В лопухах

I.
Фея лопухов.

Как и откуда попала сюда эта фея, никто не знал…

Она была маленькая-маленькая, немного больше стрекозы, и один жук сначала даже подумал было, что она точно стрекоза.

Когда жук увидел ее в первый раз, он покачал головою и сказал:

— Ну-ну…

А потом добавил:

— Еще не легче!..

И опять покачал головою и сказал:

— Ну-ну,

Жук был большой, толстый с огромным рогом и жесткими бурыми крыльями…

Он рассказывал про себя, будто он приходятся племянником быку.

Конечно, это было почтенное родство, только жуку никто не верил.

— Врешь ты! — говорили ему.

— А рог-то? — возражал жук к, подняв лапку, дотрагивался ею до рога, — Видали?

И помолчав некоторое время, произносил многозначительно:

— То-то…

И также многозначительно крякал.

Вообще он был большой хвастун.

Впрочем, он старался всячески, иногда даже рискуя жизнью, доказать и на деле, что он действительно если не настоящий бык, то все равно ничем не хуже быка.

Когда наступал вечер, он вылетал из кустов и кричал:

— Сторонитесь! Эй, сторонитесь!

И непременно норовил хлопнуть кого-нибудь в лоб.

На эти проделки у него было достаточно глупости.

И ему было все равно — кого ни бить, хоть комара, хоть бабочку, хоть своего брата-жука…

Иногда даже он нападал на садовника…

И садовник всегда ругал его в таких случаях.

Он был постоянно не в духе, этот садовник, и ругался даже тогда, если впотьмах попадал ногой в ямку, или зацеплялся за какой-нибудь сучок.

Конечно, садовник очень хороша знал, что жук все равно не поймет ни одного его слова, но он никогда не отказывал себе в удовольствии ругнуться как следует…

— О, чтоб тебе! — ворчал он, — о, шут тебя возьми.

А жук гудел, летая над ним:

— Ну что? Чем я не бык… Ловко хватил! Будешь помнить…

Жук, разумеется, тоже знал, что садовник не понимает его, но он был как раз такой же ворчун, как садовник…

И они долго иногда переругивались так, каждый на своем языке.

Но возвращаюсь к рассказу.

Как я уже сказал, жук принял сначала фею за стрекозу.

У феи сейчас за спиной были два крылышка, такие же прозрачные, тонкие и изящные, как у стрекозы, и именно это обстоятельство и сбило жука с толку…

Потом, когда он, наконец, разглядел фею, как следует, он выпучил на нее глаза и минуту или две стоял, молча, не шевелясь не двигаясь… Затем он произнес, все, не отводя широко открытых глаз от феи:

— О-о!

И попятился назад.

Никогда, во всю его жизнь, не случалось с ним ничего подобного.

И он долго не мог произнести ни одного слова.

Он говорил только:

— О-о!

И все пятился назад, и в главах его было одно выражение величайшего недоумения…

Он даже крылья не мог расправить, чтобы улететь… Он слегка только раздвинул  на спине толстые, крепкие как ногти, покрышки крыльев и онп волочились у него по земле, цепляясь за траву…

— Совсем как старая баба! — сказала фея и засмеялась тоненьким серебристым голоском.

Жук остановился» сложил крылья, как нужно, и произнес, стараясь казаться совершенно спокойным, но, однако заикаясь на каждом слове:

— Кто баба?.. Ты что сказала?.. Я — баба?

— Ты, — ответила фея, — ты, ты!

И опять вдруг засмеялась…

— Гляди, гляди!

И она закивала головой, указывая жуку на его крылья…

Ее голубые, маленькие, как бусинки, глазки так и блистали, щеки покраснели.

Вдруг она закусила губу, очевидно делая усилие подавить смех: она заметила, что жук хочет возразить что-то… На одну минуту у ней даже мелькнула мысль: «какой серьезный господин», —

Потому что жук в эту минуту очень внушительно крякнул и в глазах его изобразилась строгость…

Он очень походил в эту минуту на учителя, собирающегося прочитать нотацию расшалившемуся ученику…

Даже жалко его стало фее: правда, за что она его обидела?..

Жук крякнул еще раз и проговорил с достоинством:

— Я — быков племянник.

И еще строже взглянул на фею…

Он уже собрался поднять лапку, чтобы указать для подкрепления своих слов на рог, но фея засмеялась опять громко, неудержимо, как в истерике.

