В дороге

Проезжая перекрестку
Ванька Горев прекрестился,
За горою где-то близко
Звон вечерний доносился. —
— «Ба! Скоро значит Заостровье?!
Тут могу и отдохнуть!!
А не лучше-ли в Верховье?
И прижал по крепче кнут. —
У харчевника Максима
Хорошо кормить коня.
Поговорить с ним очень мило
Он простущий старина».
Дернул возжи, взвизгнул кнут
И рысцой понесся.
— «В Верховье «Бурка» отдохнуть,
А теперь помчишься».
Блещет лунный луч над Свирью
Уж Заостровские поля,
Едет Ванька крупной рысью
В поселочек Верховья.
Чрез минуту конь храпит,
У ворот тесовых
На крыльце Иван стучит
«Пустите-ка на отдых>.
— Замелькала в сенях свечка,
Звякнули ворота.
Иван увидел старичка
Максимушку Забота.
— «Ну въезжай скорей крещеный,
Чай, на улице мороз.
А ворота отворены,
Старика захватит дрожь».
— «Сейчас — сейчас Заботка!
Дай полозья лишь забрать.
— Вперед немного «Бурка»,
Ну, уж можно запирать!»
Пыхтит пузатый самовар,
Чай Маша разливает.
Иван усатый что гусар,
Про Питер им болтает:
— «Сколько лет не проживал,
Во матушке столице,
Таких чудесин не видал
Как в самолете прокатиться;
Несется бестья что дух,
Даже жутко видеть,
Заорет, словно петух,
Иль допотонный изверг.
Вот историю какую
Расскажу тебе Заботка:
О Рождестве в народный дом
С портнихою Ириной
Покатили мы вдвоем
С этой автобилой.
И чтож «Забота» думал ты?
В участке очутился,
Шохвер в щепки разбился,
Ирину в лазарет лечиться,
От фонарнаго столба,
Чуть в Неву не скокнул,
А шохвер видно что болван,
— На городового грохнул.
Вижу дело, что беда;
Говорю: слезай Ирина.
Она в ответ ни не, ни да,
У ней свернулась спина.
Так вот чудес в столице
Каких я навидался,
Ирина и теперь в больнице
А шохвер жив, знамо не остался.
Потом в участке протокол.
Уж там я извинился,
Они в ответ мне — хо-хо-хо.
Говорят: «Славно прокатился».
Да и вина то не моя,
Они как рассудили,
Шохвера спросить нельзя,
А Ирина чуть жива,
Потом меня и отпустили».
— «Вот это чудо — да!
— Сказал Максим, тряхнув брадою —
А дорогали эта чепуха?
Что давит так народу?“
— «Дорога или дешевка,
А тысяч десять, говорят,
Стоит эта людодавка.
А господа, катят себе катят».
Да, уж эти господа,
Им жисть уж надоела,
Или ума на три гроша,
Коль в людодавке ездят смело…
Да и всето повернулось,
Жизть пошла ко верху дном.
Лавошник наш нонесь,
С Питера привез, какой-то гармофон.
И топерь в его то доме,
Поет, свистит, скрипит.
Словно камень в мукамольне,
Шестерней вертит…
Я ходил, смотрел ту штуку,
Тож орет, смеется говорит,
Даж заглянуть-то побоялся в трубку,
Там будто человек живой сидит.
Ну, и времечки настали,
Про такие диковины
Мы прежже в сказках не слыхали,
А вот нате, в яво увидим ныне…
Уж очень милостив-то Бог,
Я-б так этих шатунов, —
Кто первый сделал самолет,
Да кто придумал гармофонов,
Кажется, в исподнюю-б запек.
Там пусть-бы нечистей давили
Да вертели-б шестерней
Пускай-бы их там и мутили
A не народ, крещеный и чесной».
— Такое, заключение и взгляд,
Имел Максим Заботка.
Мужика наукой не донять,
Изобретение, ему — суть сумасводка.

Стихи и песни: из карельского быта. СПб.: Типография “Рассвет”, <1912>

Добавлено: 07-09-2016

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*