В метель

Ред.: Соавтором перевода указан: Р. Рябинин. Каких либо сведений про переводчика не найдено. Будем признательны за любую информацию об авторе.

По заснеженным дорогам, в метель, тащились розвальни. Медсестра открыла глаза — направо виднелась деревня, откуда она недавно выехала. А к югу от этой деревни, на огромных просторах Орловской области, занесенных глубокими сугробами, среди обледенелых холмов и завьюженных ольшаников, всё еще шли бои.

Наши части стремились выбить гитлеровцев из занятых ими деревень. Наши должны были пробиться к станции З., пользуясь которой, противник мог подвозить продовольствие и боеприпасы, в то время как связь с нашими базами можно было поддерживать только после долгого и утомительного пути по занесенным снегом дорогам.

Бои шли в нескольких километрах. Ветер доносил сухой треск пулеметов и ухающие взрывы мин.

Медленно тащились розвальни по занесенному снегом полю. Запорошенная лошадь уносила их всё дальше. Вдоль обочины дороги вырастали порой то кустарник, то заросли высоких прошлогодних трав. Изредка виднелась труба, торчавшая на месте сожженной избы, подбитый танк, опрокинутая немецкая повозка. Но тут же налетал свирепый ветер, заметал всё в снежной пурге, и поле казалось пустыней, без конца и края.

Розвальнями правил свернувшийся в соломе Анупрас Жалгус, мужчина средних лет, крестьянин из Восточной Литвы. Долгие годы работал Анупрас батраком в помещичьих имениях, не раз сидел в тюрьме и лишь при советской власти получил несколько гектаров земли. Теперь, в армии, он подвозил продовольствие и боеприпасы. Сегодня его послали на передовую — за ранеными.

Он сидел, поджав под себя ноги в валенках, глубоко надвинув на уши баранью шапку. Иногда он бросал вожжи и пускал лошадь свободной рысцой, а сам пытался согреться, двигая руками, хлопая ими по плечам, — руки у него замерзли даже в рукавицах.

Девушка, лежавшая на соломе в розвальнях, слышала, как Анупрас понукал коня:

— Э-эий!.. Гнедко!.. Шевелись!

Лошадь бежала мерной мелкой рысцой. Иногда неожиданный порыв ветра заставлял ее останавливаться — она фыркала и мотала головой.

Девушка приподнималась в санях.

— Вы мне что-то сказали, дядя Анупрас?

— Ничего я тебе не говорил, девочка… Только подумал, не холодно ли тебе? Прикрыла бы ноги попоной, там есть…

— Нет, дядя Анупрас, мне не холодно.

— Ну, смотри! — Анупрас крикнул это, повернувшись против ветра, который относил его слова в поле. — Интеллигентная ты, гимназистка! Холода, наверное, боишься. На станции жила, там натоплено, тепло…

— Ничего, я уже ко всему притерпелась. . . — крикнула девушка, и ей стало смешно, что Анупрас заботится о том, чтобы она не замерзла и, вместе с тем, словно упрекает ее за интеллигентность.

— Дядя Анупрас, кто тебе сказал, что я интеллигентка? — смеясь и блестя темными глазами, казавшимися светлее от ветра и снега, крикнула девушка. — Ведь мы с тобой только сегодня встретились…

— Кто сказал, спрашиваешь? Это уж я сам сообразил. Не приходилось тебе, видно, ни ведер на коромысле таскать, ни со скотом да с конями управляться. На белом хлебе, наверно, выросла, — город там, театры всякие… Куда таким воевать!

— Что ты, дядя Анупрас, в самом деле! Серьезный человек, а такое говоришь… — смеясь, но уже начиная сердиться, ответила девушка. — Ну, да, училась в гимназии, так что же из этого? Знал бы ты только… Горя я в жизни хлебнула не меньше, чем другие… А сражаться пошла так же, как и ты: за нашу советскую Литву, за наш Советский Союз!.. А говоришь — гимназистка!

Дядя Анупрас не ответил. Придержав лошадь, он долго скручивал козью ножку. Еще дольше раскуривал ее, сгорбившись и отвернувшись от ветра. Наконец, закурив, он поднял голову и, разглядывая девушку из-под пушистых от снега бровей и сквозь заиндевелые ресницы, произнес:

— А ты, сорока, не сердись! Взбрело в голову, ну и сказал. Слово воробьем вылетает, волом обратно тащится.

Затем, повернувшись вправо, в сторону фронта, он долго вслушивался. Покачал головой, хлестнул лошадь кнутом.