— Да что ты? — сказал жук обиженно, — тебя щекочет что-ль кто?

А фея все смеялась.

— О, дура! — сказал жук, помолчал минутку и повторил опять:

— О, дура!

Послушал, как смеется фея, пожал плечами, опять хотел было выругаться, но вместо того, только крякнул; он увидел, что из группы одуванчиков вылез кузнечик…

— Что здесь такое? — сказал кузнечик, — что за колокольчики звенят?

— Хороши колокольчики! — отозвался жук, — вон погляди.

И он указал на фею.

— А-а, — произнес кузнечик. — А-а…

Он обернулся к жуку.

— А я думал, серебряный колокольчик, — проговорил он и, вскинув на жука недоумевающий взор, добавил:

— Ей-Богу…

И пожал плечами.

Затем он повернулся к фее.

— Кто вы? — сказал он, тараща на нее глаза.

Фея перестала смеяться.

Она прислонилась к стеблю лопуха и, все еще вздрагивая от недавнего смеха плечами, ответила прерывистым голосом…

— Я — фея здешних лопухов…

— Фея? — переспросил кузнечик и глубокомысленно уставился в землю.

— Гм… — сказал он потом, поднял голову и, остановив глаза на фее, опять повторил не менее глубокомысленно:

— Гм…

И умолк.

— А вы кто? — спросила фея… и сразу оборвала свою фразу. Глаза ее снова заискрились, тонкие розовые губы дрогнули.

— Вы опять хотите смеяться? — проговорил кузнечик…

— А вы, — произнесла фея, еле удерживаясь от смеха, — вы не быков племянник!

Кузнечик остановил глаза на жуке.

— Так это оно вот от чего,

— Что же тут смешного? — сказал жук, пожал плечами и, повернувшись к кузнечику спиной, пополз в одуванчики.

Кузнечик обратился опять к фее:

— Если вы точно — фея, — сказал он почтительно, — то пойдемте, я вас представлю нашим…

И, встав на задние ноги, он согнул стан немного в бок, в ту сторону, где стояла фея, и сложил одну переднюю лапку калачиком.

— Идем! — сказала фея, подавая ему руку.

Кузнечик повел ее как настоящий кавалер вглубь одуванчиков по дорожке, протоптанной насекомыми…

Он шел и говорил:

— Осторожней, сударыня, здесь крапива…

Или:

— Смотрите, не оступитесь: тут сучок…

А жук полз за ними…

Он был очень мрачен и сначала молчал, а потом немного успокоился и всякий раз, когда кузнечик предупреждал фею о какой-нибудь ямке или сухой ветке, замечал также и с своей стороны:

— Да, тут точно ямка… осторожней… Осторожней, это верно: тут сухая ветка…

Голос, впрочем, у него был все-гаки довольно глухой, и он крякал почти после каждого слова.

 

II.
В лесу одуванчиков.

По мере того, как все трое — кузнечик, фея и жук — углублялись в чащу одуванчиков, около них собирались все новые и новые обитатели сада…

Тут были и козявки, разных цветов и величин, и жуки и кузнечики и стрекозы и муравьи и бабочки…

Все они с нескрываемым удивлением глядели на фею и потихоньку переговаривались между собою:

— Смотрите, смотрите! Видели ли вы когда-нибудь таких маленьких человечков?

— Да еще с крыльями…

— Да еще в серебряном платье.

Платье на фее было действительно какой-то странной материи, сотканной из серебряных нитей.

Такие же серебряные башмачки были на ее маленьких ножках…

Это платье и башмаки особенно привлекали внимание стрекоз и бабочек.

Они летали над феей и кричали громко:

— Боже мой, как хорошо! Боже мой! И где только она достала такой сарафан…

Платье, правда, было совсем не похоже на сарафан, но бабочки и стрекозы не выписывали модных журналов и знали только полелок щеголявших даже по праздникам в одних сарафанах…

— Ах, как хорошо! — кричали они, — ах, как хорошо!

И хлопали крыльями.

А когда фею увидели навозные жуки, один из них даже прослезился…

— Чего ты? — обратились к нему товарищи, столпившись около него с недоумением…

А жук только моргал глазами, стараясь стряхнуть слезы и вздыхал с горечью, качая головой.

Наконец он сказал:

— Ах, если бы она согласилась быть моей женою, если бы только согласилась…

И подняв глаза кверху и глядя на небо, произнес нежно:

— О-о!

