В карантине

Это было давно, милый друг. Шесть лет тому назад случилась со мной эта история в карантине.

Мы подъезжали к берегам Африки. За табльдотом было необычайно оживленно и весело.

Через несколько часов должен был наступить конец длинного путешествия по морю. Туристы восторженно ждали новых впечатлений, а остальные пассажиры не менее восторженно мечтали о прелестях домашнего очага.

Истомленные ночной качкой, дамы выглядели бледными и томными.

Для прощального обеда было несколько изысканных блюд и много цветов.

В последний раз пассажиры осматривали друг друга и болтали более откровенно и интимно, чем всегда.

Я сидел за капитанским столом в обществе необычайно именитых особ.

Рядом со мной восседал греческий министр и миллионер Антониади, об александрийском парке которого все «бедекеры» делают восторженные указания.

Супруга министра улыбалась чрезвычайно милостиво, распространяя на окружающих аромат капитала и власти.

Необычайно изящный старый барон, Дюпон, сидевший визави жены министра, занимал также видное положение в обществе.

Делегат Франции в Египте в комиссии по контролю над погашением Египтом правительственных долгов, он пользовался славой хорошего дипломата и большим влиянием на Востоке.

Далее раскинулся целый цветник хорошеньких англичанок и гречанок, сидевших в обществе своих почтенных родителей, и, наконец, в самом конце стола, рядом с своим дряхлым дядей, восхитительнейшее существо, сладким дыханием которого для меня был отравлен весь наш пароход:

— Артемиза, вдовушка богатого александрийского фабриканта, мечтательная, влекущая, нежная и поэтическая, с голосом пленительной сирены и красными губами вампира.

Взоры наши встречались в прощальных, приветственных улыбках, от скрытой нежности которых замирало сердце.

Увы! — я был знаком с ней только три дня и три лунных ночи…

Но море сблизило и сдружило нас, а предстоящая близость разлуки заставляла тянуться друг к другу.

Наши отношения были корректны и трогательны, и ни о чем большем мечтать не приходилось.

Артемиза и ее дядя не собирались оставаться в Александрии и спешили дальше — на Порт-Саид.

Еще только несколько часов, — и романтические, любовные иллюзии рассеются, как дым…

Старый охотник за львами, милей         шее существо, неизвестно почему избравший столь отчаянную профессию, произнес продолжительный спич за наших дам, принятый дружными восклицаниями и аплодисментами.

Оживленное causerie табльдота затянулось долее обыкновенного, и затем пассажиры потянулись на палубу.

Через два часа должны показаться берега Африки, как заявил мой черный помощник капитана, румын.

Этот человек, узнав, что я — из России, воспылал ко мне глубочайшей симпатией и преследовал меня, не давая возможности уединиться на пароходе.

От него я узнал, что Румыния необычайно могущественная держава, что на днях она предъявила ультиматум Греции и сам Венизелос приезжал извиняться.

Когда я узнал, что лучший в мире флот — румынский, что лучшие аэропланы — румынские, что все высшие должности в России заняты румынскими выходцами, — я дал себе клятву не ездить на румынских пароходах.

Хвастливый помощник капитана занялся просмотром бумаг и коносаментов, и я имел возможность беспрепятственно наслаждаться сверкающей панорамой моря и обществом Артемизы. Скоро на горизонте показались длинные и плоские берега Африки.

Александрия, Александрета, город Александра Македонского выглядел в бинокль серой массой сгруженных пароходов, домов и дымящихся фабрик.

Серые берега медленно ползли к нашему пароходу.

Но я уже весь ушел в созерцание глаз Артемизы, стараясь в блеске ее зрачков прочесть что-то более загадочное и более таинственное, чем говорили эти неприветливые, песчаные отмели.

Мне уже не хотелось сходить с парохода. Александрия казалась простой, скучной и неинтересной.

Артемиза, по-видимому, разделяла мое настроение и на всем пароходе только мы втроем с презрением игнорировали берега Египта:

— Я, она и ее старый отец, спокойно дремавший после сытного и обильного завтрака.

Но город приближался. Показался старейший в мире маяк и гавань, усеянная пароходами всех наций.

Раздался оглушительный рев свистка с верхней палубы, и пароход дрогнул.

Рука Артемизы инстинктивно схватилась за мою руку; остальные пассажирки наклонили головы, зажав уши.

Наш пароход повернулся боком, завизжала якорная цепь, и мы стали на рейде, не входя в бухту. С моря донесся в ответ тонкий пронзительный рев сирены, и крохотный пароходик с египетскими солдатами отвадил от берега и помчался нам навстречу.

Спустили верхний трап, и черный командир суденышка забрался на палубу.

Увы! — никто не подозревал, какие вести несет смуглый капитан.

