник-мужик рубит лес без билета. Ах, каналья! думаю. Тогда я беру с собою собаку, ружье, револьвер. Собака вперед бежит, а я за ней, за дичью, значит, пошли. Так и поймаю вора, на месте, как медведя. Подкрадываюсь тихонько, осторожно, между кустарниками ветвями, деревьев, да вдруг как выскочу и приставлю револьвер к груди вора и зареву: «отдай топор, или застрелю!» Мужик и струсит, отдаст топор. Трусы здешний народ. Тогда я кулаком его по груди, он и падает, как срубленное дерево… Все у него отнимаю, и лошадь, и телегу, и топор, и нож, и все везу к себе. Он за все заплатит мне деньгами, и штраф принесет за испорченное дерево… — так рассказывал бирюк Соликамского уезда о своих подвигах; рассказывая, он вдохновился…

— Василий Иванович, это же ведь жестоко!…

Сначала он удивился моему восклицанию, потом, немного погодя, спокойно добавил: «я дал присягу хранить лес и сторожу. Родне—матери не дам ни одной веточки».

В это время мы услыхали шум в черной половине. Пошли туда несколько мужиков или за делом, или из любопытства.

— Я пойду поговорю с ними, что за народ, — сказал я хозяину, опрокинув на блюдце допитую чашку чаю.

— Поговорите, — ответил равнодушно Василий Иванович, — народ у нас глупый.

Действительность — сказка. И вот увидал я героев этой сказки: Клима-царевича, Петра-царевича, Ивана-царевича; нет, это не были царевичи: предо мной стояли исхудалые мужички, тощие, в лаптях, в дырявых белых армяках, малорослые, с тусклым взором.

«Поговоримте, братцы, как живете».

— Плохо, — сказали они в один голос.

— Я не начальник, и власти никакой не имею, я только хожу и слушаю, где и что говорят.

— Да — так! — протяжно ответили они глухим голосом, как бы выражая этим: «где уж нам добраться до начальства».

— Вы что-нибудь мне расскажите, а я запишу, из жизни ли, или сказку какую. Я вам за эго дам лекарства, выслушаю ваши болезни.

— Ты бы того, сначала болезни-то выслушал, а болтать-то мы всегда успеем, — сказал один рыжебородый старик.

Я их «выслушал». Они все страдали, кто легкими, кто желудком, кто сердцем. Я дал им немного лекарства.

— Теперь расскажите что-нибудь, — обратился я к ним.

— Вот я расскажу, — сказал высокий, тощий, рыжий мужик.

«Ходил я на работу. На Кувинский завод пошел. Ну, поработал там, поработал, да и домой захотел идти. Шел, шел, по дороге зашел к родным, зашел, выпил там и охмелел; опьянел, да и себя не знаю. Потом домой стал собираться, очухавшись немного, а навстречу мужики попали на двух лошадях, четыре мужика всего было. Я рысью еду, так ходко, лошадку взял у родных. Гоню, сам ничего не знаю. Лошадка-то моя, значат, и свалила мужика, он руками развел и ругается, а другой мужик размахнулся на меня, да задел за оболок саней, и рукав армяка оторвало, и еще пуще стал ругаться. Потом домой я приехал, мать давай бранить меня, а я ничего не помню, ничего не знаю, пьян был, значит…»

Рыжий мужик кончил свой рассказ.

— Все? — спросил я его.

— Все, а чего тебе еще нужно, я тебе рассказал все.

Другие говорили в том же роде, или еще хуже. Речь человека походит на жизнь его. При тяжелой жизни и дар слова теряется у человека, блекнет красота его речи.

О грустные пермяки! одна печаль на вас глядеть!

Вон там, в соседней курной избе (как узнал я потом) бедная пермячка качает в люльке своего бледного сына. У них темно в лачуге, и голод, и холод хозяйничают там. Она — вдова, дом у ней развалился, вместо лестницы гнилые обрубки дерева.