— Да ты кого? — спросили у него товарищи…

— А вон, — ответил жук и опять перевел глаза на фею к опять повторил:

— О, если бы…

И потряс головою.

На это несколько жуков сказали ему разом…

— Дурак…

Но жук не слушал их. Он неподвижно стоял на одном месте и смотрел вслед фее, все качая головою.

Он понимал, конечно, что фея не пойдет за него замуж.

Он все-таки слышал, как его выругали дураком; и когда фея скрылась в чаще одуванчиков, повернулся к товарищам и, сделав сердитые глаза, крикнул:

— А ну, повторите!

Впрочем, он сейчас же махнул лапкой и пополз прочь, к немалому удивлению всей компании.

Он чувствовал себя совсем разбитым и чувствовал, что в нем даже нет силы, чтобы рассердиться как следует.

А фея шла все дальше и дальше.

Кузнечик по-прежнему вел ее под руку, очень картинно перегнувшись несколько на бок и держа одну лапку согнутой калачиком…

При этом, конечно, он старался занять свою даму разговорами,..

А говорить он быль большой мастер.

Он трещал без умолку.

Вы слышали когда-нибудь, как трещать кузнечики?

Попробуйте-ка их переговорить!

Это все равно, что стараться переговорить какого-нибудь писаря, когда он вздумает в гостях занимать один всех гостей,

У них удивительное умение, у этих писарей, говорить без передышки, хоть весь вечер,

Мой кузнечик как раз именно и был писарь…

Об этой своей профессии он счел нужным заявить фее с первых же слов.

Он сказал ей:

— А вы знаете, кто я?

— Кто? — спросила фея.

— Я — писарь.

И он вдруг выпрямился и принял необыкновенно важный и полный достоинства вид.

— А… — сказала фея, — у кого же вы служите здесь?

Писарь вздохнул.

— У кого же, — произнес он затем, — тут, ведь, все больше жуки…

— Так у жука?

— У жука-с.

— Не у этого? — тихо спросила фея, и повела глазами в сторону жука-единорога.

Кузнечик отрицательно покачал головою…

Он даже не взглянул на жука.

— Нет-с, — ответил он,

— А у кого?

— У нашего старшины…

— Так у вас тут и старшина есть?

— Как же-с.

И кузнечик опять принял важный вид.

— Тоже жук? — спросила фея.

— Да как вам сказать… — уклончиво произнес кузнечик, — то-есть, оно, конечно.

— Жук?

— Да, только не единорог.

— А какой?

— Так, вообще жук…

— Большой?

— О, — произнес кузнечик с достоинством, — огромнейший…

И помолчав секунду, добавил мечтательно:

— Настояний старшина…

Затем он продолжал:

— Случилось это недели две тому назад… Изволите ли видеть…

Он откашлялся и хотел было говорить дальше, но фея его перебила.

— Это вы про что? — спросила она, посмотрев на него вопросительно,

— А про то, — ответил кузнечик, — как я сделался писарем.

И он опять откашлялся.

— Говорите, говорите, — сказала фея.

Кузнечик начал:

— Изволите ли видеть, ведь, мы все кузнечики привержены к этому, т.-е. к тому, значит, чтобы сидеть где-нибудь под кустиком и этак перышком… Сиди себе, скрипи, все равно, как в канцелярии.

— Да,,. А только я вам слажу, вы может слышали, какой от нас идет треск на лугу!.. И вы может думаете: «Сидят и строчат»…

— Ан и нет-с, не строчим… И я даже, знаете, с одним шмелем чуть не поругался. Летит это, знаете, гудит:

— У-у…

Да как крикнет;

— Ах, вы — строчилы!

Каково-с!

— Это мы-то строчилы!

— Да, «строчилы»! Сейчас даже неприятно стало. Почему строчилы? На каком основании строчилы? Кто ему дал право!..

И сказав это, кузнечик поднял переднюю лапку и покрутил ею у себя на груди так, как будто в груди у него были вделаны часы, и он заводил эти часы.

— Эх! — произнес он и тряхнул головою, потом добавил:

— Знаете ли, как вспомню об этом, так тут и сверлит, так и сверлит.

Он умолк.

— А что же это вы там скрипите? — спросила фея.

— Мы-то?..

Кузнечик усмехнулся. Несколько секунд он молчал, глядя вниз и улыбаясь про себя, потом поднял глаза на фею и спросил в свою очередь:

— А вы как думаете, что мы пишем?