— Эх, солдатики наши…

Они въехали на гору, и гул фронта стал еще отчетливее.

После долгого молчания Анупрас снова заговорил:

— Лошадь мне, понимаешь, жалко… Она мне, словно родная! Всю жизнь я при лошадях прожил… Это, когда еще мы до фронта-то доберемся!.. А корм какой, спроси? Разве видит сейчас конь овес, сено — ну, как полагается коню? Я и говорю начснабу: овса надобно, товарищ! А он: сам, говорит, постарайся, — базы-то ведь далеко, как оттуда доставишь? Ну, я вчера свой хлеб в деревне выменял, получил несколько гарнцев овса. Поела лошадка, да ведь много ли это для нее? На один зуб! Вот если бы мне где-нибудь табачком разжиться — мне один человек в деревне обещал…

Анупрас замолчал. Девушка лежала на соломе, подперев локтем голову. От легкого покачивания розвальней и равномерного стука копыт ее клонило ко сну.

Она вспоминала далекую Литву, маленький городок, пересеченный рекой, вспомнила огромный сад с солнечными дорожками, со столетними липовыми аллеями, темнохвойными елями, со старыми обомшелыми скамейками, с прудом, затянутым зеленой тиной.

В этот сад выходили окна гимназии. В просторных комнатах с потемневшей позолотой карнизов, с высокими белыми дверями, всегда был прохладный полумрак. Ей было здесь холодно даже летом. И только после обеда, во время перерыва, она играла вместе с подругами на светлой солнечной площадке. И всегда, — так помнилось ей, — всегда хотелось есть!

Почему вспомнились ей теперь этот городок и сад? Наверное потому, что Анупрас сказал о гимназии.

«Кровь и слезы, кровь и слезы»… — вспомнились ей слова, где-то прочитанные. — «Почему кровь и слезы?»

Она внезапно почувствовала страшное утомление. Уже три ночи она не спала. В деревню, где стоял их медсанбат, непрерывно двигались розвальни с ранеными. Вместе с другой медсестрой, Ольгой, девушка выносила раненых. Пока хватало места, их укладывали на полу в избах. Когда места больше не стало, раненых стали укладывать в разрушенных хлевах. Сжав зубы, раненые молчали. Один из них, с черными курчавыми волосами, всю ночь скрипел зубами от боли.

Помещение, наскоро оборудованное в деревенской избе, освещено карбитной лампой. Стоит удушливый запах карболки и лекарств, тяжелый запах крови. Парни, давно не бритые, с глубоко запавшими глазами. Сквозь бинты на головах, лицах, ногах, руках просачиваются алые пятна крови. Но самое ужасное в том, что бойцы не стонут. Они только бредят, лихорадочными глазами оглядывая помещение, пристально вглядываясь в яркое пламя белой лампы. Нельзя понять произносимые ими слова, — лишь изредка они более внятно говорят о Литве, о близких, о детях, о родной реке, о саде и пашнях. Они бредят, всю ночь не спуская глаз с ослепительного язычка пламени. Белые халаты медсестер и санитарок наверно напоминают им цветущие вишни их родины, а яркий огонь лампы кажется одним из тех костров, которые они зажигали в далеком беззаботном детстве. Они не стонут, — они только бредят. И, поднося к запекшимся губам стакан с холодной водой, страшно слушать этот бред.

— Фашисты… Еще одного фашиста…

— Кровь они нашу пьют… Как воду…

— Пить, сестрица, пить!

— За Литву… За нашу Литву, за Советский Союз…

Девушка вдруг открыла глаза. «За Литву? Да, за Литву, за Советский Союз»…

В сознании то вспыхивали, то гасли неясные искры мыслей.

Розвальни остановились. По дороге, сквозь метель и вьюгу, шли двое бойцов. У одного была перевязана голова, у другого — рука. Боец, раненный в голову, держался за товарища. Они шли, тяжело ступая, едва вытаскивая ноги из сугробов.

— Прямо идите, братцы, всё прямо! — Анупрас показывал кнутовищем куда-то во мглу. — Пройдете мимо церкви — сворачивайте направо. А там, за горкой, будет деревня, вот уж вы и дома, в медсанбате… Там уж всё сделают, что полагается: перевяжут, уложат, чаем напоят. Доктора у нас старательные, они уж вас не оставят, будьте спокойны!

Заиндевевшие, засыпанные снежной пылью, раненые скоро исчезли позади розвальней.