Однако потрясающая новость пронеслась среди нас с быстротою молнии: — «Карантин!» Все пришло в движение. Нас подвергнут карантину?! Капитан был засыпан вопросами. Пароходный доктор, в накидке, едва успевал давать объяснения.

Оказалось, что нас ждут неприятности. Пароход заходил в Смирну, и в день его отхода в Смирне был холерный случай.

Заботливая турецкая администрация дала телеграмму, — и нас ждет карантин. Сколько часов или дней — неизвестно.

Как решит турецко-египетская медицина.

Пароходный доктор возмущенно объяснял всю нелепость предстоящей процедуры желанием турецких властей «сорвать».

Издержки по карантину падают на пассажиров и взыскиваются турецкими властями на пароходе.

В общей сложности отчисляется кругленькая сумма.

Снова раздался свисток, и маленький катер отвалил от берега, направляясь к нам.

Ехал турецкий доктор с фельдшерами и дезинфекционной камерой.

Снова оживленные переговоры, спор и негодующие восклицания.

Оба доктора, — румын и турок, — сцепились в полемическом негодовании, забыв о пассажирах.

Увы, — турок остался неумолим, и на губах его играла злорадная улыбка:

— «Пять дней!».

Мы стояли, как пораженные громом.

Турецкая медицина приговорила нас к пятидневному карантину на море.

Раздавались негодующие восклицания, проклятия и протесты.

Пассажиры совершенно растерялись.

Особенно жалок был великолепный министр Греции.

Его лакей, в пышной белой юбке и шитой золотом куртке, уже нес чемоданы.

Быть почти дома — и не иметь возможности сойти с парохода!..

Французский барон изобразил на своем лиц изящное презрение и заявил, что он пошлет немедленно телеграмму консулу с жалобой.

Все пассажиры занялись писанием просьб своим консулам, смотря по национальностям.

Тем временем вооруженные лодки окружили пароход.

Гребцы-негры скалили зубы и явно смялись над нами.

Египетские солдаты стояли на страже со столь серьезными минами, что спустить лодку нечего было и думать.

Пассажирам были розданы опросные листки, — sanitary, maritime and quarantine council of Egipt.

Нужно было правдиво (jurez de dire a vérité) заполнить целый ряд нелепых и докучных вопросов:

1) State jour Christian and surname, nationality and rank.

2) Where do you come from?

3) To what port are you bound 1 Перейти к сноске?

Я скоро освоился с событиями и учел все выгоды и невыгоды положения.

Невыгод никаких, кроме расхода по буфету, ибо над лестницей уже красовалось объявление, что во время стоянки парохода в карантине пассажиры продовольствием пользуются за свой счет.

Но зато — выгоды: лишних пять дней в обществе Артемизы!..

Артемиза волновалась и протестовала, подобно другим, но скоро ей надоело волноваться безрезультатно, и она философски примирилась с своей судьбой.

Старый отец долго и монотонно ворчал, ругая турок и египетское правительство.

Тем временем лодки забрали нашу корреспонденцию и жалобы консулам и повезли на берег.

Потянулись часы томительного ожидания. Угнетала неопределенность положения.

Дамы еще не решались распаковать чемоданы и менять туалет, все еще возлагая надежду на заступничество консулов.

Солнце уже начало клониться к западу, когда появился снова турецкий парламентер.

Вести были невеселые.

Консульский совет одобрил меру правительства хедива, и нам бесповоротно приходилось пять дней болтаться на рейде.

Дезинфекция назначалась на другой день.

На пароходе взвился карантинный флаг. Тем временем в городе уже стало известно о нашем несчастии.

Десятки лодок — парусных, гребных и моторных — устремились к пароходу.

Картина получилась чрезвычайно яркая и интересная.

Громадная парусная яхта, управляемая живописным арабом в костюме из сказок Шахеразады, в великолепном тюрбане и широчайших шальварах, мчалась, прокладывая путь среди других лодок.

Министр и его супруга просияли.

Две очаровательных девушки махали платками, стоя на покрытой ковром палубе, а красивый курчавый юноша, без шляпы, держал в руках огромный букет цветов.

Синдбад-мореход ловко убрал паруса, и лодка на всем ходу уцепилась за пароходные крючья.

Министр и его жена спустились по трапу, и состоялась родственная встреча.

Однако нежные излияния приходилось выражать только словами, жестами и воздушными поцелуями.

Свирепый турецкий солдат не допускал родственников министра подняться на пароход, к великому их негодованию.

Гречанки были очаровательны, и весь пароход любовался семейным счастием миллиардера.

Его супруга получила огромный букет цветов и томно вдыхала их аромат, сидя на качающейся лестнице трапа.

Родственники и знакомые министра все прибывали, и пароход присутствовал при необычайно торжественной встрече.

Лодки цеплялись одна за другую, — и новоприбывшие именитые александрийские граждане-греки поздравляли своего министра с благополучным возвращением и выражали сочувствие его плену.