— А что?

— Но-ты-с. — ответил кузнечик.

— Но-ты?

— Да, ноты; а вы думали что?.. Мы сидим и записываем на нотах все: как шумит ветер, как поют птицы, как ползают козявки и летают мухи стрекозы. Оттого у нас и такой треск. Сидишь это, в лапке камышинка, а в другой — этакий листик какой-нибудь, сидишь и пишешь… Все опишешь; как пролетит стрекоза, сейчас возьмешь и отметишь на листике… т. е., понимаете, шум отметишь, какой там нужно нотой, птица пропоет, и это тоже запишешь.

Он умолк и задумчиво опустил голову…

 

III.
Кузнечик продолжает свой рассказ.

— Ну-с и вот хорошо, сидел я, значит, раз на лугу, пишу себе… Да… пишу. Смотрю: выходит вдруг садовник… Вы его изволили видеть? Горбатый этакий, седой, лысый и все кашляет…

Хорошо, вышел, остановился… Поглядел, поглядел кругом…

— Эх, — говорит, — растрещались.

Опять поглядел, потом повернулся вправо и этак разве руками.

— И чего, — спрашивает, — трещать!

Я тоже гляжу туда, куда он глядит, думаю:

«Кого это он там увидел, с кем разговаривает»?

Однако гляжу: никого нет.

А он опять:

— Нет, ну кто мне может сказать: чего они трещат, бестии?

Да выругался.

Я это вылез на чистое место, да как заскребу камышинкой. Думаю:

«Пусть лист испорчу, пусть перо сломаю, а уж ему досажу»…

Как заскребу…

Обернулся он ко мне.

— И чего, — говорит, — трещишь?

Опять развел руками.

Да: «чего трещишь?» Потом говорит:

— Иному человеку может спать нужно, а ты тут ишь завел!..

Стоит это, смотрит на меня, расставил руки, потом закачал головой…

— Эх, — говорит, — дурень ты, дурень… Взял бы — говорит — я тебя да выпорол,

А? Как это вам покажется?

Хотел было я его тоже ругнуть, как следует, да думаю:

«Все равно, не поймешь».

Я-то его понимаю, а он меня нет.

Ну слушайте. Чудак он большой, должно быть. Взял сейчас сел на кочку, вынул кисет, вынул трубку…

— Ну, — говорит, — давай покурим…

Хороша игра?

Развязал кисет, сунул в него три пальца, вынул щепоть табаку, набил трубку, притоптал, притоптал большим пальцем, опять на меня глянул.

— Покурим, — говорит.

Ах ты, чтоб его!

Сижу, гляжу на него: что дальше будет?

Ну вынул он из кисета огниво и кремень, отщипнул трутку, наложил трут, на кремень, прижал пальцем и сейчас: тюк-тюк…

Огонь стал высекать. Хитро у них все это придумано, что и говорить. Да искры это летят, все равно, как, когда видели, лежит осколочек стекла где-нибудь на открытом солнце, в него бьет, а от стекла искорки, искорки…

Гложу — трут загорелся.

Ах, ты, Господи! Да, прямо так знаете и загорелся!

Закурил он трубку… Пуф-пуф — понимаете, прямо как из печки! Дым это, огонь — страсть.

Однако сижу, тоже, знаете, не робкого я десятка. Думаю:

«Что дальше будет?»

А дальше вот что было.

— Гм…

Это, то-есть он то, садовник. Пустил этакий огромнейший клуб дыма. потом размахнул его рукой…

— Гм… — говорит, — ишь ты какой расселся.

И на меня глядит.

Поглядел, поглядел.

— Что ж, — говорит, — замолчал?

А я и то умолк. И сам заметил, что умолк.

Ах, ты думаю, чтоб тебя! Да не думаешь ли ты что я тебя испугался! Да как заскриплю опять, заскриплю.

— Эге, — говорит, — опять за свое.

И опять: пуф-пуф — пустил дыму и опять:

— Гм…

Помолчал немного.

Я сижу, знай трощу. Гляжу: уставился на меня… С такой жалостью глядит.

— Эх ты, — говорит, — лодырь, лодырь…

Сказал и замолчал. Глядит. А я сижу, сижу и, знаете, как ни в чем не бывало: даже ноги вытянул.

Глядел он, глядел.

— Ни дать ни взять, — говорит, — как наш писарь…

Опять поглядел.

