У моста

Радостно расцветает у реки молодая яблонька-дичок. Сгрудились около нее старые ивы и, качаясь под ветром, словно хлопочут, словно любуются ею, как юной невестой в белоснежном уборе.

По обоим берегам реки раскинулась широкая зеленая равнина, по ней — хутора. От лугов пахнет цветами, воздух сладко напоён мёдом. Без устали работают на цветущем просторе пчёлы.

Через всю равнину уходит вдаль широкая дорога.

Перекинутый через реку, доживает последние дни старый деревянный мост, — ветхий, потемневший от дождей и времени, с подгнившими кое-где шаткими подпорками. Отслужил старик свой срок. Здесь же, рядом, строят люди новый мост — сильный, прочный, железобетонный.

Около старого моста навалены груды строительных материалов, толпятся рабочие, слышен многозвучный голос труда. Арматурщики сгибают и сплетают железные прутья. Бетонщики замешивают бетон, который наваливают на тачки и свозят к реке. Землекопы выравнивают лопатами береговую линию, подготовляя почву для замощения камнем.

Всеми строительными работами руководит техник Даугайлис, молодой парень, с загорелым, в оспинах, лицом, в парусиновом пиджаке, без шапки. В руках у него блокнот и длиннейший — в полметра — карандаш. Из карманов пиджака торчат блестящая металлическая рулетка и желтый складной метр.

Присев на большом камне, под расцветающей яблонькой, Даугайлис заносит в блокнот какие-то заметки, вычисления, кое-где ставит вопросительные знаки, зачеркивает то, что уже сделано, и набрасывает список дальнейших работ.

При этом он ни на минуту не упускает из поля зрения работу бригад: то охрипшим голосом кричит им с места свои распоряжения, то, сорвавшись со своего камня, мчится к мосту, измеряет, поправляет, кого ругнет, кого похвалит, подбодрит. Почти непрерывно вытирает он ладонью вспотевший затылок, отмахиваясь от назойливых комаров.

Бригадир бетонщиков, Ионас Палепис, тоже еще молодой парень. У него волосы, как ясный лён, широкий упрямый подбородок. Чуть оттопыренная нижняя губа придает его лицу несколько обиженное выражение.

Он работает без рубахи. Потная, обожженная солнцем, мускулистая спина лоснится. Из-под широкополой, как у косарей, соломенной шляпы, смотрят на мир сияющие голубые глаза.

Уже приближается час обеденного перерыва, но, несмотря на все усиливающийся зной, не ослабевают ни темп, ни напряжение работ. Чихая от цементной пыли, люди подзадоривают друг друга.

— Товарищ техник! — кричит Ионас Палепис, показывая на бригаду плотников. — Товарищ техник, плотники срывают работу! Копаются с опалубкой! Гвозди вбивают, как малые дети балуются… Нет, ты погляди, сколько времени они одну доску кладут!

Плотники в лепешку расшибаются, чтобы не задержать с опалубкой, но бетонщики положительно наступают им на пятки. Стучат молотки, жужжат пилы, вонзаясь в доски, отгрызая куски дерева и отплевываясь опилками.

И у арматурщиков тоже нет минуты свободной, чтобы передохнуть или покурить. Сгибая и переплетая прутья, они едва успевают поместить в опалубку и скрепить железный корпус, как его мгновенно поглощает бетонная масса.

Просачиваясь в щели между досками опалубки, тяжело падают в реку серые капли жидкого, еще не успевшего застыть, бетона.

Поодаль от моста стоит, как чужой, не принимая ни в чем никакого участия, древний старик, похожий на корягу, обомшелую и трухлявую. Недобрыми, ненавидящими глазами смотрит он издали на работающих людей, не смея, видимо, подойти к ним ближе. Но — то ли надоел он всем, то ли примелькался — люди не обращают на него ни малейшего внимания.

Время подходит к полудню. Приковылял хворый старик — сухонький, сморщенный, в выгоревшей кепке, перебитый козырек которой похож на сломанный ноготь. Несмотря на хворь, старичок энергично колотит железкой по башне разбитого немецкого танка. Это — сигнал к обеденному перерыву.

Выпустив из рук лопаты, пилы, топоры, ручки тележек и тачек, рабочие стягиваются под тень прибрежных ив.

На месте кладки бетона становится безлюдно и тихо. Только капли бетонного пота, словно еще быстрее и чаще, падают в воду.