Вечерние сумерки окутывали мраком холмы, заросли кустарника, сожженные деревни.

— Ты в первый раз на передовой? — спросил девушку Анупрас.

— В первый раз. Я всё время в деревне работала, около раненых…

— Не боишься?

— А ты?

— Хэ! — не то засмеялся, не то прикрикнул Анупрас на лошадь. — Я — старый волк, меня не запугаешь. Я ведь еще прошлую войну помню: над нашим имением летела немецкая шрапнель. Старухе Лауките осколок в ногу угодил. Так она, горькая, на всю жизнь калекой и осталась — на одной ноге, как аист! Высокая такая старушка, худая… Да, повидал я крови немало!

«Кровь и слезы… кровь и слезы»… — снова подумала девушка. Ее пронизала холодная дрожь, — за холмом их опять прохватило порывом леденящего ветра.

— А гимназию ты все-таки кончила? — вдруг снова вспомнил Анупрас предшествующий разговор.

— Окончила. Перед самой войной.

— Хорошо тебе — учёная!

— Если бы не война, я бы в педагогический институт поступила. Очень мне хотелось учительницей быть!

— В учительницы собиралась? Значит, Гитлер тебе дорогу загородил. Как всем… — сказал Анупрас. — Из-за него, окаянного, люди страдают, верно?

— Конечно!

— Учительницей, говоришь, хотела быть… А что ж? Хорошее ремесло — светлое. А вот я, как был неграмотный мужик, так и остался — как ночь, темный! Весь век на господ батрачил. Стыд сказать, имя и фамилию только недавно, при советской власти, подписывать научился! А уж книги читать, письмо написать — об этом я даже и не мечтаю. Газету прочитать не могу…

Девушке стало жаль этого пожилого человека. Он сидел, весь съежившись, и в голосе его звучала печаль о том, что путь к свету всю жизнь был для него отрезан, закрыт.

— Учёная, значит… — снова задумчиво повторил Анупрас. — Ну, а как по-твоему, разобьем мы немца?

— А как же иначе, дядя Анупрас? Наше дело правое, мы победим. Вернемся еще домой, в нашу Литву!

— Это точно, правда на нашей стороне! — помолчав, подтвердил Анупрас. — Наша правда! — повторил он опять. — А все-таки он, дьявол этот, крепкий! Как железный орех! Не зубами его грызть, а топором колоть. Но я все-таки думаю: расколем мы его, непременно!

— Гитлера?

— А то кого же, как не его? Я всю жизнь говорил: темный мы народ, рабочие Литвы, безграмотный, но все-таки мы господ и помещиков сбросим! И что же? Так оно и вышло, — сбросили! И теперь я думаю: разобьем мы фашистов. Не может того быть, чтоб они нас осилили и хуже, чем с собаками, с нами обращались!

— Конечно, дядя Анупрас! Не может быть, чтобы фашисты нас осилили. С нами товарищ Сталин, с нами весь Советский Союз…

— Знаешь, что, девушка? Есть у меня к тебе просьба… — Ты учёная, тебе это не трудно будет. Дам я тебе адрес, — а ты моей семье письмецо напиши. Жена моя с сынишкой — в Куйбышеве, эвакуировали их туда. Восемь лет сынишке стукнуло, в школу ходит. Письма мне пишет! А ты напиши ему, что, мол, отец твой хорошо с фашистами сражается. Обо всем напиши, не стесняйся: и про то, как мы сегодня с тобой на передовую за ранеными ездили, и про фашистов, и что разобьем мы их обязательно! Всё, как есть, опиши. И еще — чтоб он, сынок мой, Литву не забывал! Я тебе за это, девушка, такое спасибо скажу!

— Хорошо, дядя Анупрас, обязательно! Завтра же напишу…

— Адрес их при мне, в кошельке с собой ношу. Ведь такая это радость — от сына письмо!

Теперь уже совсем стемнело. Ветер во мраке швырялся охапками снега.

— Левой стороны держись! Левой! — кричал закутанный в плащ-палатку регулировщик, стоя среди сугробов на скрещении дорог. С поля боя тянулись розвальни с ранеными.

Теперь Анупрас и девушка ехали против ветра.

Ветер доносил с поля боя грохот орудий. Из-за холма, где чернели какие-то заросли, поднимались в небо ракеты и тонкие светящиеся нити трассирующих пуль. Нити эти раскидывались по небу, рвались, скрещивались. Описав дугу, они падали где-то за холмом. Слева доносился стук пулеметов, словно кто-то невидимый с лихорадочной поспешностью вколачивал молотком гвозди в стену.

