В тумане (В тумане не видать ни лодки, ни пловцов…)

      (1883)

  I.

В тумане не видать ни лодки, ни пловцов,
Лишь слышно — чья-то песнь несется по теченью;
В созвучьи радостном двух юных голосов
Любовь счастливая, закутанная тенью,
Плывет… Куда плывет? — Не все ли мне равно!
Недвижно я стою, тем голосам внимая,
Иные песни, ночь и счастье вспоминая,
В ином течении уплывшие давно.

  II.

И далеко назад меня влечет мечтанье:
Мне снится — я дитя: кругом меня цветы,
Густой зеленый сад, крик птиц и пчел жужжанье;
Я вижу нянины знакомые черты —
Худая, старая, с седыми волосами,
В чепце, с чулком в руках бредет она за мной;
То поведет вокруг заботливо глазами,
То соберет чулок привычною рукой
И спицы выдернет, и петли сосчитает,
И снова на ходу работу продолжает.
А я… мне весело, мне жарко, я устал!
Устал от радости, устал от впечатлений,
От бабочек, от пчел, от запаха сирени…
Я только что весь сад дозором обежал
И на траве ложусь… Садится няня рядом.
Листва прозрачная трепещет надо мной;
Я сквозь нее в лазурь гляжу прилежным взглядом,
Слежу с закинутой на землю головой,
Как белых облаков плывет по небу стая,
Меняя образы, сгущаяся и тая.
И вот мне видится в тех белых облаках
Головка девочки, вся в кудрях золотистых,
Улыбка милая, на розовых устах…
Мне эта девочка знакома: часто с нею
Играем мы в саду… бежим… но я не смею
Ее ловить… Она-ж, вдруг обратись ко мне,
Руками быстрыми берет меня за плечи
И шепчет на ухо ласкательные речи.
Теперь, в таинственно волшебном полусне
Я вижу в вышине и кудри золотые,
И детское лицо, и очи голубые;
Мечтанья смутные плывут в уме моем,
Плывут, как облаков небесных отраженье;
Мне что-то говорить на языке чужом,
Стараюсь я понять их тайное значенье,
Они зовут меня с собой, куда-то вдаль,
Куда? — Не ведаю! — и сердце замирает,
И взор все дальше в глубь лазури проникает;
Но скрылись облака, чиста лазурь — и жаль
Мне этих облаков кудрявых, беззаботных,
И жаль мне этих грез крылатых, мимолетных!

А пышный сад молчит торжественно кругом,
Не свищет иволга в вершине липы темной,
Умолк весь Божий мир, все дремлет в неге томной
И няня старая с морщинистым лицом
Сидит… насупилась, не вымолвить ни слова
И также задремать над спицами готова.
Безмолвие и блеск, и зной со всех сторон;
Младенческой любви неясные порывы,
Каких-то подвигов далекие призывы —
Какой счастливый бред, какой волшебный сон!
На дальнем рубеже в безбрежном море света,
Где детство, потонув, исчезнуло из глаз,
Один воскресший миг сверкнул лучом привета,
Сверкнул — и с тихою улыбкою погас!

  III.

И новое встает передо мной виденье:
Я вишу, убранный цветами. пестрый бал;
Красавиц юных рой в лучах и отраженье
Бесчисленных огней и блещущих зеркал.
Но я средь них одну лишь вижу, за одною
Слежу томительно и взором, и душою…
В ней — вся моя любовь, в ней — все мои мечты!
Года прошли с тех пор, как детские черты
Кудрявой девочки мне врезалися в очи,
Их нежной прелестью я бредил дни и ночи —
И, вот, они опять знакомою красой,
Неотразимые, сияют предо мной!
Но уж не детский лик, безоблачный и ясный,
А образ женщины, задумчивый, прекрасный
Живить в моей душе мучительный недуг.
Теперь не подбежит она ко мне, играя;
Лишь взглянет… и в толпе, далекая, чужая,
Пройдет!.. за нею вслед седой бредет супруг!..
Но цепью тайною мы связаны незримо:
С тревогой предо мной она проходить мимо;
Ей сердце говорить, как я смущен и рад,
Когда, хоть издали, ее безмолвный взгляд,
Невольно обратись, в толпе меня заметит,
И остановится, и душу мне осветит
Сияньем ласковым и тихим, словно луч
Ночного месяца сквозь сумрак легких туч.
Она грустна; в лице немая тень печали
Стоит, как облачко среди небесной дали
И не слетает прочь. Напрасно блещет зал
Огнями яркими! Напрасно людный бал
Волнуется под гром веселья и музыки!
Весь этот дальний шум движенье, смех и клики
Смиряются, молчат в той ясной глубине,
Откуда взор ее печально светит мне.
И не понять толпе веселой и беспечной
Немую жалобу тоски ее сердечной:
Лишь я… да старый муж, следим за ней вдвоем;
Мы каждый взор ее, мы каждый вздох поймем.
Они душевных струн украдкой в нас коснутся —
Какими-ж стонами те струны отзовутся? —
Бог весть! — Ведь, может быть, равно волнуют кровь
И ревность старая, и первая любовь.