Родные и знакомые других пассажиров качались в лодках вокруг парохода, посылали воздушные поцелуи пароходным узницам и рассказывали местные события и новости.

Все это было так занимательно и красиво, что обитатели плененного судна, встречая сочувствие, стали забывать всю горечь неожиданной остановки.

На борт парохода в большом количестве стали поступать цветы, конфекты и пирожное.

Барон мило болтал с каким-то элегантным французом, рассказывая парижские новости.

Часы летели незаметно, и только звонок табльдота разъединил гостей с обитателями парохода.

Раздались пожелания, шумные приветствия, выражения сочувствия и соболезнования, — и лодки стали убегать к берегу.

Ветер надул паруса яхты греческого министра, очаровательные гречанки закивали головками, замелькали белые платки, — и яхта умчалась вдаль.

Зажглись огни на пароход, и цепью сверкающих белых пламенных пятен загорелся Александрийский рейд.

За табльдотом настроение было сумрачное.

Сознание ненужной, вынужденной бездеятельности в течение пяти дней угнетало всех.

Я вышел на палубу.

Артемиза сидела в каюте, и мне стало невыразимо скучно.

В кают-компании собралась публика.

Черномазый грек под аккомпанемент своей тощей супруги, пытался петь «Одалиску» Грига, остальные слушали с унылым видом.

«В огне лучей, над садами султана, алеет закат»… Тянул он разбитым тенором.

В читальне, изящно развалившись на кресле, барон читал свежий нумер «Matin», греческий министр с супругой, утомленные впечатлениями дня, отдыхали.

Я забрался в шезлонг и погрузился в мечтания.

С берега дул свежей бриз, и легкая рябь бежала по морю.

Тонкий серп месяца показался из-за маяка и стал медленно ползти по небу.

В тишине наступающей ночи где-то издалека раздались тихие звуки мандолины.

Около парохода совсем близко плыла лодка, и слышался тихий всплеск весел. Несколько едва слышных аккордов, — и в застывшей дремотной тишине южной ночи полилась знойная итальянская мелодия.

Молодой голос, полный страсти пел:

«Posa la mano fui шио core»

«Mio tenero amore» подхватывали мандолины.

Нежная мелодия таяла в прозрачном воздухе и уносилась далеко вдаль.

— Как  хорошо! — раздалось над моим ухом; Артемиза тихо подвинула кресло и села рядом.

Глаза ее странно сверкали из-под длинных ресниц. Мы смотрели друг на друга долго, молча, не отрываясь, слушая нежные слова песни, доносившейся с моря.

И казалось, что певец поет только для нас — о красоте, о любви…

— «Хотите ехать на берег! со мной сейчас?» Я вздрогнул от неожиданности. «Артемиза, дорогая, ведь это — безумие!.. Я люблю вас, я готов на все, но… ведь это невозможно: сторожевые солдаты будут стрелять.»

— «Пусть, вы боитесь, не хотите?!..» Устройте нам возможность ехать, тогда я поверю…

— Нет, вы не любите меня, вы не хотите быть со мной вдвоем!..»

Глаза ее сверкнули искренним презрением. В этот момент думать, соображать я не мог. Я понял, что должен подчиниться слепо. Побег должен быть совершен. Я поцеловал ее руку, посмотрел в сверкавшие вызовом глаза и подошел к борту парохода.

Кругом горели огни сторожевых катеров. Турецкие часовые не спали; тихий гортанный говор и смех доносились оттуда. Как бежать, где взять лодку?

Если бы подвернулся случайный лодочник и принял нас, солдаты стали бы стрелять.

Во всяком случае — скандал, шум и огласка.

С проклятием я пошел вдоль парохода.

Вдруг одна мысль пронзила мой мозг, подобно молнии, сошедшей с неба.

Скорей, скорей!

Через пять минут я стоял перед пароходным буфетчиком и развивал свой план:

— Мы должны сейчас ехать, и он берет нас с собой: днем за провизией, — сколько хотите за это?!

Невозможно?.. Пустяки!.. Сто франков, полтораста, двести!

Корыстолюбивый румын начал сдаваться.

Он причитал и охал, но, когда я предложил триста — сдался окончательно.

Я был, как сумасшедший, хотя старался не обнаруживать своего волнения перед буфетчиком.

В одну секунду я взобрался по трапу и подбежал к Артемизе:

— «Едем!»

Она была ошеломлена неожиданным успехом.

— «Каким образом? милый — вы гениальны!»

План был прост, — папашу нужно было посвятить во все: он должен привезти вещи с парохода, так как обратно на пароход не пустят.

И должен сказать за табльдотом, что она заболела.

Свои вещи я поручил пароходному лакею за соответствующее вознаграждение.

Мы собирались с лихорадочной быстротой.