Под ивами кто прилег, кто присел, кто умывается на реке, освежая холодной водой разгоряченную грудь, плечи, голову.

Неторопливо развязывают рабочие холщовые мешочки, достают из них хлеб, сало, колбасу, вареные яйца, масло в стаканах, бутылки молока. Режут хлеб и сало острыми карманными ножами.

Люди обедают, а Даугайлис читает им вслух газетные сообщения о том, как идет восстановление страны, о передовиках различных производств, о победах и достижениях на всех фронтах труда.

Так проходит минут десять. Кое-кто уже успел поесть, и над рекой поплыли синеватые облака табачных дымков.

Еще целых двадцать минут можно лежать вот так, наслаждаясь покоем, пока сторож не пробьет железкой по разбитой голове немецкого танка и возвестит тем самым конец обеденного перерыва.

Вдали, по дороге, взвихрились движущиеся клубы пыли. Это грузовики везут железо и цемент.

Подъехав к мосту, грузовики останавливаются, и шоферы выскакивают из раскрытых дверей кабин.

— Ребята! — говорит техник Даугайлис. — А не разгрузить ли нам машины, пока не кончился перерыв?

— Есть — разгрузить машины! — отвечает коренастый рабочий, только что сытно пообедавший. — Это нам самим на руку: не будет задержки посреди работы. Дадим по две нормы, как обязались…

Люди поднимаются с травы. Торопливо завязывают свои мешочки, доедают последние куски, допивают, запрокинув головы, молоко из бутылок, так что белые струйки стекают по подбородку на голую грудь.

В несколько минут выгружены из машины железные полосы и прутья для арматуры.

Более сложное дело — выгрузка цемента. Мешки надо сносить под гору, в дощатый сарай.

Поднимает на плечи тяжелый мешок и техник Даугайлис.

— Товарищ техник! — кричит ему Ионас. — Ты бы снял пиджачок, а? Или, может, спину нежную, девичью, бережешь?

Таскают мешки все: и мастера, и рабочие, и женщины-землекопы. Женщины берутся вдвоем за один мешок. Случается, одна из несущих оступится — мешок грузно падает на землю, обдавая обеих носильщиц тучей цементной пыли. Но женщины принимают эту неудачу со смехом, хотя поднять тяжелый мешок с земли труднее, чем снять его с грузовика.

Среди работниц выделяется Марите Тумсайте — невеста Ионаса. Высокая красавица, светловолосая, с безукоризненно правильными, точеными чертами лица. Повязанная белоснежным платочком, веселая и сильная, Марите в работе не уступает мужчинам. Она и ее напарница — крепкая, мускулистая женщина — носят мешки так проворно, что успевают сделать почти два рейса, пока мужчины делают по одному.

Две шеренги людей непрерывно движутся туда и обратно по дороге, между окутанным цементной пылью сараем и грузовиками.

И каждый раз, поровнявшись с Марите, Ионас не может удержаться, чтобы не взглянуть на нее, если уж нельзя погладить ее локоть или, подхватив ее под руку, помчаться с ней бегом к дорожной насыпи.

Время бежит очень быстро. Машины пустеют. Под раскаленным солнцем люди перетаскивают последние мешки с цементом.

В это время хворый сторож ударом железки о башню танка возвещает окончание обеденного перерыва.

Люди мгновенно переключаются на прежнюю работу.

Опорожненные грузовики поворачивают обратно, к железнодорожной станции.

У моста снова копают землю, возят гравий, замешивают бетон, сколачивают доски опалубки, гнут и скрепляют железные прутья арматуры.

А высоко в небе заливается жаворонок. И у реки легкий ветерок колеблет расцветающие ветки дикой яблоньки…

По-прежнему злобно смотрит на работающих людей старик, похожий на трухлявое, обомшелое дерево. Издали смотрит, не приближаясь, всем чужой. Это — Тумсайтис, отчим Марите.

В недавнем прошлом Тумсайтис был крупным оптовым торговцем. Последние два года Тумсайтис прожил где-то в городе и только недавно возвратился в эту местность, обреченный, все в жизни потерявший, ненавидящий всех — даже свою падчерицу Марите.

Как короткий миг самозабвения и счастья, пролетел день, полный напряженного творческого труда.

Солнце садилось, словно устав ждать, когда, наконец, люди прекратят работу у моста.

Старичок-сторож еле держался на ногах, он уже не мог побороть свое болезненное состояние. По окончании работы техник его отпустил домой. Однако на эту ночь кто-нибудь должен был остаться дежурить у моста.