— И тот, — говорит, — в зеленом пиджаке, и этот…

Замолчал опять, потом говорит:

— И длинноногий такой же…

Пыхнул трубкой.

— Уж лучше бы, — говорит, — ты в писаря к кому-нибудь шел…

Усмехнулся,

— Мало ли, — говорит, — у вас жуков разных, опять же шмели…

Задумался…

— На что, — говорит, — лучше к шмелю?

Глянул на меня, вздернул плечами.

— И не понимаю, — говорит, — как тебе не совестно! Малый ты видный, здоровый, только что сухопар немного! Да это, — говорит, — ничего.

Опять подумал.

— И даже, — говорит, — не то что ничего, а прямо в самый раз…

Серьезные такие глаза сделал.

— Ей-Богу, — говорит. Потом спрашивает:

— А?

Конечно, я что же, я молчу, потому что знаю, что не понимает.

— А то, — говорит, — что ты? Ну, посуди сам, ну что?.. Так, ни Богу свечка, ни черту кочерга… И жил бы ты, — говорит, — у кого-нибудь этого толстенного жука или шмеля, чаек бы это по утрам пил, там в полдень, как у хороших господ, кофий или завтрак или сейчас вышел бы в горницу, лакей при фраке да в перчатках, а в руках поднос, а на подносе…

Вздохнул:

— Эх-ма, — говорит, — то-то трескуны вы все!

Взял и плюнул.

Гляжу я, жук ползет и он его тоже увидел…

— Ну, вот, — говорить, — ну вот.

И сейчас снял шапку.

— Здравствуйте, — говорит, — ваше благородие!

А он жук этот — какой там ваше благородие! Так простой жук. Только что большой.

Только, говорю же вам, чудак он большой был, этот садовник и даже иногда сам с собою разговаривал.

Бывало, увидит барин, как он так-то сидит да лопочет с каким-нибудь жуком или кузнечиком.

— Что ты, — говорит, — Сидор, хрену что ли объелся?

А он:

— А это, — говорит, — моя компания, потому как, значит. я садовник, то с кем же мне и разговаривать?

Да.

— Здравствуйте, — говорит, — ваше благородие! Господин, — говорит, — вы солидный, толстый и кругом себя тоже ничего… Ну. отчего бы вам не завести себе письмоводителя? Ей-богу, — говорит, — вот, — говорит, — хоть этого.

И на меня указывает.

А жук, я вам доложу, этот был… Вы, ведь, знаете, одни из нас понимают человеческую речь, а другие нет… Так этот понимал…

Да…

Подошел сейчас ко мне.

— Иди, — говорит, — и то ко мне в письмоводители…

Ну, подумал, я подумал, знаю: Сидор человек умный, обстоятельный, зря болтать не станет.

— Хорошо, — говорю.

— И стал я с тех пор писарем, — закончил кузнечик свою речь.

Передохнув немного, да и то, впрочем, только для виду, он сейчас же затрещал опять.

Он стал рассказывать фее о том, как они объявили себя с жуками старшиной и писарем.

Говорил он, как всегда, необыкновенно красноречиво и занимательно, и фея не заметила, как дошла до квартиры жука-старшины…

 

IV.
«Старшина».

Старшина жил под одним колокольчиком.

Когда к нему подошла фея с кузнечиком и в сопровождении целой толпы жуков, муравьев, стрекоз и разных козявок, он мгновенно расправил свои крылья и с ловкостью, ему совсем не свойственной, взлетел на самую вершину колокольчика.

Потом он также поспешно залез в чашечку колокольчика.

Колокольчик закачался и согнулся почти дугой, так что жук едва не вывалился из цветка.

— У-у! — загудел он оттуда, — у-у, кто это такой?

Тут он сделал было попытку снова скрыться в колокольчик, но это ему не удалось, и он только еще крепче схватился лапками за лепестки…

Кузнечик оставил руку феи и выступил вперед.

Жук немного прибодрился. Он взглянул сначала на кузнечика. Потом на фею и опять остановил глаза на кузнечике.

— Кого ты привел? — спросил он, нахмурился, но сейчас же в глазах его мелькнуло тревожное выражение…

Он сложил лапки на брюшке и произнес укоризненно:

— Василий Петрович, ах, Василий Петрович!..

Кузнечика звали Василием Петровичем.