Что же этот мальчик? Узнает ли он, что он сын великой матери, лучезарной природы. Он, может быть, станет дивным математиком, измеряющим объем Вселенной, или он будет чуткоухим поэтом, который своими стихами заставит вздрогнуть каменное сердце очерствевшего в тяжелой борьбе человека? Или ничего этого не будет, а он заболеет в юные годы и уйдет прежде времени в могилу, безвестный и ничего не узнавший. Пока, каждую ночь звезды неба глядят на него, кое-как проникая в узкие отверстия окон, и ласкают его в скрипящей и стонущей люльке. Но небо правду видит, да не скоро скажет.

———-

Василий Иванович отозвал меня в чистую половину и спросил, нужно ли приготовить ужин, останусь ли у них ночевать я.

— Нет, я сегодня отправлюсь дальше, — ответил я.

— Ну, как наши глупые мужики?

У них много еще языческого. Это надо записать. Спросить у них, как они гадают, какому святому служить молебен.

— А как, Василий Иванович?

— Вешают топор к кресту и перечисляют имена святых, им известных, когда покачнется топор, тому святому молебен. Вот какой народ. Покойникам опять же молятся, попируют на могиле — болезнь проходит. Темный народ, языческий народ!» Так аттестовал их Василий Иванович, лесник баронских лесов.

Поздно вечером я уехал из села. Дремучий лес тихо спал. Далекое небо бледными очами глядело на погост и на белую церковь. Румяный закат озарял край неба. Неизвестно человеку, что чувствует дух мира, глядя на дела его.

IV.

Всю ночь ехал я, а на утро пошел пешком тропинками, рассчитавшись с ямщиком. Шел я лесом, и к полудню вышел на какую-то проселочную дорогу.

Солнце высоко было на небе.

Сосны давали прохладную тень, и я не чувствовал никакой жары. Разные думы бродили в моем уме, но ни к какому заключению не приводили. Вдруг они были прерваны приятными звуками, раздававшимися из-за деревьев. Я стал прислушиваться. То были звуки гармоники прекрасной работы, двухрядной или трехрядной. Аккорд за аккордом лился и звуки крепчали. Вскоре из-за елей показался и сам творец этих звуков — молодой деревенский парень, в липовых лаптях и белой шляпе, легкий армяк был на нем и топор за поясом. Он играл и шел, и не замечал окружающего. Кто он такой, куда он идет?

— Кто ты? — я крикнул ему с краю дороги.

Он не отвечал и шел далее, мимо меня. Игра его лилася, столетние деревья вторили ему. Русские песни он играл, а иногда слышались неизвестные мне мотивы, то горе выражалось в звуках его, печаль глубокая, не ведующая сочувствия, то мощь и веру выражали аккорды, надежду молодости. беспредельного удальства. Он играл и все более, более удалялся от меня.

— Эй, молодец! — в отчаянии крикнул я ему, — подожди. Дай упьюсь я, милый, гармонией звуков. Несколько червячков есть в моей груди, они гложут мое сердце, как миазмы жизни затемняют свет дневной, твои песни уничтожат нестерпимые мои печали! Подожди, остановись! Увы! Уже скрылся он за многоветвистой сосной, хотя звуки еще жили в моих ушах.

Чем утешусь я, не имея с собой ни гусель-самогуд, ни шапки-невидимки, не властвуя над чудесами мира, не познанного нами жилища?

Не сделать ли мне из тонкой нежной ивовой коры несколько свистулок, чтобы издавали они желанные звуки по воле моей? Да нет! Хоть и обидели люди меня, но не безучастна ко мне лучезарная природа!

Солнце льет свой свет, и кажется мне всевидящее солнце источником звуков неземных. Когда же вечер настанет, звезды покажутся на небе, и тайную музыку услышу я, идущую с окраин мира, с высокой дуги млечного пути, и ночь успокоит сердце, взволнованное заботами суетного дня и даст силы продолжать странствие по земле!

Но «этих» как забуду я, пермяков, живущих среди богатств природы, не имея ничего?

К. Жаков.

1902—1910 г.

Перепечатано из № 223 «Арх. Губ. Вед.» 1910 г.

К. Жаков. У Инвенских пермяков. 1902—1910 г. сентябрь. Архангельск: Губернская Типография, 1910.

Добавлено: 02-04-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*