На это вызвался Ионас. Подняв с земли винтовку заболевшего старика, он проверил, заряжена ли она и, пока люди расходились, присел отдохнуть.

Марите подошла к нему.

— Я сбегаю домой, сготовлю тебе ужин, блинчиков с маслом или другое что, — и принесу сюда.

Она провела рукой по его потному лбу, улыбнулась, хотела было поцеловать, да застеснялась: кругом были люди.

Рабочие мылись у реки, приводили в порядок инструменты и складывали их в сарай.

Вскоре они ушли всей гурьбой. За ними двигалась густая дорожная пыль, красневшая в закатных лучах солнца, и плыла, удаляясь, песня: «Солнце зашло…»

Солнце в самом деле уже зашло, но по небу еще тянулся край его пурпурного плаща. Плащ быстро ускользал за солнцем, алая полоска его бледнела, таяла и, наконец, исчезла за горизонтом.

Над лесом выплыла золотая тарелка луны, она осветила поля, яблоньку, старые ивы, пустынную дорогу и мост.

На лугах перекликались невидимые чибисы и, казалось, это звучит многоголосый, веселый и грустный хор, в который вливаются и голоса яблоньки с ивами, и даже голос зыбкого лунного света, мягко обливающего землю. Серебристым смехом пересыпалось журчание воды в речке.

Ионас стоял у склада. Он курил трубку, дым ее расплывался вокруг его головы.

Внезапно тревожно затараторили приумолкшие было чибисы. Кто-то шел по дороге и вспугнул их.

«Как быстро вернулась Марите», — подумал Ионас. Он радовался не ужину, а возможности побыть с любимой, посидеть с ней под яблонькой, поговорить — для этого днем не хватало времени.

Ионас двинулся навстречу Марите, но тут же понял, что ошибся. Это были не ее шаги, слишком громко скрипел гравий под чьими-то тяжелыми сапогами.

— А ну, Ионас, где ты там? — послышался голос Тумсайтиса, насмешливый и хриплый — Заснул, что ли?

Старик стал спускаться с насыпи, разбрасывая ногами камешки, с веселым бульканием скатывавшиеся в воду реки.

— Я-то не сплю, — ответил Ионас, крепко сжимая винтовку. — А вот ты-то зачем сюда пожаловал?

— К мосту я пришел. К старому другу — деревянному мосту…

— Подходящий дружок! Старый, как ты… да и вредный тоже, как ты… И подгнил, и доски проваливаются, идешь по нему, оглядывайся: утопит!

— Эх, жили мои родители, богато жили! Сколько, бывало, товару у них в лавке, а покупателей — вся деревня! Да и сам я неплохо пожил, когда померли старики и лавку мне оставили… А теперь — ничего, хоть шаром покати, только и наживы, что насморк! Да в сердце горечь, как полынь…

Ионас не откликался.

Внезапно Тумсайтис чихнул, да так сильно, что затрещал его ременный пояс.

— Черт знает, что такое. Совсем испортили мои родные места! Чуть воротился сюда, привязался ко мне насморк этот окаянный. Был я в прежние годы здоров, как конь, а теперь, поди же ты, не принимает мое нутро вашей новой жизни. От одной стройки этой и то чихаю…

— Ну, авось, дальше и того хуже будет, совсем окачуришься! — сказал Ионас спокойно, но в голосе его звучало нескрываемое презрение к этому врагу новой жизни.

— А чего мудреного? Можно и окачуриться… — попытался отшутиться старик.

Он сел у реки и стал смотреть на воду.

— У этой речки, — продолжал, помолчав, Тумсайтис, — я когда-то с моей будущей женой встречался. Потом поженились мы, падчерицу мою, Марите, воспитали…

— Воспитал ты ее, как же! Дня светлого она у тебя не видала! — перебил его Ионас враждебно.

— А все-таки воспитал! И не так уж, видно, плохо, коли ты здесь сидишь и дожидаешься ее! — злобно усмехнулся старик.

— Кого бы я ни ждал, во всяком случае, не тебя! Посторонним здесь делать нечего, убирайся! — твердо отрезал Ионас.

— Это я-то посторонний? Ты ждёшь Марите, а я, отчим, отец ее, посторонний? И ведь ждёшь понапрасну: не придёт Марите. Я ей приказал спать ложиться. Не нравятся мне эти ваши ночные свиданья. Меня, милые, не проведете, я тут у вас порядок наведу!