— Не извольте беспокоиться, — сказал Василий Петрович, крякнул, выставил одну ногу вперед и заговорил:

— Имею честь доложить, это (тут он сделал лапкой жест в сторону феи), это — госпожа фея. Откуда она, я не знаю, но думаю, что иностранка, потому что никогда отродясь никаких фей я тут не видывал, и о них не слыхивал ни от своего дедушки ни от прадедушки ни от отца и матери.

Он умолк, опять крякнул и отступил назад. давая место фее.

Он повернулся к ней вполоборота и сказал:

— Пожалуйте-с теперь вы…

И снова крякнул.

Он ожидал, что скажет фея, и смотрел на нее в упор строго и не без сознания, что он сделал все нужное так, как того от него требовали его обязанности.

А жук глядел на него и думал про себя, поглаживая свой подбородок лапкой.

«Экий у меня писарь дока…»

В то же время он воображал, как ему держаться с феей!

Он тоже никогда ни о каких феях не слыхал и не видал их…

Теперь испуг его прошел: раз кузнечик не боится феи, то чего же ему ее бояться?

Бояться нечего,

И он вылез из одуванчика наружу, сел поудобней между двух веток и прежде всего, чтобы нагнать страху (на всякий случай) зажужжал:

— У-у-у!

Затем он стал необыкновенно важен и спросил:

— Кто вы?

— Я — фея, — ответила фея.

— Гм… — сказал жук и, поглядев на него вопросительно, переспросил:

— Кто?

— Фея, — повторила фея, хотела было сказать еще что-то, может быть объяснить, что такое значит фея. но жук перебил ее.

Он замахал лапкой и сказал нетерпеливо:

— Погодите, погодите!

И сейчас же умолк.

Фея усмехнулась.

— Чего вы смеетесь? — проговорил жук и нахмурился еще больше. Помолчав секунду или две, он сказал, не переставая хмуриться:

— А?

Фея пожала плечами.

— «А», говорю я! — крикнул жук и топнул ножкой.

— Не понимаю, — ответила фея, — вы сказали: «А».

—  Да, я сказал «а», — сказал жук         важно и вместе с тем несколько угрюмо. — Ну что же вы молчите?

— А что же мне говорить?

— Говорите, говорите, — произнес жук и умолк, потом он хлопнул лапкой по лбу и крикнул опять:

— Кто вы такая и откуда?

Тут он взглянул на кузнечика и шепнул ему:

— Так ли я говорю?

— Так, так, — шепнул кузнечик, — кто и откуда.

Жук опять обратился к фее:

— Кто вы и откуда?

— Я уже вам говорила, — ответила фея, — что я фея, а откуда я — это долго рассказывать… Меня занесло сюда ветром…

Жук так и привскочил и даже взмахнул крыльями.

— Ветром! — воскликнул он, сел и вытаращил глаза на фею…

— Ветром, — повторила фея, — вихрем.

— А-а, — сказал жук. — Но кто же вы собственно такая?.. Вы, может быть, портниха или шляпочница, но тогда нам вас совсем не нужно… Мы этого ничего не носим…

И он скользнул глазами по платью феи.

— Нет-нет, — повторил он, — нам этого ничего не нужно…

—Я не портниха, — ответила фея, — и не шляпочница, но я могу сделать для вас все, что вам нужно и что вам угодно…

Жук опять вытаращил глаза.

Теперь он даже не нашелся, что сказать.

А фея продолжала:

— Хотите, я сейчас превращу вас в муху или стрекозу… Я все могу сделать, потому что повторяю я — фея…

Жук продолжал молчать.

Наконец он сказал:

— Я этого не хочу…

— Ну тогда скажите, чего вы хотите?..

— Гм, — сказал жук. Он подумал минуту и произнес не совсем уверенным голосом и немного заикаясь:

— И это все правда?

— То есть что?

— Что вы все можете.

— Все…

— Уж и не знаю, уж и не знаю, — заговорил жук и развел лапками. Глаза у него заблестели, забегали по сторонам и вдруг опять остановились на фее.

— Сделайте меня, — начал он и умолк. Голос у него прервался. Он приложил лапку к груди и перевел дух:

— Уф!

— Ну что же, — торопила его фея, — говорите, для мена нет ничего невозможного.

— Сделайте меня, — залпом выпалил жук, — сделайте золотым.

И он снова приложил к груди лапку и снова сказал:

— Уф!

У него опять от волнения захватило дыхание.

В ту же минуту он стал золотой.