Другой регулировщик, взмахнув на миг светящимся карманным фонариком, указал им рукой направление: ехать прямо. Лошадь бежала всё той же легкой рысцой туда, откуда, усиливаясь и нарастая, приближался страшный гул и грохот фронта.

— Вы за ранеными? — послышался чей-то глухой, простуженный голос. Ветер тотчас же унес его слова куда-то во тьму.

— Да, мы из медсанбата. Я медсестра.

— В первый раз едете?

— В первый.

— И не боитесь?

— Не говорите глупости! — обиделась девушка. — Кто теперь об этом думает?

— Ну не сердитесь. Поезжайте туда, за холм. Там — наши. Недавно кончился немецкий обстрел, есть раненые.

Лошадь снова побежала вперед.

Перевалив за холм, они еще отчетливее увидели поле боя — оно было освещено отблесками пожара: слева горела деревня. Непрерывно, сквозь метель, взвивались ракеты, озарявшие необозримые поля. Где-то вдали, в непроницаемом ночном мраке, двигались яркие точки, огненные нити трассирующих пуль. Но Анупрас и девушка были почти спокойны. Изо всех сил напрягая зрение, они искали людей, которые могли бы направить их туда, где лежали раненые.

— Сюда, сюда! — раздались голоса впереди. И лошадь сама пошла на эти крики.

Между тем утихший было минометный огонь неприятеля возобновился с новой силой. Фашисты из своих окопов, должно быть, увидели двигающиеся розвальни. И сейчас же над головами ехавших завыла мина, она разорвалась за розвальнями. Рядом с ними с грозным воем разорвалась другая. В блеснувшей на миг вспышке света девушка заметила, что Анупрас упал и выпустил из рук вожжи.

— Дядя Анупрас… Дядя Анупрас!.. — кричала она в ужасе. Спина ее покрылась испариной, руки задрожали. — Дядя Анупрас, что с вами?

Странно согнувшись и поникнув головой, Анупрас лежал в розвальнях на соломе. Пытаясь поднять, девушка обняла его за голову. Шапка его была пробита, из груди доносилось хрипение. Лицо и голова Анупраса были залиты липкой кровью.

Мины, шипя, падали в снег. Иные не взрывались. Другие разрывались с резким воем, вспыхивая ярким пламенем, вырывая в земле воронки, вздымая снег. Девушка схватила вожжи и погнала лошадь вперед.

Теперь мины падали позади розвальней. Девушка почувствовала, что по руке ее течет кровь. Она крепко перевязала пальцы мокрым носовым платком и стянула узел зубами. В свете ракет она увидела — двигались по снегу какие-то тени.

Это были раненые. Иные из них делали попытки встать на ноги, другие лежали. Увидев розвальни, они поняли, что это — помощь, что за ними приехали.

— Товарищи! — кричала девушка. — Товарищи, я за вами! Я увезу вас всех.

Нагибаясь и напрягая все силы, она приподнимала раненых, тащила их по мягкому снегу и укладывала в розвальни. Где-то впереди затрещал пулемет. Где-то недалеко пронесся рой пуль, взрывая снег.

Но девушка ни на что не обращала внимания. Она помнила только одно: она должна увезти как можно больше раненых бойцов. Быстро и ловко работая, она вскоре согрелась, раскраснелась.

Если бы в эту минуту ее увидали подруги по гимназии, они сразу узнали бы ее: это была та же бойкая, энергичная девушка, тот же самоотверженный товарищ, которого нельзя было не уважать, не любить.

Убедившись в том, что Анупрас мертв, она положила его на край розвальней, вскочила в сани и, схватив вожжи, повернула в обратный путь.

Бойцы видели издали в отсветах пожара, как смелая девушка, спасая раненых товарищей, торопилась вывезти их из опасной зоны. Позднее они рассказывали, что лицо девушки в свете ракет и взрывающихся мин было удивительно прекрасно. Шапка слетела с ее головы, ветер развевал волосы.

Стоя во весь рост, она гнала лошадь под разрывами мин, под свист пуль.

По словам бойцов, она предстала перед ними не как обыкновенная девушка, а как сказочное существо. Лихорадочным глазам бойцов, лежавших на снегу, она показалась чудесным видением.

Вскоре розвальни с девушкой и ранеными исчезли за холмом, скрылись в бесновании метели.

Имени этой девушки бойцы не узнали никогда…

1943

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 11-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*