  IV.

Я вижу тот же лик, но уж не в блеске бала.
Кругом безлюдье, мрак… На утлом челноке
Под синей дымкою ночного покрывала
При свете кротких звезд плывем мы по реке.
Сады задумчиво теснятся над водами.
Огни по берегу мелькают там и сям;
Далеко позади осталися за нами
Немолчный гром езды, и топот по мостам,
И пестрые толпы людей, и жизнь столицы
С ее томительно-недужной суетой.
Каким-то волшебством раскрылась дверь темницы,
И понеслися мы, как вольные две птицы,
В порыве удали и страсти молодой.
Что нас заутра ждет! Ценой какого горя
Нам суждено купить блаженства краткий час?
Мы ведать не хотим… река уносить нас
В загадочный простор, в туман ночного моря.
Мы жадно слушаем, объяты чуткой тьмой,
Как струйка быстрых вод лепечет за кормой —
И думается нам в полночном заблужденье,
Что в новый, чудный мир уносить нас теченье,
Поспешно позади наш заливая след,
Что миновали дни томленья и печали,
Что счастие нас ждет в просторе смутной дали,
И что к минувшему уже возврата нет!
A месяц между тем встает над взморьем сонным.
Сверкая, движется без волн равнина вод.
Вдали, — одетые туманом озаренным —
Чуть видны берега; все тихо; ночь плывет
Прозрачным сумраком меж небом и водами;
А мы друг другу лишь внимаем и молчим…
Словами бледными, ненужными словами
Немую песнь любви прервать мы не хотим.
Без звуков песнь слышна, без слов она понятна,
Ее ни заглушить нельзя, ни превозмочь;
Рожденная в душе, свободно, безвозвратно,
Она, крылатая, летит в немую ночь;
Скользить по глади вод под лунными лучами,
Объемлет дальний круг туманных берегов,
С земли несется в высь, дрожит под небесами
И тонет в голубой отчизне звезд и снов!
И беззаботные над дремлющею бездной,
Забыв минувшие и будущие дни,
Уединенные в чертоге ночи звездной,
Мы дышим, мы живем, мы царствуем одни!

Но, чу!… Как бы извне, из мира нам чужого
Какой-то странный шум, какой-то мерный стук,
Как поступь злой судьбы средь сумрака ночного,
Нарушив тишину, доносится нам вдруг.
То весел по воде тяжелые удары,
То плеск за нами вслед стремящейся ладьи —
И умер в дрогнувших сердцах напев любви,
Как в порванных струнах смолкает звон гитары.
Ладья к нам близится… В ладье ревнивец старый,
От блеска лунного угрюмо отвратясь,
Недвижным призраком стоит — и видит нас!
Он видит — и в глаза с враждой непримиримой
Нам пристально глядит, презрителен и нем…
И мы очнулися от грезь… Но мимо, мимо!
Забыть то в миг нельзя, но воскрешать… зачем?

  V.

Я помню краткое, последнее свиданье,
Прерывистую речь, недвижный, грустный взор;
В нем виделось любви прощальное мерцанье,
Развязки роковой покорное признанье,
Безумству краткому конечный приговор!
Давно-ль та ночь была? Давно-ль та песнь звучала
Победной радостью? — но горечи полно,
Раздумье бледное теперь нам отвечало:
                                                                        Давно!
Ужель всему конец? Ужель пред злою силой, —
Слепой — как смерти мрак, случайной — как волна —
Должна смириться страсть? — сознанье говорило:
                                                                        Должна!
И, как дитя, упав пред милой на колени
Я плакал, я молил: бежим в далекий край!
Но взор ее твердил на все мольбы и пени:
                                                                        Прощай!
И мы рассталися… И долго, как в пустыне
По свету, одинок, блуждал я… Вешний сон
Безвременно померк, угас… Зачем же ныне
Сквозь сумрак и туман мне вновь явился он?
Зачем в груди моей так больно и так сладко
Вдруг сердце сжалося, услышав песнь любви,
И с тайным трепетом я в тьме слежу украдкой
Неуловимый бег невидимой ладьи?

Сочинения графа А. Голенищева-Кутузова. Том второй. СПб.: Типография А. С. Суворина, стр. 197-206, 1894

Добавлено: 17-07-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*