Это было так неожиданно, что все остальные жуки, козявки, мухи и стрекозы долго не могли вымолвить ни слова.

Потом все закричали разом:

— Он золотой! Он золотой!

— Смотрите, смотрите! — Он золотой!

Жук встал было на задние лапки, чтобы обратиться к фее с благодарственной речью, потому что, сказать правду, он никак не ожидал такого маскарада, но тут случилось с ним нечто еще более неожиданное…

В воздухе раздался свист крыльев и прежде чем жук успел произнести  хоть одно слово, его схватила сорока…

Как известно, сороки любят все блестящее…

Жук только прохрипел:

— Караул!..

И в мгновенье ока исчез вместе с сорокой между деревьями.

Его писарь-кузнечик опустил голову и, расставив руки, произнес:

— Вот тебе и старшина!

Он был действительно неробкого десятка и один только во всей толпе сумел даже и при виде такого ужаса сохранить присутствие духа и дар слова…

Все остальные стояли как немые.

Со многими даже сделалось дурно, многих трепала настоящая лихорадка.

Впрочем, у старшины нашлись приятели, и один из них, едва оправился от испуга, сейчас же обратился к фее с просьбой, сделать что-нибудь и для него.

— А что такое? — спросила фея.

— Сделайте меня, — сказал этот другой жук, — вороной…

Это было безусловно уж совсем странное задание.

Зачем жуку быть вороной?

Даже сама фея удивилась.

— Зачем вам это? — спросила она.

— А уж я ей задам тогда, — ответил жук…

— Да кому ей?

— А сороке.

— Хорошо, — сказала фея и в ту же минуту жук стал вороной.

— Вот это славно, — сказал он и каркнул:

— Кра-кра!

Тут даже и кузнечик не нашелся сказать что-нибудь, хотя был бесспорно весьма находчивый кузнечик…

Он только промычал про себя что-то совсем непонятное…

И лишь одна божья коровка воскликнула, находясь в состоянии близком к столбняку:

— Батюшки! Да ведь и то ворона!

И сейчас же упала в обморок.

— Кра! — крикнул опять жукь-ворона. — Кра-кра!

Но лучше бы он не кричал, так как в туже минуту снова зашумели в воздухе крылья, и на ворону стремительно напал огромный ястреб.

Он мигом сбил ворону на землю, и если бы она не догадалась забиться в кусты, ей совсем прошлось бы плохо.

Ястреб полетал-полетал над кустами и улетел.

Однако, ворона долго не соглашалась вылезть из кустов, несмотря на то, что кузнечик кричал ей несколько раз:

— Да вылезай ты, чучело! Говорят тебе, давно и след простыл…

Наконец ворона решилась покинуть свое убежище.

Она направилась прямо к фее.

— Ну что? — обратилась к ней фея.

— Плохо дело, — сказала ворона и умолкла.

Она стояла перед феей, опустив голову, раскрылестившись, и теперь она действительно походила на чучело, как обозвал ее кузнечик.

— Что же ты теперь станешь делать? — спросила ее фея.

Ворона махнула крылом.

— Эх…

И вздохнула.

— Сделайте ее опять жуком, — предложил кузнечик.

— Хочешь? — спросила фея.

Ворона подняла на нее растерянные глаза и проговорила, очевидно, еще не вполне отдавая себе отчет, что от нее требуется:

— В жука-то?

— Да в жука.

— Хочу, — сказала ворона, смотря вокруг все тем же растерянным взглядом…

И едва, она сказала это, как сразу приняла свой прежний вид — стала жуком.

 

V.
Необыкновенная просьба.

Поселилась фея в лопухах. Она устроила себе там небольшой домик и стала жить…

Я не знаю, как она строила себе дом, может быть она просто собрала сухих веток и сказала:

— Пусть из веток станет дом.

Да, наверное, так оно и было.

Прошло несколько времени. Однажды фея сидела на террасе своего домика и пила кофе.

У ней был маленький кофейничек, и она всегда по утрам варила в нем себе кофе.

Может быть она была немка, потому что все немки любят кофе, а может быть и не немка, а просто пила кофе для здоровья…

Это к делу не относится.

Я сейчас попрошу читателя вспомнить про жука-единорога, про того самого жука, что называл себя быковым племянником.

Он хорошо изучил привычки феи и знал, когда ее скорее всего можно застать дома.

Он именно пришел к ней как раз в то время, когда она сидела за кофеем.