— Как же, была печаль! Примем мы твой порядок, дожидайся!

— Может быть, может быть, — забормотал Тумсайтис. Потом вскочил на ноги, подошел к двери сарая и, потянув носом воздух, снова чихнул. — Ох, как вкусно и крепко пахнет этот драгоценный цемент! Сегодня опять привезли, что ли?

— Может быть, и привезли…

— Наверное, привезли! — не обращая внимания на слова Ионаса, продолжал Тумсайтис. — Везут и везут! Работают, как ошалелые, даже завидно… Вы тут строите, а мне всё кажется, будто вы меня в башню замуровываете. Одного! А Марите я больше из дома не отпущу! — добавил он вдруг, словно желая переменить разговор и уйти от мыслей, только что им высказанных.

— Станет она твоих запретов слушаться? Небось, без тебя обойдемся…

— Как же вы без меня обойдетесь? Нищий ведь ты, босяк!

— Придержи язык! Сам слепой, хуже крота, а других учишь. Смех один! — Ионас начинал сердиться.

— А ты скажи мне, на чем семью строить будешь? Что у тебя есть?

— Что у меня есть? Да всё это — гляди! Направо, налево, всюду кругом, — Ионас показал вдаль, обведя рукой вокруг себя. — Не поймешь ты этого, по-старинке думаешь. Это прежде люди гнались за богатством, топтали друг друга, каждый старался только для себя одного. Жили, как сурки, в норе своей маленькой жизни. А теперь все мы заодно: один за всех, все за одного, коллектив! Вместе строим свое счастье. Как мы, трудящиеся, теперь живем и как раньше жили, разве можно это сравнить? Ну, да это тебе непонятно, как собаке арифметика!

— Пока эта арифметика тебе что-нибудь даст, эх, сколько воды утечет! А пока у тебя ничего нет, не отдам я Марите за тебя, не надейся. Ты бы, друг любезный, другого ключика к своему счастью поискал… — старик подошел совсем близко, и его твердая, словно каменная рука, легла на плечо Ионаса. — Цемент, а? Чем не ключ?

Ионас резко отодвинулся и сбросил руку Тумсайтиса со своего плеча.

— Пропащий ты человек!

Старик, однако, не рассердился, не обиделся. Он только пожал плечами.

— Почему же это я пропащий?

Сунув руку под рубаху, он почесал широкую грудь. Потом плюнул в реку, стараясь попасть плевком в круглую луну, отраженную водой.

— Человек должен быть, как хищный зверь! Торговля — вот настоящее дело, — он говорил, словно с самим собой, не обращаясь к Ионасу. — Шоферу я, кажется, ясно всё растолковал. Сидит там у меня дома, дожидается. Жить надо в городе, только там можно развернуть торговлю. Ох, уж эти мне молодые, всему их учить надо! Разве цемент только для постройки мостов нужен? С ним и домишко поставишь! И строят люди, строят в городе домики. Хороший товар — цемент. Нужный, с руками оторвут. Всё равно, что деньги. А с деньгами в городе — вот жизнь. Зашел ты, например, в ресторан — музыка, народ, — опрокинул рюмку коньячку, закурил папиросочку. Мысли у тебя в голове закипают, как борщ на плите. Всё понятно, всё ясно, всё знакомо. А богатство-то, богатство так само к тебе в руки и плывет, только не зевай, ухвати кусок пожирнее. Мне всегда надо покупать-продавать, продавать-покупать, это, как приливы и отливы, освежает мне грудь…

Тумсайтис подошел вплотную к Ионасу.

— Ну как, продашь, что ли?

— Не продам, а передам. Тебя передам, кому следует, — и, сунув старику под нос кулак, Ионас сердито спросил: — Понюхал, чем пахнет? И помни: конец твоим грязным делишкам! Нет тебе больше путей никуда… Уходи!

— Эх, ты простофиля, — Тумсайтис презрительно смерил его глазами. — Мне уйти не долго, а вот тебе такой золотой случай больше не подвернется. Мне нужен для Марите смелый муж, не трус, не слюнтяй! Чтоб не зевал по сторонам, чтоб хватал всё, что плывет в руки!

— Торгаш ты. Спекулянт, негодяй.

— Ладно. Поговорили. Наслушался я от тебя — аж во рту горько… Очень жалею, что затеял этот разговор.