Через полчаса буфетчик встретил нас, вздыхая, с перепуганным и бледным лицом, у трапа III класса.

Мы купили молчание двух матросов, спускавших лодку.

Капитан удивился, что буфетчик поехал за провизией так поздно, но не хотел вмешиваться.

Полулежа на дне лодки, прикрытые громадной корзиной, с замирающим сердцем, — мы чувствовали себя на верху блаженства.

Тихий всплеск весел и тревожный окрик сторожевого катера.

Ее рука судорожно схватила мою руку.

Сквозь плетеную ткань корзины мы видели на борту парохода перепуганную фигуру старого англичанина.

Он тщетно пытался отговорить свою эксцентричную дочь от необдуманного каприза, который мог кончиться колоссальным скандалом.

С нашей лодки посыпались торопливые объяснение; буфетчик встал во весь рост: турецким солдатам было видно, что кроме него и гребца-матроса в лодке никого нет.

Снова сердитый окрик и наша лодка скользит дальше.

Не верилось, что рискованная авантюра окончилась успешно.

Тихим, нежным шепотом мы делились впечатлениями, хохоча и дурачась, как школьники.

Светлая полоса пароходных огней кончилась и мы вступили в царство мрака, слабо освещаемое бледными лучами месяца.

Корзина полетела в трюм, и мы уселись на скамье с полным комфортом к великому ужасу буфетчика.

Он спешил плыть в противоположную от парохода сторону, но не к пристани, сиявшей огнями, а значительно левее.

Хитрый румын не хотел подвергать себя риску и решил высадится в полной безопасности.

Через час блуждания среди пароходов и барок мы ткнулись в Александрийский берег.

Пароходные склянки отбивали полночь, когда мы расстались с буфетчиком и, напутствуемые его пожеланиями, стали подниматься в город.

Я помню этот момент торжества, когда мы оглянулись назад, прощаясь с морем, как победители.

Далеко виднелся слабо освещенный огнями наш бедный, изолированный, больной пароход.

Что-то делают там наши скучающие спутники…

На миг, при воспоминании об отце, Артемизе взгрустнулось, но я постарался быстро вывести ее из задумчивости.

Мы побежали, как дети, по пустынным окраинным улицам города, не встречая ни одного извозчика, сопровождаемые недвусмысленными насмешками арабов, сидевших в кофейнях.

Но, вот площадь с памятником Магомету-Али и целая вереница извозчиков.

Еще десять минут блуждания по городу, — и мы сидели в прекрасном салоне «Шеферд-Отеля».

— Ах, милый, дорогой друг!»

— Если вы меня спросите, когда я был счастлив в своей жизни, я скажу, не задумываясь: в течение четырех карантинных дней.

Правда мы с Артемизой почти не видели города, мы видели только друг друга, опьяненные ласками страсти.

Нас не интересовали звонки табльдота, и мы сносились с внешним миром только для получения цветов, которые нам доставлялись в изобилии и, одуряющий запах которых, несмотря на открытые окна, заставлял терять сознание.

Но быстро кончился сладкий сон страсти. 20-го апреля, — я хорошо помню это грустное по воспопоминаниям число, — наш пароход с оглушительным ревом подошел к берегу.

Скрываясь в толпе, мы видели суетящихся пассажиров, среди которых первым шествовал к трапу греческий министр…

A четырехчасовой экспресс умчал Артемизу и ее милого старика в Каир и дальше, — на Порт-Саид.

Я стоял на вокзале и видел, как две крупные слезинки скатились по щекам моей случайной, но бесконечно близкой, дорогой, странной спутницы.

A я, видавший виды бродяга:

— Я незаметно плакал сам от разлуки и ощущения одиночества.

Шатаясь, я добрался до отеля, истерзанный душой и телом, как никогда, чувствуя ненужность своего существования.

Я получил, по условленному адресу, уже в России, коротенькое письмо:

— Из Бомбея.

Она снова вышла замуж, и крохотная девочка, карточку которой я получил при письме, среди других имен носила имя «Александретты»

Мать писала, что она будет звать ее всегда только «Александретта».

Милый, я писал ей, но не получил ответа…

Когда у меня очень грустно становится на душе, я мечтаю о том, что снова сяду на румынский пароход, найду знакомого капитана и снова поеду проститься со старыми, дорогими впечатлениями…

Я это сделаю, когда почувствую, что пора сходить со сцены.

На память у меня остались только засохшие цветы из «Шеферд-Отеля».

Эта реликвия самая дорогая и близкая…

Но не смешно ли, я — так расчувствовался!

Кажется, я случайно любил единственный раз в жизни…

В тексте 1 Вопросы об имени, национальности и пр.

А. H. Вознесенский. Черное солнце. (Рассказы бродяги). М.: Типография П. П. Рябушинского, 1913

Добавлено: 18-10-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*