Он пришел и сказал:

— Мое почтенье-с!

И фея приветствовала его совершенно также:

— Мое почтенье.

— А я к вам по делу, — начал жук, взглянул на фею исподлобья и проговорил:

— По очень-с важному делу.

— А что такое? — спросила фея.

— А видите…

И жук потупился.

Он, очевидно, боялся, как примет фея то, о чем собирался ее просить.

И он снова взглянул на нее исподлобья, потом поднял лапку и кашлянул в лапку.

Начал он издалека.

Он сказал:

— Скажите, госпожа фея, ведь, воробей — хорошая птица?

— Что ж, птица, как птица, — ответила фея, — не хуже, не лучше других…

— Так-с, — сказал жук, помолчал немного и продолжал:

— А синица?

— И синица тоже…

— А скажите, чем они питаются?

— Воробей, например, зерном.

— А еще чем?

— Еще насекомыми.

— Значит, нами?

— Вами…

— Так-с, — опять сказал жук…

— А, например, ласточка, — заметила фея, — так та исключительно насекомыми.

— Ест?

— Ну да…

— Гм… вот я и хотел попросить вас: сделайте меня ласточкой… То есть я сначала было думал насчет воробья, но как вы говорите листочка, то лучше ласточкой.

И он поднял на фею глаза и смотрел на нее совсем спокойно, как будто говорил с ней о самых обыкновенных вещах.

— Ах ты дурак, — сказала фея.

— Это-с как вам угодно, — заметил жук, — а уж вы не откажите.

— А тебе это зачем нужно? — теперь уже строго спросила фея…

— А как же-с, — заволновался жук, — вы сами посудите…

— Ну!

— Да ведь, вот я, например… Ищешь-ищешь иной раз пропитания, а все ничего подходящего нет, а как если бы я стал ласточкой и как я, значит, знаю все здешние урочища, где больше всего насекомых, то вот бы я как зажил…

— Стал бы своих клевать.

— Да уж какие это свои!

И жук махнул лапкой.

— Как какие?

— Да ежели бы я стал бы ласточка…

— Ну?

— Ну оно и выходит, какие же это свои: они насекомые, а я ласточка.

— Так ты, стало быть, хочешь своих бросить?..

Жук потупился.

— Отвечай! — крикнула фея.

Вместо ответа жук опустился на колени.

— Уж вы сделайте такую милость! — сказал он.

— Что?

— Сделайте меня ласточкой.

— Ах ты дурак, дурак, — заговорила фея, — да разве ты не видел. Как вашего старшину утащила сорока, а другого жука, которого я обратила в ворону, чуть было не задрал ястреб… Ведь, и ласточку все равно может задрать кто-нибудь,.. А главное — ты от своих хотел отступиться…

На глазах у нее навернулись слезы.

Она продолжала:

— Ведь, никогда еще, никогда, с тех пор, как стоит мир, ни одно животное не бросало своих и не нападало на своих.

Она задумалась и вдруг улыбнулась сквозь слезы.

— Впрочем, — сказала она, — ты говорил так потому, что ты пуп, и я думаю, никто из твоих товарищей никогда не заикнется даже о чем-нибудь подобном.

И должно быть и то этот жук-единорог был основательно глуп: несмотря на такой отпор со стороны феи, он не отказался от своей мысли — сделаться ласточкой.

Он посещал фею изо дня в день, и изо дня в день надоедал ей своими просьбами.

Так что фея под конец, чтобы избавиться от него, перебралась потихоньку в сторожку к садовнику.

Она и теперь там живет и рассказывает садовнику разные сказки и поет песни.

Хорошо живется с ней садовнику.

Он говорит, что она у него вместо канарейки.

Правда он этого не говорил никому на кухне: ни кучеру, ни кухарке, но не мог удержаться, чтобы не сообщить о своей радости кузнечику.

Только он просил его молчать…

И кузнечик до сих пор никому еще не проговорился, куда девалась фея…

Читателя может быть интересует, кто теперь живет в ее домике? В ее домике поселился именно этот самый кузнечик.

Он все продолжает писать свои ноты, и у него их накопился уже целый ворох.

И. А. Любич-Кошуров. В лопухах. С рисунками П. Ф. Яковлева. Издание 2-е. М.: Издание книжного склада Д. П. Ефимова. Типография А. П. Поплавского, 1913

Добавлено: 03-07-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*