Старик пошел прочь, но, словно что-то вспомнив, воротился.

— Да, из головы вон! Есть еще одно дело. Противное дело, неприятное. Ну, да уж всё равно, скажу, чтоб ты потом не обижался, будто утаил я это от тебя. Марите-то ведь я оставил дома не одну. С ней мой шофер остался. Мы с тобой сколько времени зря потеряли, ну а уж он там, конечно, не зевает. Красавец, орёл, кавалер.

— Шофер? — двинулся Ионас на Тумсайтиса.

Старик попятился и упал в реку. Падая, он успел схватиться за куст и, погрузившись лишь по пояс, быстро, как лягушка, выскочил на берег, отряхиваясь.

— Чуть не утопил. Вот свинья, — он пренебрежительно махнул грязной рукой, перепачканной в прибрежной глине. — Я смерти не боюсь. Либо давай такую жизнь, какая мне по душе, либо пропадай всё на свете! — Он вытер нос рукой и размазал глину по лицу.

— Ну, пошел отсюда! — подталкивая его винтовкой, процедил Ионас сквозь зубы.

В эту минуту из-за сарая послышался легкий свист.

Это техник Даугайлис пришел, по своему обыкновению, ночью — наведаться к стройке моста.

Увлеченные спором, Ионас и Тумсайтис не заметили появления техника, и он слышал их, одновременно осматривая мост и прикидывая в уме план завтрашних работ.

Продолжая насвистывать, техник подошел к Ионасу.

— Кто это здесь с тобой? — спросил он, хотя и узнал бывшего торговца.

— Тень… — насмешливо ответил старик.

— О прошлом соскучился? Еще раз увижу тебя здесь, попрошу арестовать! — И техник нарочно отвернулся, словно ставя этим последнюю точку в разговоре.

— Арестовать? — переспросил старик. — А ну, попробуйте только! Я, может, этого именно и жду. Я тогда в задор войду, я, как буря, деревья крушить буду! Терять-то ведь мне нечего…

Тумсайтис подхватил с земли толстую палку, но вдруг опустился на берег.

— Дождался… — забормотал он. — Дожил на старости лет… Что же мне теперь делать? Удавиться, что ли?

— Да ты и так, сдается мне, всё равно, что мертвый… — кинул техник.

— Да. Всё у меня позади, — старик постучал палкой по берегу. — Прошла моя жизнь…

— А в чём прошла? — спросил Ионас и сам ответил: — В погоне за деньгами прошла твоя жизнь, в хитрости и подлости. Оглянешься назад, вспомнить нечего, ничего хорошего ты для людей не сделал. Только вред.

Старик встал, крепко сжав в руке палку. Он смотрел на Ионаса и Даугайлиса враждебно. Эх, хватить бы их этой палкой по головам! Он думал злобно, но говорил жалобно:

— Отдохнуть бы. Только одного я хочу: отдохнуть!

— Нет! Не отдыхать ты хочешь, а спекулировать, вредить, клеветать! — жёстко перебил его Ионас. — Отравлять смрадным дыханием наш чистый воздух, вот чего ты хочешь!

Тумсайтис не ответил. Он повернулся и пошел к мосту. Перейдя его, он встретил бегущую по дороге Марите.

— Куда бежишь, бесстыдница? Марш домой!

— Сам ступай. Тебя там приятель дожидается, шофер твой. Всё платье он на мне изорвал, охальник проклятый! Ну да и я его приласкала — ковшом по голове. Такую шишку поставила, сразу протрезвел. Ступай, ступай, утешь дружка!

Старик яростно скрипнул зубами, как собака, готовая укусить.

— Башку проломлю! — проворчал он только, но тронуть девушку не посмел. — Ох и ненавижу я всех вас! И ты… ты мне больше не родная! Ступай, чертово отродье, куда хочешь!

Но Марите уже не слушала его брани. Она и сама давно решила уйти из дома отчима-спекулянта.

Старик шел по дороге. Он уходил во тьму, и казалось, он уходит в то мрачное прошлое, которое породило его и о котором он тосковал.

Легкими шагами пробежала Марите через деревянный мост. Еще день, несколько дней, неделя — и этой старой рухляти не станет. Раскидают ветхие доски, уберут подгнившие подпорки, и на их месте встанет новый мост — прекрасный, прочный, железобетонный!

Марите бежала к Ионасу.

А у реки радостно расцветала дикая яблонька.

1949

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 12-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*